— Я ему сказала: «Выкуси!» — призналась Луиза присутствующим. — Ну и средний палец, кажется, показала. У меня словно затмение нашло. Но если бы я не заявилась, он выкинул бы все подряд, даже мамины и папины вещи.

Луиза посмотрела вниз на смятые свидетельства о смерти, торчащие из её сумочки. Краем глаза она наблюдала за кузинами, Констанс и Мерси, их матерью, тётей Гейл, и, наконец, матерью тёти Гейл — тётей Хани. Она ждала, пока они вынесут свой приговор.

— Конченый отморозок, — заявила Констанс.

— Выбирай выражения, — предостерегла тётя Гейл.

Все ждали, что скажет тётя Хани. Она пережила весь свой век и не собиралась сдавать позиции. До сих пор красилась в блондинку и каждое утро накладывала полный макияж. На каждом пальце красовалось по кольцу, хотя ей приходилось смазывать опухшие суставы вазелином, чтобы надеть их.

— Это мой дом, — отрезала тётя Хани, — и я не хочу слышать слово «отморозок», когда на самом деле имеют в виду «придурок». И тебя это тоже касается, Гейл. Говорите что думаете или проваливайте.

— Марк — конченый придурок, — поправилась Констанс.

Спорить никто не стал. Луиза попыталась расслабиться. Ей была ненавистна сама мысль об утрате контроля, но, может, она и правда перегнула палку? Тётя Хани тяжело вздохнула.

— А ведь он был таким талантом, — произнесла она.

Луиза вспомнила школьные спектакли Марка. Был он талантлив или нет — вопрос спорный, но выходил на сцену постоянно. Мать была вне себя от счастья, что Марк, как и она сама, увлекся театром. Она репетировала с ним, когда тот получил роль Простачка в «Белоснежке и семи гномах», хотя у Простачка вообще не было слов. Она не пропустила ни одного показа и постоянно давала советы. Всей семье приходилось наряжаться на его премьеры так, словно их ждал светский раут.

— Он покатился по наклонной, как только бросил Бостонский университет, — заметила Мерси. — Одна моя знакомая говорила, что в БУ только и делают, что бухают и торчат.

— Я знаю, что такое наркотики, — отозвалась тётя Гейл, худая и костлявая. Она сидела на самом краю стула, словно цапля, сложив руки на коленях. На её черном свитере золотом было вышито «Слава Ему».

— Неужели мама сидит на наркоте? — спросила Констанс с наигранным ужасом.

— Если у кого-то есть наркотики, делитесь! — рявкнула тётя Хани.

Мерси и Констанс расхохотались вместе с бабушкой. Тётя Гейл нахмурилась. У всех у них были одинаковые тяжелые челюсти и острые подбородки, точно как у матери Луизы, одинаковое изящное телосложение (кроме Констанс — и в кого она такая уродилась?) и одинаковое чувство юмора. Луиза опасалась, что без мамы все станет чужим, но семья есть семья.

— Пойду за вином, — сказала Мерси, поднимаясь. — Кому еще?

— Мне, — откликнулась тётя Хани.

— Только чуть-чуть, — предупредила тётя Гейл, показав пальцами щепотку.

Мерси ушла на кухню.

Это дарило хоть какое-то чувство привычности. В Сан-Франциско люди с неохотой открывали бутылку вина на посиделках и всегда держали напоготове безалкогольные напитки. Здесь же разумелось само собой: едва ты садишься за стол, тебе наливают. И Луиза была за это благодарна. Ей нужно было выпить, чтобы заглушить липкое ощущение, будто мать сейчас войдет в парадную дверь.

В детстве они с кузинами проводили каждое лето в пляжном домике тёти Хани, но вернувшись сюда спустя два года, Луиза видела каждое пятно на ковре и понимала, насколько дом нуждается в покраске. Кожа на шее и подбородке тёти Хани обвисла. Руки тёти Гейл смахивали на пучки хвороста, перетянутые синими венами. У кузин залегли лучики морщин вокруг глаз, а шея Мерси стала точеной и жилистой — в точности такой, какую Луиза видела у себя в зеркале. Констанс же, напротив, вымахала под метр восемьдесят и выглядела сбитой и кряжистой, словно любительница трактирных драк.

— Луиза, — окликнула её тётя Хани, щелкнув пальцами, чтобы привлечь внимание. — Какой номер у твоего брата?

— У меня есть номер Марка, Мим, — опередила её Констанс.

— Набери и дай мне, — рявкнула тётя Хани, указывая на радиотелефон, лежавший на огромном буфете возле кухонной двери.

— Не надо, — вмешалась Луиза. — Все в порядке.

— Ничего не в порядке! — отрезала тётя Хани, пока Констанс брала трубку. — Единственный ребенок моей сестры...

— Не считая Фредди, — вставила тётя Гейл.

— ...не считая Фредди, — поправилась тётя Хани, — умер. Мне плевать, если вы больше слова друг другу не скажете, но на этой неделе вы оба будете вести себя прилично! Нам нужно столько всего обсудить, так что пусть притащит сюда свою задницу и участвует в разговоре.

Мысль о том, что придется оказаться в одной комнате с Марком сразу после их скандала, вызвала у Луизы тошнотворное головокружение, но спорить с тётей Хани было бесполезно. Луиза лишь беспомощно наблюдала, как Констанс набрала номер и вложила трубку в сухую ладонь тёти Хани. Та прижала её к уху и долго слушала гудки.

— И почему твой брат такой придурок? — тихо спросила Констанс у Луизы, отчего той стало чуточку легче.

— Марк! — громко рявкнула тётя Хани. — И правильно, лучше отвечай, когда я звоню... И не пытайся мне зубы заговаривать! Слушай... Слушай меня! Твоя сестра сидит прямо напротив... Мне плевать... Мне глубоко плевать! Садись в машину и дуй сюда, нам надо спланировать их похороны... Ты ничего не спланировал... Ты сделаешь это, разве что тебе придется сперва выбросить мой труп в океан... Марк? Марк! Марк! Живо сюда.

Она бросила трубку.

— Едет, — сообщила она.

— Не понимаю, почему он ведет себя как младенец, — процедила Констанс.

— Потому что он и есть младенец, — отозывалась Мерси, возвращаясь из кухни с бутылкой вина и стопкой стаканов для холодного чая. — Ему тридцать семь лет, а он все еще батрачит в баре.

— И кто вообще придумал развеять прах родителей по пляжу? — возмутилась Констанс. — Там же люди купаются!

Мерси принялась щедро наливать вино, нацеливаясь далеко за середину стакана.

— Дети туда ссут! — гаркнула тётя Хани. — Рыбы! Собаки! Это же сплошной унитаз!

— Мама! — вскрикнула тётя Гейл с глубочайшим праведным гневом.

Тётя Хани шумно втянула носом воздух и выдохнула.

— Одно благо во всем этом кошмаре — твоя мама наконец-то снова с Фредди, — произнесла она.

— Аминь, — отозывалась тётя Гейл.

Все молча пригубили вина.

Дядя Фредди был братом матери Луизы. В пять лет он наступил босиком на ржавый гвоздь, подхватил столбняк и умер. Матери тогда было семь, и из-за дяди Фредди Марку и Луизе ни разу в жизни не разрешали ходить босиком. Даже на пляже мать заставляла их надевать кеды. Даже в воде.

— Вот он был чудесным ребенком, — вздохнула тётя Хани. — Душа нараспашку, да и умница — о-о! В свои пять лет он был сообразительнее любого в этой комнате, а уж красивый какой — Господи пресвятой. В роду Кэннонов мальчики всегда получались на заглядение. А девочкам приходится довольствоваться тем, что есть.

— Спасибо, Мим, — сыронизировала Мерси.

— Покажи я вам снимок Фредди, вы бы согласились, — отрезала тётя Хани.

Луиза слишком хорошо знала, каково это — расти в тени младшего брата, перетягивающего на себя все внимание. Ей всегда казалось, что это должно было сблизить её с матерью, но стоило завести разговор о Фредди, как мать тут же переводила тему.

— Кто пишет некролог? — спросила тётя Хани. — В газете придется заплатить, если хотите что-то большее, чем крошечная плашка, которую и без лупы не разглядишь.

— Что произошло в ту ночь, когда умерли мои родители? — спросила Луиза тётю Хани.

Все уставились на тётю Хани в ожидании ответа.

— Расковыривать старое не поможет, — отмахнулась она, откидываясь на спинку кресла.

— Мне поможет, — настояла Луиза. — Я сегодня была у дома. Они бросили сумочку на столе, телевизор орал, папина трость валялась на полу — они спешили так, словно спасались бегством. Что случилось?

— Тебе не нужно об этом думать, — произнесла тётя Хани.

В семье матери тема смерти находилась под строжайшим табу. Поговаривали, что после гибели дяди Фредди бабушка Луизы раздала все его игрушки и одежду, сожгла фотографии и взяла со всех клятву никогда больше не произносить его имени. Она заявила, что не сможет вырастить одну дочь, если будет оплакивать другого ребенка. По словам тёти Хани, только после смерти бабушки кто-то вообще решился признать, что Фредди существовал. Луиза не желала жить в такой лжи.

— Я должна знать, — не отступала она.

— Ей нужно поставить точку, — поддержала Мерси.

— Мим, — предостерегающе произнесла Констанс.

— Все, что мне известно, — сдалась тётя Хани, чувствуя, что оказалась в меньшинстве, — это то, что твоя мама позвонила мне в среду вечером в абсолютной панике. Сказала, что ей срочно нужно везти твоего отца в больницу, потому что у него какой-то приступ.

— Какой приступ? — уточнила Луиза.

— Всё, что я разобрала через ее истерику — что у твоего отца приступ и что она не может ждать скорую. Я твердила ей: «Нэнси, на улице ливень стеной, тебе нельзя за руль! Набери 911!».

— Снова лодыжка? — спросила Луиза.

— Кажется, она сказала «приступ», — засомневалась на мгновение тётя Хани. — Жаль, что я не настояла на скорой.

— Мим, — сказала Мерси, — с человеком в таком состоянии бесполезно спорить. Особенно с тётей Нэнси.

— А потом позвонил твой брат и сказал, что они попали в аварию, — продолжила тётя Хани.

— Он передал что-нибудь из того, что рассказала полиция? — спросила Луиза.

— Только сам факт, — ответила тётя Хани. — И больше ничего.

В гостиной воцарилась тишина.

— Что делаем с цветами? — спросила тётя Гейл.

— Не знаю, — отозывалась Луиза, заставляя себя переключиться на цветы.

— Им бы понравились гладиолусы, — убежденно заявила тётя Хани. — Правда, Гейл?

— Белые лилии, — поправила тётя Гейл. — Я поговорю с Робертом Уилером. Он делал композиции на похороны Мэри Эммы Каннингем, те самые, с декоративными ананасиками.

Они завели разговор о цветах, некрологах и списках оповещения. Попивая вино в окружении этих громких, уверенных женщин, взявших хлопоты на себя, Луиза почувствовала себя маленькой и защищенной. Ее восхищала легкость, с которой они общались, их бесхитростное единение, то, насколько они отличались от них с Марком.

— Вы собираетесь продавать дом? — выбила её из раздумий Мерси.

— Мерси! — ахнула тётя Гейл.

— Да об этом все вокруг говорить будут, — пожала плечами Мерси. — Цены на недвижимость тут взлетели до небес. Мим могла бы загнать этот участок за миллион без лишней пыли.

— Не гоже копить земные блага, — наставительно произнесла тётя Гейл.

— Я не собираюсь продавать этот дом, и Луиза тоже! — отрезала тётя Хани.

— Это её дом, — возразила Констанс.

— Моя сестра в гробу перевернется, — заявила тётя Хани.

— Я приехала всего на две недели, — попыталась погасить спор Луиза. — Сначала я просто разберу вещи, а там видно будет.

— Твоя мать выросла в этом доме, — отчеканила тётя Хани. — Эта земля принадлежала твоему деду еще тогда, когда Старый Маунт-Плезант был голым полем.

— Тебе помочь с этим? — спросила Мерси, повернувшись к Луизе. И Луиза так и не поняла, была ли это искренняя предложение или дань семейному этикету.

— Все в порядке, — сказала Луиза. — Там правда не так уж много барахла. Но спасибо.

— Если что — только скажи, — кивнула Мерси.

— И не отдавай Марку ни цента, — бросила Констанс.

— Да не продает она его! — рявкнула тётя Хани.

— Проще всего продать, — вздохнула Мерси. — Деньги поделить куда проще, чем дом. Я видела слишком много семей, перегрызшихся из-за наследства.

— Продашь дом, и кто-нибудь тут же его снесет, чтобы отгрохать уродливую домину, — бросила тётя Хани Луизе. — Ты этого хочешь для места, где выросла?

— Сначала нужно взглянуть на завещания, — попыталась перевести тему Луиза.

— Старый район уходит в прошлое, — попробовала объяснить Мерси. — Дома застраиваются, нравится нам это или нет.

— Моя сестра хотела, чтобы эта земля осталась в семье, — чеканила тётя Хани.

— Потому что она будет только дорожать, — парировала Мерси. — Им стоит продать сейчас, пока пузырь не лопнул.

— Не время для таких разговоров, девочки! — призвала к порядку тётя Гейл. — Их тела еще даже земле не преданы.

Констанс выпрямилась.

— Марк пришел, — сказала она.

Все умолкли и уставились на крыльцо. Тяжелые шаги заставили дрожать деревянные ступени. Луиза оказалась абсолютно не готова. Ей не хотелось видеть его так скоро. Она залпом осушила полстакана вина. Стало чуточку легче. Сетчатая дверь распахнулась, и на пороге возник силуэт Марка. Луиза попыталась взять себя в руки. Он постучал по дверному косяку уже одновременно с тем, как вошел.

— Привет, народ, — буркнул он.

— Ой, кто пришел! — расплылась в улыбке Мерси и кинулась обнимать его.

Тётя Гейл и Констанс последовали её примеру. Луизу поразила эта способность мгновенно переключать эмоции.

— Твоя мама была таким светлым человеком, — сказала тётя Гейл, целуя его в щеку. — Вечно в делах, вечно на ногах. Её кукольная миссия была не по мне, но ей подходила. А твой отец был просто святым.

Луиза была благодарна кузинам за то, что они приняли его с теплом, сбили с него спесь и дали ей передышку. Они усадили Марка в общий круг, и тот нагнулся, чтобы клюнуть тётю Хани в щеку.

— Опоздал, — проворчала она.

Марк кивнул Луизе. Она кивнула в ответ. Он завалился на диван, на место Мерси.

— Вина будешь? — спросила Мерси.

— И побольше, — ответил Марк.

Мерси налила. Протягивая руку за стаканом на кофейном столике, Марк зацепился взглядом за смятые свидетельства о смерти, торчавшие из сумки Луизы. Луиза заметила, как он на мгновение замер, а затем усадился поудобнее и сделал внушительный глоток. Она решила не тянуть резину.

— Нам нужно обсудить произошедшее, — сказала она.

Тётя Хани тут же вмешалась.

— Много болтаешь, — отрезала она и повернулась к Марку. — А теперь слушай меня внимательно, парень: вы не будете выбрасывать родителей в море.

Марк снова приложился к стакану. Все следили за тем, как качается его кадык. Когда он опустил стакан, пыл из него, казалось, полностью вышел.

— Я не Луиза, — сказал он. — Не собираюсь со всеми воевать.

— Ваши родители будут отпеты в пресвитерианской церкви Маунт-Плезанта, как того хотела твоя мать, — произнесла тётя Хани. — Ее похоронят в Стуре рядом с братом и родителями, а потом мы устроим поминки здесь.

— Пышные похороны помогают пережить горе, — вставила тётя Гейл.

— Кому угодно, только не мне, — огрызнулся Марк. — Я хотел устроить что-то особенное... звонил в БХК...

— У тебя был шанс, да ты его упустил, братишка, — отрезала Констанс. — Надеешь костюм, придешь в церковь и будешь вести себя как взрослый человек.

Марк уставился в свой стакан. Насупился, но спустя секунду лишь пожал плечами.

— Ладно, — буркнул он.

— Гейл, — скомандовала тётя Хани, — мне нужно, чтобы ты вернула мой кофейный титан из «Лаи Гевенс».

— Я приготовлю амброзию, — предложила Констанс.

— Это тебе не свадьба, — осадила тётя Хани. — Никакой амброзии. Сделаем масляный кекс, ирисковый торт и печенье.

— Сколько народа ждем? — спросила Констанс.

— Человек сотню, не меньше, но точно узнаем завтра, — ответила тётя Хани. — Гейл, набери Лусси Миллер, скажи, что нам нужно два вида сэндвичей: с яичным салатом и с пименто-сыром.

— А горячее что? — спросила Мерси.

— Я пожарю курицу, — отрезала тётя Хани.

— Мама, это же столько хлопот! — ахнула тётя Гейл.

— Моя невестка и ее муж не уйдут отсюда, накормленные покупной дрянью, — отчеканила тётя Хани. — Будь жива миссис Мак — другое дело. Но она давно в мире ином.

— О, ее курица была божественной, — вздохнула тётя Гейл.

— А кто такая миссис Мак? — спросил Марк.

— Миссис Мак работала в том самом «Пигли-Вигли» на улице, где теперь выстроили эти жуткие кондоминиумы, — пояснила тётя Хани. — В кулинарии. Жареная курица у нее получалась лучшей в городе. Ни одни похороны в Чарльстоне без нее не обходились. Единственная покупная еда, которую можно подать на стол и не сгореть от стыда.

— А мне всегда больше нравилась курица тёти Флоренс, — вставила Мерси.

— Флоренс вымачивала её в пахте, — пояснила тётя Хани. — А у миссис Мак была классическая жареная.

Луиза слушала и не верила своим ушам. Они действительно всерьез спорят о нюансах готовки двух женщин, давно истлевших в земле? Ей казалось, что она попала в параллельный мир.

— Моя мама отлично жарила курицу, — подал голос Марк, и в комнате воцарилась неловкая пауза.

— Долей-ка мне вина, — попросила тётя Хани Мерси.

Констанс уткнулась в телефон. Тётя Гейл уже открыла рот, но передумала и лишь сделала глоток из стакана. Марк продолжал, ничего не замечая.

— Мне всегда нравилось, что у нее получалось по-особенному, — произнес он. — С миндалем и каджунскими специями. Это был какой-то семейный рецепт?

Какой еще семейный рецепт? — подумала Луиза. Семьи Мэнсона?

Их мать абсолютно не умела готовить. К кухонной плите она подходила так, словно была сапером перед взрывателем. Ей требовался таймер, чтобы банально отварить макароны, рис у нее вечно выходил либо склизкой кашей, либо углистой коркой, а чаще и тем и другим сразу, запеканки разваливались... Однако культ южной матери-хранительницы очага требовал кормить семью домашней едой. И мать отвлекала внимание от своей кулинарной бездарности, осваивая диковинные рецепты из глянцевых журналов. Марк и Луиза выросли на жирной картофельной мусаке, кабачковых оладьях с ядреным запахом разрыхлителя, обугленном чили с горьким шоколадом и салатах, залитых черничным уксусом и баночным банановым маслом. Женщины из родни говорили о маминых «кулинарных экспериментах» со скорбным шепотом, с каким обычно говорят о терминальной стадии рака.

— Твоя мама всегда шла своей дорогой, — аккуратно произнесла тётя Хани.

— Вот именно! — подхватил Марк, ничего не замечая. — Мне всегда казалось крутым, что она подает на День благодарения капустный салат со сметаной или запеканку с тунцом вместо всей этой традиционной мутотени.

Луиза посмотрела на то, как он защищает мамину стряпню, и вдруг поняла, насколько они были похожи. Он, как и мать, обожал театр, жил в Чарльстоне, вырос среди ее кукол, от которых Луиза всю жизнь пыталась сбежать. Ей захотелось протянуть ему оливковую ветвь. Не надо им враждовать.

— Слушай, Марк, — позвала Луиза, и все облегченно перевели на нее взгляд. — Ты можешь сам организовать похороны.

— Лулу... — попыталась возразить тётя Хани.

— Нет, — твердо сказала Луиза. — Марк понимает, чего хотела бы мама, лучше любого из нас. Пусть он этим и занимается. Если он считает, что их нужно кремировать, — значит, кремируем. Если у него есть мысли по поводу службы — пусть все спланирует.

— Служба будет в церкви! — отрезала тётя Хани.

Луиза поднялась с места.

— У меня был тяжелый день, я, пожалуй, пойду, — закрыла тему она.

Она посмотрела на Марка через кофейный столик, и где-то в его чертах — за партачными татуировками, жидкими волосами и оплывшими щеками — угадала того самого мальчишку, с которым выросла.

— Не нужна мне твоя подачка, — огрызнулся он, так и не сумев сбросить ежиную колючесть.

— Ты справишься лучше меня, — спокойно ответила она. — Доброй ночи.

Марк просто не умел воевать с тем, кто отказался от боя. В душе у Луизы установился неожиданный покой.

— Ну... — замялся он. — Ладно. Круто.

— Оставайся на ужин, — попросила тётя Хани с искренней досадой. — Нам тут два дня еду носят. У меня есть сырная запеканка из методистской церкви, там сверху даже выложили крестик из сырных шариков, могу разогреть.

— Я, пожалуй, просто позвоню Поппи и лягу спать, — отказалась Луиза.

— Я провожу, — предложила Констанс.

Они сошли с крыльца и шагали по двору. По всей этой улице на Ив-оф-Палмс заезжие богачи и городские законники навыстраивали герметичных стеклянных кубов и ураганоустойчивых мак-особняков. Старый пляжный дом тёти Хани выглядел среди них настоящим замком с привидениями. Едва ли не единственный сохранившийся оригинальный дом на всем острове Палмс, он представлял собой массивное нагромождение потемневших белых досок с жестяными наличниками, подпираемое креозотовыми сваями над песчаным двором, поросшим репейником. Когда тётя Хани умрет, подумала Луиза, кто-нибудь просто снесет этот дом к чертям и выстроит на его месте очередной пластиковый мак-особняк.

— Ты правда позволь Мерси помочь с домом, — сказала Констанс.

— Все в порядке, — ответила Луиза. — Там правда не так много вещей.

— Я не про уборку. Ты в курсе, что она главный риелтор в Маунт-Плезанте? Она могла бы оценить дом.

Луиза удивилась. В ее представлении кузины оставались девчонками тёти Гейл, а их работы казались лишь взрослыми играми.

— И сколько она берет за такое? — спросила Луиза.

В ранних сумерках Констанс пристально посмотрела на нее.

— Лулу, мы же семья.

Она шагнула вперед и обняла Луизу. Луиза по привычке замялась и хотела отстраниться, но Констанс сжала её сильнее, пока Луиза не сдалась. Вся тяжесть на миг покинула её тело, и она позволила кузине удержать себя.

Спустя минуту они разом разомкнули объятия и поглядели друг другу в лица. Констанс мягко заправила прядь волос Луизы за ухо.

Почему мы так редко виделись? Почему я позволила себе отдалиться от этих амазонок, этих богинь, этих девчонок — от своей семьи?

— Ты как? — тихо спросила Констанс.

— Не знаю, — честно ответила Луиза. — Вроде нет. Или да?

— Я знаю, между тобой и Марком кошка пробежала, — сказала Констанс. — Но вам нельзя становиться чужими из-за денег.

— Да делить-то толком нечего, — отмахнулась Луиза. — Этот поезд давно ушел. Просто мы оба привыкли держать дистанцию.

— От семьи дистанцию не держат, — отрезала Констанс. — Он твой брат.

— У вас с Мерси всё иначе, — возразила Луиза. — Она нормальная.

— Мерси — тот еще фрукт, — рассмеялась Констанс. — Я как-то две недели носила магнит в трусах, лишь бы она отвязалась, потому что она задвигала про выравнивание моего биополя. Так что Марк ничуть не страннее прочих в нашей семейке.

Это заявление заставило Луизу опешить. Она никогда не считала свою родню странной. Неужели со стороны они кажутся психами?

— По-моему, мы не страннее любых других людей, — неуверенно произнесла она.

— Уж поверь мне, — ухмыльнулась Констанс. — У вас у всех причуд хоть отбавляй.