Оставить Поппи с Ианом оказалось катастрофой. В аэропорту Поппи мертвой хваткой вцепилась ей в шею и отказывалась отпускать.

— Я не хочу, чтобы ты уходила! — рыдала она.

— Я тоже не хочу уходить, — сказала Луиза. — Но мне надо.

— Я не хочу, чтобы ты умерла!

— Я не умру, — ответила Луиза, осторожно снимая детские пальчики со своей шеи. — По крайней мере, не скоро.

Она попыталась переложить Поппи на руки Иану.

— Ты уедешь и никогда не вернешься! — задыхалась Поппи, снова вцепляясь в Луизу. — Ты умрешь, как бабушка с дедушкой!

Иан забрал Поппи, ладонью прикрыл ей затылок и уткнул лицом в свою грудь.

— Ты сказала ей, что они умерли?

— Мне же нужно было хоть что-то объяснить!

— Господи, Луиза. Ей всего пять лет.

— Я... — попыталась оправдаться Луиза.

— Просто уходи, — перебил Иан. — Я сам справлюсь.

— Но...

— Ты только делаешь хуже, — отрезал он.

— Прощай, милая, — произнесла Луиза, пытаясь поцеловать Поппи в макушку.

Поппи уткнулась носом в рубашку Иана. Луизе отчаянно хотелось произнести хоть какие-то правильные слова, которые исправили бы ситуацию, но она смогла лишь поднять свою сумку, повернуться и побрести к двустворчатым дверям с надписью «Все выходы». Она чувствовала себя никудышной матерью, гадала, как умудрилась так бездарно всё провалить, и пыталась вспомнить, как в детстве мама объясняла ей, что такое смерть. И тут до нее дошло: да никак не объясняла.

Проходя регистрацию, она чувствовала себя невероятно неуклюжей и заторможенной. Ей непрестанно хотелось перед всеми извиняться.

«Извините, я никак не могу найти посадочный, просто у меня умерли родители».

«Извините, я задела ваш ноутбук, просто у меня умерли родители».

«Извините, я села не на свое место, просто у меня умерли родители».

Эта мысль была слишком огромной, она не помещалась в голове и вытесняла все остальное. Перед самым взлетом Луиза вбила в поисковик: «что делать, если умерли родители», и ее тут же раздавил ворох статей, сухо требовавших: «найти завещание и душеприказчика», «встретиться с юристом по вопросам наследства и трастов», «связаться с бухгалтером», «обеспечить сохранность имущества», «перенаправить почту», «организовать похороны, погребение или кремацию», «получить дубликаты свидетельств о смерти».

Она подумала: может, ей стоит поплакать? Ведь она до сих пор не проронила ни слезинки. Наверняка, если поплакать, станет хоть немного легче.

В любой непонятной ситуации Луиза составляла списки. Для матери-одиночки с работой на полную ставку списки были лучшими друзьями. Она открыла Listr на телефоне, создала новый список — «Что сделать в Чарльстоне» — и нажала на плюс, чтобы вписать первый пункт, но потом долго гипнотизировала пустую строчку. Луиза попыталась собрать мысли в кучу, но они разбегались. В конце концов она в досаде закрыла приложение. Попробовала уснуть, но в голове словно копошились муравьи, поэтому она снова достала телефон, открыла Listr, нажала на плюс и уставилась на первую пустую строчку — пока опять не закрыла приложение.

В какой-то момент в салоне похолодало, ее голова клюнула носом, а потом резко дернулась вверх. Луиза открыла глаза, ощущая, как на затылке остывает пот. Липкие струйки щекотали ребра. Сколько сейчас времени, она не понимала. Соседка спала. Мимо стремительно прошел бортпроводник. Пилот сделал объявление. Самолет заходил на посадку в Чарльстоне. Она была дома.

* * *

Луиза сошла с трапа в мир, выглядевший чересчур ярким, чересчур шумным, жарким и пестрым. Деревья сабаль, эмблемы в виде ананасов, панорамные окна в пол и гигантские билборды с панорамой Чарльстона в лучах заката — все это резало уставшие глаза.

В стойке «Avis» она взяла напрокат маленькую синюю «Киа» и по новому мосту доехала до отеля «SpringHill Suites» в Маунт-Плезант. Заселение прошло мгновенно, и вот Луиза уже стояла посередине номера в терракотово-персиковых тонах — с покрывалом ананасового цвета и изображением сабаловой пальмы на стене.

Она взглянула на телефон. От Марка — ни звонка, ни эсэмэски, хотя накануне она оставила ему два сообщения. Строго говоря, бросила трубку именно она, но мог бы и проявить сочувствие — в конце концов, у них умерли родители. Убедившись, что пропущенных от брата нет, Луиза ощутила досаду, но никак не удивление. И даже, пожалуй, легкое облегчение. Она вполне переживет, если он просто придет на похороны, они обменяются парой воспоминаний и снова разъедутся по своим углам. У них было слишком тяжелое прошлое, чтобы на его руинах вдруг расцвели родственные чувства.

Не было еще и полудня. Нужно было чем-то заняться. Ладони чесались. Под одеждой кожа казалась липкой. Ей требовалось взять себя в руки, взять ситуацию под контроль. Сделать хоть что-нибудь. Куда-нибудь пойти. С кем-то поговорить, побыть с людьми, которые знали ее маму и папу. Ей нужно доехать до тети Хани.

Луиза села в свою «Киа» и поехала по Коулман-бульвару в сторону моста Бена Сойера. Проезжая мимо уродливого новостроя на месте старой пончиковой «Krispy Kreme», она осознала, что приближается к перекрестку, где погибли ее родители. Чем ближе был угол Коулман и Маккантс, тем сильнее нога отжимала педаль газа. Скорость упала с тридцати пяти миль в час до тридцати, потом до двадцати пяти. Впереди оставался один светофор. Ей следовало повернуть на развязку к острову Палмс, но было уже поздно — она въезжала прямо туда.

Каждая деталь врезалась в память крупным планом: россыпь красных пластиковых осколков от задних фар на асфальте, сверкающее на солнце триплексное стекло, раздавленный пластиковый колпак от «Вольво» возле въезда на заправку «Scotsman». Горло перехватило, Луиза не могла сделать вдох. Звуки исчезли, оставив лишь тонкий писк в ушах: з-з-з-з-з. Солнце слепило, боковое зрение размылось. Цвета поплыли. Водитель позади засигналил. Она на автомате перестроилась вправо прямо из левого ряда, даже не глянув на встречку, смутно сознавая, что в нее могут врезаться. Да и плевать. Ей нужно было прочь с этого перекрестка, где погибли родители, туда, к дому, где они жили.

Никто в нее не врезался. Она повернула на Маккантс-стрит, и пульс утих. Дышать стало легче, а едва машина завернула за угол их квартала, перед ней — будто занавес поднялся — предстал родной дом.

Взглянув на него со стороны, освободившись от флера воспоминаний и ассоциаций, Луиза увидела его таким, каким он был на самом деле. Небольшой одноэтажный кирпичный дом в стиле ранчо выглядел вполне достойно, когда дедушка с бабушкой построили его в 1951 году. Но шли годы, соседние дома обрастали пристройками, крытыми верандами, свежей белой краской на кирпичах и глянцевой черной лакировкой на ставнях. Каждый дом вокруг становился больше и дороже, а их собственное жилище превращалось в самое убогое на всей улице.

Она заехала на дорожку и вышла из машины. Прокатная «Киа» казалась слишком синей и неестественно яркой на фоне пожелтевшего палисадника. Камелии по обе стороны от крыльца выглядели чахлыми. Окна заплыли грязью, москитные сетки потемнели. Папа так и не поставил защитные штормовые рамы — а ведь обычно делал это к октябрю — и никто не почистил крышу, где сухая сосновая хвоя слежалась в толстые рыжие пласты. На крыльце обвис праздничный флажок с яркой свечой и надписью «Noel». Выглядел он засаленным.

В голове всплыла первая пустая строчка из Listr и тут же заполнилась: «Осмотреть дом». Начать стоит отсюда. Обойти владения. Оценить обстановку. Логично, разумно — но ноги не двигались. Луиза боялась переступить порог. Задача казалась неподъемной. Ей не хотелось видеть дом пустым.

Впрочем, за годы материнства-одиночества Луиза стала настоящим экспертом по делам, делать которые не было ни малейшего желания. Если она сейчас не возьмет себя в руки, то кто? Превозмогая нежелание, она пошла по сухой траве, поднялась по ступенькам и взялась за ручку входной двери. Заперто. Ключей у нее не было. Может, зайти с заднего двора? Луиза обошла дом сбоку, где пожухлый газон уступал место голой земле, толкнула бедром калитку из сетки-рабицы и прошла на задний двор.

Доски Марка так и валялись посреди заднего двора, никем не тронутые: куча сосновых досок, когда-то желтых, а теперь выцветших до мышино-серого цвета. Луиза помнила, как радовалась мама, когда «Lowe’s» привезла стройматериалы для веранды, которую Марк обещал построить ещё в 2017 году. С тех пор они так и гнили здесь, губя под собой траву.

Не то чтобы травы тут было много. Задний двор всегда оставался белым пятном: заросший сорняками пустырь с редкими клочками травы, способной выживать без полива. Ничего путного здесь никогда не росло, кроме нелепо высокого пекана в самом центре (похоже, уже мертвяка) да скрюченного кипариса в дальнем углу, окончательно задичавшего. От соседей их отделяла непроходимая стена бессмертного бамбука.

Луиза взялась за старую ручку задней двери гаража, и сердце на миг замерло. Она была уверена, что заперто, но ручка легко поддалась, и дверь отворилась со знакомым скрипом. Превозмогая страх, Луиза шагнула внутрь.

Тети, кузены, соседи — все толпились в гараже, пили «Coors», как делали каждое Рождество, слушали Бинга Кросби из проигрывателя, а женщины смолили «Virginia Slims», подмешивая ментоловый дым к сочному аромату запеченного рождественского окорока... Глаза Луизы привыкли к полумраку, призраки рассеялись, и гараж показался вдвое более пустым, чем секунду назад.

Она поднялась по трем кирпичным ступеням к кухонной двери и замерла.

Из глубины дома доносился мужественный, глуховатый голос, звучавший предельно уверенно и авторитетно. Луиза прильнула к стеклу в верхней половине двери, вглядываясь сквозь тюлевую занавеску, чтобы разглядеть говорящего.

Кухонный линолеум «под кирпич» тянулся к стойке, отделявшей кухню от столовой, и упирался в дальнюю стену, где над обеденным столом висела целая вернисажная экспозиция маминых картин из нитей и гвоздей. Клеенчатая скатерть менялась по сезону — сейчас на ней алели зимние пуансеттии. С потолка свисала люстра из «JCPenney», в углу ютился сервант, стулья стояли спинками к двери.

Мужчина в доме продолжал говорить.

Ей проглядывался лишь небольшой кусочек прихожей с ковролином травянистого цвета, но людей видно не было. Какая-то женщина задала мужчине вопрос. Разве Марк не должен был быть здесь с риелтором? Разве он не упаковывал вещи? Припаркованых машин у дома она не заметила, но, с Марка станется, он мог бросить авто за углом. Хитрости ему было не занимать.

Она осторожно повернула щеколду. Дверь со скрипом отворилась, и мужской голос зазвучал громче. Луиза переступила порог, тихо прикрыла за собой дверь и крадучись пошла вперед, напрягая слух и пытаясь разобрать слова. Детали фиксировались сами собой: мамина сумочка на краю стойки; автоответчик, мигающий красным: «1 новое сообщение»; легкий запах аромалампы «Yankee Candle»... Она дошла до столовой и застыла.

Мужской голос звучал одновременно громко и как-то глухо, и тут Луиза сообразила: звучит телевизор в гостиной. Волосы на затылке встали дыбом. Луиза выглянула в коридор. Слева он тонул в темноте, уходя в глубину дома. Справа была гостиная, где кто-то смотрел телевизор. Затаив дыхание, Луиза сделала шаг за угол.

Сотни маминых кукол уставились на нее. Клоуны на спинке дивана, Арлекин, прижавшийся к подлокотнику, фарфоровые немецкие куклы, столпившиеся на полке повыше, целая орава, глазеющая сквозь стеклянные дверцы витрины у дальней стены. На самой витрине восседала диорама из трех чучел белок. Телевизор транслировал канал «Home Shopping» на двух огромных французских кукол «Bébé», сидевших бок о бок в коричневом бархатном кресле.

Марк и Луиза.

Именно так называла их мама, когда купила этих уродливых, безумно дорогих метровых кукол с заносчивыми жесткими лицами и клочковатыми волосами.

— Куда бы вы двое ни уехали, мои драгоценные крошки всегда останутся со мной, — повторяла она.

Кукольная девочка неживо восседала в многослойной летней юбке: руки вдоль тела, ноги вытянуты, испачканные клубничным соком губки капризно надуты, пустые глаза устремлены в экран. Кукольный мальчик был облачен в синий матросский костюмчик с белым воротничком и шортиками, а его светлые волосы выглядели так, будто их клочьями обстригли тупыми ножницами. Между ними на сиденье лежал пульт. Луиза всегда их до жути боялась.

Она глянула вдоль коридора, но никаких следов присутствия человека не обнаружила: дверь в ванную отворена, двери спален заперты, свет нигде не горит. Превозмогая отвращение и стараясь не касаться кукольной одежды, Луиза протянула руку, взяла пульт, лежавший между «Марком» и «Луизой», и нажала кнопку выключения. Тишина мгновенно затопила комнату. Она осталась одна в доме, полном кукол.

В детстве и юности мамины куклы казались обычным фоном. Если кто-то из друзей замечал: «Ничего себе, сколько у твоей мамы кукол», Луиза отвечала: «Это ты еще мамину мастерскую не видел!» — и отводила гостей показать рабочую комнату. В остальном же она их просто не замечала. Но иногда — например, на первый День благодарения после колледжа или прямо сейчас — куклы вдруг проступали из небытия. В такие минуты казалось, что дом забит ими до отказа, и сотни немигающих глаз выпивают весь кислород, следя за каждым ее шагом.

Луиза попыталась перевести взгляд и тут же заметила на ковре перед телевизором алюминиевый костыль отца. Единственный предмет в комнате, лежавший не на своем месте. Ведь костыли должны были быть с ним в машине...

Выйдя на пенсию с кафедры экономики Чарльстонского колледжа, отец постоянно искал повод вернуться на кампус. И вот год назад, когда он пересекал сквер по пути на заседание консультативного комитета, какой-то студент крикнул: «Профессор Джойнер!» — и запустил в него тарелкой фрисби. Отец подпрыгнул, чтобы поймать ее, — все очевидцы потом в один голос твердили, что прыжок был феноменальный, — вот только приземлился он неудачно. Хотя врачи считали, что главный урон ему нанес гольф-кар службы безопасности, переехавший ему ногу. Итог: трехлодыжечный перелом со смещением и вывихом, нарушивший кровоснабжение стопы. Три пластины, четырнадцать штифтов, остеомиелит и три операции спустя его наконец выписали. Потом были восемь недель полного покоя, четыре недели на костылях, а затем — еще восемь недель в фиксаторе и с тростью. Но пока он ходил в фиксаторе, заболело правое бедро, а это означало новые курсы физиотерапии, МРТ и разговоры об операции.

В общей сложности он выпал из жизни на десять месяцев, и в этот период мама даже забросила свою кукольную миссию, чтобы следить за приемом его обезболивающих, возить на физиотерапию и развлекать, не давая заскучать. На памяти Луизы отец никогда даже простудой не болел, так что для семьи это стало катастрофой тектонического масштаба. Когда Луиза прилетала домой, он выглядел постаревшим лет на двадцать за какой-то месяц: из гиперактивного пенсионера он буквально за одну ночь превратился в беспомощного инвалида.

Должно быть, той ночью перед уходом он смотрел телевизор и забыл его выключить. Что на него совсем не похоже — отец обычно ходил за всеми и гасил свет. И костыль, наверное, уронил... Хотя странно: вряд ли он мог сделать без него хоть шаг.

Колени Луизы хрустнули, когда она присела за костылем, и тут она увидела молоток. Он лежал с другой стороны папиного кресла. Встав на четвереньки, чтобы достать его, Луиза заметила на краешке журнального столика длинную свежую вмятину и занозистый скол на желтом дереве. Как будто по нему со всей силы ахнули молотком.

Костыль, молоток, работающий телевизор, куклы в папином кресле... Все это казалось диким и неправильным. Луиза посмотрела на кукол. Что бы здесь ни случилось, они были свидетелями. Вот только говорить они не умели.

Прислонив костыль отца к креслу, а молоток отнеся на кухонную стойку, Луиза пошла по коридору к спальням. Шаги пружинили по зеленому нейлоновому ковролину повышенной прочности с узором из кувшинок. Пройдя мимо закрытой двери Марка, она остановилась у маминой мастерской. Помещение между спальнями Марка и Луизы по сути представляло собой большую швейную комнату, над дверью которой висела табличка с надписью курсивом в радужных тонах: «Мастерская Нэнси». Каждую ночь, пока Марк и Луиза спорили, чья очередь мыть посуду или загружать посудомойку, их мама уходила за эту дверь. Она выходила попрощаться перед сном или рассказать им сказку, но долгие годы Луиза засыпала под стрекот швейной машинки за стеной и паленый запах горячего клея.

Рука Луизы зависла над дверной ручкой. Замявшись, она поняла, что пока не готова войти. Она повернулась, чтобы пойти дальше по коридору, но тут же замерла, насторожившись. Что-то было не так.

Она принялась приглядываться к стенам с дотошностью искусствоведа-оценщика: бесконечные семейные портреты в больших рамах, маленьких рамочках, круглых, прямоугольных; мамины картины (в изобилии); дипломы в рамочках; программки школьных спектаклей Марка; школьные фото; снимки с выпускных; фотографии из отпусков... Национальная портретная галерея семьи Джойнер, как они шутливо её называли.

Что-то тут нарушало привычный порядок. Натянутая тишина дома щекотала нервы. И тут Луиза сообразила: она не видит бечевку.

Обычно белый шнур, свисавший от чердачной лестницы, зацепляли за угол рамки портрета отца — того, где он получал награду Национального форума экономической свободы, — иначе он бранно бил по голове каждого проходящего. Сейчас бечевки не было. Луиза задрала голову и вздрогнула. В полумраке под потолком чердачный люк был наглухо заколочен: кто-то натыкал досок из каких попало обрезков и срезал веревку под самый корень.

Это напомнило Луизе какой-то фильм про зомби, который они смотрели с Ианом: там выжившие так же лихорадочно забивали окна и двери. В чердачном люке сломалась пружина, и отец таким уродливым образом попытался ее починить? Или на чердак забрались еноты, и он заколотил ход, чтобы не пустить их в дом? Неужели уход за отцом истощил маму настолько, что она не могла уследить за домом? Луизу обдало волной вины: как же она не замечала, что дела зашли так далеко?

Стоять под этим грубо заколоченным люком было жутковато, поэтому Луиза пошла дальше, к закрытой родительской спальне в конце коридора, но остановилась, не доходя пару шагов. Вентиляционная решетка на стене сорвалась и валялась на полу, обнажив зияющий квадрат в гипсокартоне. Луиза подняла решетку и прислонила ее к стене. Неужели те еноты пробрались с чердака в воздуховоды? Или белки?

Все здесь казалось неправильным, сумасшедшим. Заколоченный чердак, выбитая решетка, молоток, костыль, включенный телевизор. Мамина сумочка на краю стойки. В этом доме что-то произошло — прямо перед тем, как мама с папой навсегда уехали из него. Что-то очень плохое.

Двери родительской спальни и ее старой детской располагались друг напротив друга. Луиза решила закончить осмотр и убираться отсюда. Она протянула руку к ручке спальни родителей, но замерла. Стоит открыть эту дверь — и она увидит пустую комнату, а это будет слишком... окончательно. Луиза развернулась и толкнула дверь в свою бывшую спальню.

Отец давным-давно устроил здесь свой кабинет. Старый семейный компьютер «Dell» стоял на ее детском письменном столе, буквально утопая в ворохе папиных бумаг и счетов. Луиза на автомате принялась их раскладывать. Сколько раз она уже разбирала этот завал? Почти каждый приезд домой она не могла спокойно заснуть, пока не приведет в порядок папин стол. Но к ее следующему визиту он неизменно возвращался к своей зашифрованной системе хранения под названием «куча мала».

Руки Луизы замлели: до нее дошло, что на сей раз завал не вернется. На этот раз бумаги так и останутся там, где она их положит. Отец больше никогда не наведет порядок по-своему. От мамы больше никогда не придут странные эсэмэски со случайными эмодзи и капслоком невпопад. Не будет больше спонтанных посылок с подарками для Поппи.

Луиза выронила счета на стол и посмотрела на полку над кроватью: школьные альбомы школы «Уандо», брелок губернаторской школы, награда за гонки деревянных машинок в скаутах и старые мягкие игрушки. Красный Кролик, Буффало Джонс, Дамбо и Ежик Хогги молча смотрели на нее. Она переросла их еще в пять лет и переселила на эту полку, где они стали постоянными, тихими спутниками ее жизни. Они выглядели столь терпеливыми. Казалось, они все понимают.

Она сняла с полки Буффало Джонса, прижала его к груди и свернулась калачиком на кровати, вбирая его мягкое, привычное тепло. Зарылась лицом в белую искусственную шерсть. Игрушка пахла освежителем «Febreze» — маминой заботой о чистоте, и от этой мысли сердце Луизы болезненно сжалось.

В детстве она так сильно любила эти игрушки: тренировалась на них накладывать шины, чтобы получить скаутский значок первой помощи, заставляла маму целовать перед сном каждого из них — даже после того, как они переехали жить на полку. Они не были холодными и чужими, как жуткие мамины куклы. Они казались старыми верными друзьями, которые терпеливо ждали ее возвращения.

В минуты тревоги отец всегда говорил ей:

— Знаешь, Луиза, сугубо статистически — да, погрешность велика, но с чисто научной точки зрения в подавляющем большинстве случаев все в итоге заканчивается хорошо.

«Но на этот раз, — подумала она, — хорошо уже ничего не будет».

Она крепче сжала Буффало Джонса. В груди что-то надломилось, глаза застлали слезы. Луиза не стала сдерживаться — отдалась этому порыву без остатка, с облегчением понимая, что наконец-то может плакать.

А в гостиной сам по себе включился телевизор.