Срезанная восемнадцатиэтажная башня уже маячила впереди — серая, оплавленная, с чёрными провалами окон, похожими на пустые глазницы.

Матвей шёл в пяти метрах позади Петровича, стараясь держать дистанцию и одновременно сканировать пространство по сторонам. Ещё немного, и они окажутся у центрального прохода с вырванными воротами. Теми самыми, что лежали возле стены, смятые в гармошку, как бумажный фантик, — память о первых днях хаоса, когда люди ломились внутрь, не разбирая дороги.

Внезапно Петрович остановился.

Рука взметнулась вверх, пальцы сжались в кулак. Стоп.

Матвей замер на месте, вжавшись в стену ближайшего разрушенного ларька. Сердце забилось чаще, хотя причины пока не было. Старик долго вглядывался в пространство впереди. Туда, где предстояло пройти большое, открытое всем ветрам и чужим глазам пространство. Площадь, засыпанная пеплом, без единого укрытия.

Секунды тянулись долго. Сложились в минуту.

Пепел успел налипнуть на поднятую руку Петровича, на шлем Матвея, тонким серым слоем покрывая резину и пластик.

— Петрович, — прошептал он в микрофон, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Что там? Видишь что-то?

Ответ последовал не сразу. Пауза затянулась, и Матвей уже начал думать, не случилось ли чего со связью.

— Не вижу, — раздался наконец хриплый голос. — Но чувствую. Нельзя нам идти здесь.

— Почему? — спросил Матвей, хотя уже догадывался.

Если не пойти этим путём, напрямую к провалу, где они нашли кошачий корм, придётся обходить с другой стороны. Идти прямиком через путь, где находится яма. Та самая. В которой…

«Что? — голос Жоры ворвался в голову мгновенно, без стука, без приглашения. — Не хочешь взглянуть на место, где ты меня убил и где меня сожгли?»

Матвей ждал его возвращения. Был готов. Почти. Только лёгкая дрожь головы и рук выдала бы его, если бы он был без защитного костюма. Но костюм скрывал всё. И хорошо.

Он молчал.

«Нельзя, — приказал он себе. — Нельзя с ним разговаривать. Это просто моя психика. Жоры нет. Он… он…»

«Сдох, — закончил за него голос Жоры, и в этом слове не было злости — только горькая, усталая констатация. — Сдох. С твоей помощью».

Матвей сжал челюсти. Ответ застрял в горле.

— Обходим, — раздался в эфире голос Петровича, выдёргивая его из внутреннего диалога. — От лишних десяти минут ходу с нас не убудет.

— Принято. Обходим, — подтвердил Матвей.

Он сглотнул ком в горле, готовясь к встрече с ямой.

Она была там. Ждала. Как и всё остальное, что он хотел оставить в прошлом.

Перед глазами снова встало то, что он гнал от себя все последние дни. То, что возвращалось в кошмарах и в голосе, который звучал в голове.

Он не помнил, как выбрался из ямы, когда погиб Жора.

Помнил только, как стоял на коленях в липкой, тёплой луже, глядя на тело, которое только что было Жорой. Руки тряслись, перчатки скользили, когда он хватал его под мышки и тащил к груде плит. Тяжело. Жора был неподъёмным. Ноги подкашивались, но тело работало само, на каком-то животном инстинкте.

Он затащил его под бетонный козырёк, навалил сверху обломков — куски арматуры, битый кирпич, ржавый лист железа. Не похороны, нет. Просто спрятал, чтобы не достался «диким». Чтобы не пришлось потом смотреть на то, что от него осталось после.

Потом он поднялся. Посмотрел на свои перчатки. Красное на чёрном. Кровь въедалась в ткань, смешивалась с пеплом.

Он пошёл.

Куда — он не знал. Ноги несли сами. Он шёл, спотыкаясь, проваливаясь в пепел, задевая плечом стены. Мимо девятиэтажки, в подвал которой он в тот день бросил камень с запиской. Мимо аптеки, где Жора спас его от ловушки. Мимо разбитых домов, мимо скелетов машин, мимо всего, что когда-то было жизнью.

Пепел падал на него сверху, сыпался на плечи, на шлем, забивался в складки костюма. Он не чувствовал ничего.

Голова была пустой.

Совершенно пустой. Ни страха, ни боли, ни мыслей. Только гул где-то далеко, в самой глубине, и ритмичный стук сердца, который отдавался в висках.

Это было страшнее любой паники. Паника — это жизнь. Это борьба. А здесь была только пустота. Тело шло, дышало, переставляло ноги, а внутри — ни-че-го.

Он не помнил, как обходил ловушки. Как перешагивал через растяжки, которые сам же и ставил. Как нашёл дорогу к дому.

Очнулся он только у двери.

В руке — молоток на цепочке. Он вынул его из углубления в стене, как делал сотни раз. Три удара.

Пауза.

Ещё три.

Звук разнёсся по мёртвой улице и стих.

За дверью послышался скрип — Семён дёргал тросики, очищая линзы перископа от пепла. Матвей знал: сейчас его разглядывают, изучают, проверяют. Надо показать пароль.

Он замер.

Пароль. Надо показать. Сейчас.

Какой сегодня пароль? Что он должен сделать? Прыгнуть? Присесть? Повернуться? Поднять руку?

Что?

Он пытался вспомнить, но мозг выдавал только одно: лицо Жоры в момент выстрела. Удивлённое. Не верящее. Глаза, которые смотрели на него сквозь мутное стекло маски и не понимали: зачем?

Матвей стоял, опустив руки, и смотрел в дверь. Время шло. Секунды складывались в минуты.

Дверь не открывалась.

Семён смотрел на него через перископ. Видел фигуру в окровавленном костюме, застывшую, как статуя. Не своего. Или своего, но как проверить? Только через пароль. Правила есть правила.

Эти чёртовы правила — написанные кровью тех, кто их не соблюдал.

Матвей почувствовал, как ноги подкашиваются. Он медленно сполз по стене и сел прямо на землю, рядом с порогом. Прислонился затылком к холодному металлу и закрыл глаза.

Он не боролся. Не кричал. Не стучал. Просто сидел.

Человек, который сдался.

Ветер шевелил пепел, наметая его на колени. Где-то сверху завыл ветер. Матвей не слышал. Он сидел и смотрел внутрь себя, в ту пустоту, где ещё недавно была жизнь.

Вот так всё и закончится? У порога дома?

И тогда, сквозь гул в голове, пришла мысль. Простая и ясная.

Он должен доказать. Должен показать, что он — это он. Что он живой. Пока светло. Пока подслеповатый страж ещё может разглядеть лицо.

Матвей встал.

Медленно, тяжело, как столетний старик. Поднял руки к шлему, отстегнул защёлки, стянул его с головы. Холодный воздух ударил по лицу, обжёг щёки, но он не почувствовал.

Он повернулся к тому месту, где в стене торчала едва заметная труба перископа. Поднял голову, глядя прямо в объектив. Своё лицо — грязное, окровавленное, с глазами, в которых не осталось ничего.

«Смотри, — подумал он. — Это я. Матвей. Живой. Ещё живой».

Несколько секунд ничего не происходило. Потом дверь заскрипела, лязгнули засовы, и на улицу выскочил Семён.

— Ты с ума сошёл?! — зашипел он, хватая его за плечо и заталкивая обратно в тамбур. — А ну быстро одень шлем и в подвал! Живо!

Матвей не мог говорить. Язык не слушался. Он только сунул в руки Семёну карту — ту самую, на которой он поставил жирный крестик и написал «Жора». Ткнул пальцем в точку на карте, потом махнул рукой в сторону высотки.

— Яма… под навесом… слева от центрального входа… — прохрипел он, перед тем как провалился в темноту.

И вырубился.

Семён подхватил его, не давая упасть, и потащил внутрь.

Прощаться с Жорой и сжигать его пошли Петрович и Семён. Матвей на три дня отключился от мира.

— На высоту сегодня лазать не будем, — голос удаляющегося Петровича ворвался в сознание Матвея, вырывая из оцепенения. — Ветер шибко сильный. Заглянем в яму со скелетом, дёрнем дверь верёвкой. Как думаешь, молодой, справимся?

Старик обернулся. Матвей уже догонял его, стараясь, чтобы шаг был ровным, а дыхание — спокойным.

— Справимся, — ответил он, не раздумывая. Просто чтобы что-то ответить. — Если дверь изнутри не заблокирована.

— Это да, — кивнул Петрович, развернулся и перешагнул через поваленный бетонный столб.

Через несколько минут показался бетонный навес вдоль высотки — стоянка для служебного транспорта, заставленная разбитыми грузовиками. Ржавые остовы торчали из пепла, как скелеты чудовищ. Чем ближе они подходили к высотке, тем сильнее колотилось сердце у Матвея.

«Не ссы, — раздался голос Жоры из глубин души. — В яме меня уже нет».

Матвей встрепенулся, вцепился взглядом в Петровича. Он — реальный. Голос — нет. Он — реальный. Голос — нет…

Петрович свернул за угол. Матвей ускорил шаг, догоняя его. Оставаться одному в этом месте ему не хотелось. Он перешёл на бег, завернул за угол и… упёрся взглядом в яму. В ту самую, в которой он лежал вместе с рычащим, умирающим Жорой.

Дыхание перехватило. Матвей затормозил так резко, что чуть не упал на землю, взметнув тучу пепла.

В десяти метрах находилась яма. Ждала. Смотрела на него, ожидая, что произойдёт.

Чуть дальше стоял Петрович. Смотрел на него. Тоже ждал.

Матвей застыл. Тело не слушалось, ноги будто приросли к земле. Он не хотел подходить к провалу, где всё случилось. Не мог. Ему казалось, если он заглянет туда, то увидит Жору. И Жора плюнет ему в лицо. Прямо сквозь маску.

Он обошёл яму метров за десять, по широкой дуге, стараясь даже не смотреть в ту сторону. Пепел здесь лежал плотнее, темнее — он помнил всё, что здесь произошло. Матвей чувствовал, как под ногами предательски проседает земля, но не останавливался. Только бы мимо, только бы не упасть, не заглянуть, не зацепить взглядом.

Петрович смотрел за его передвижениями, не говоря ни слова. Когда Матвей наконец обогнул опасное место и оказался рядом, старик тяжело вздохнул. Ничего не сказал, не спросил. Просто развернулся и пошёл дальше — к пролому, откуда они тогда вытаскивали мешки с кошачьим кормом.

Матвей выдохнул. Догнал его, стараясь дышать ровно.

Впереди ждала дверь.

Они подошли к провалу. Матвей остановился на краю, глянул вниз. Тот же запах сырости, пыли и сладковатой гнили. Тот же скелет сидел у стены, прислонившись к бетону. Только пепла стало больше — он припорошил истлевшую одежду, засыпал колени, лежал тонким слоем на черепе. Бейджик на груди всё ещё держался, хотя буквы на нём почти стёрлись. Имя прочесть с этого ракурса не получалось.

Парень перевёл взгляд на трубу, за которую они с Жорой крепили трос. Она торчала из стены всё там же, ржавая, но надёжная. Чуть утопленная в углубление стены.

— Страхуй, — коротко бросил он, доставая трос с карабином.

Петрович кивнул, встал поудобнее, приготовился подстраховывать.

Матвей закрепил трос на трубе, дёрнул, проверяя. Держит. Перекинул ногу через край и начал спуск. Ноги скользили по мокрому бетону, как и в прошлый раз. Но тогда рядом был Жора, который пыхтел наверху, сыпал шутками. Теперь только тишина, сопение старика и мерное дыхание в маске.

Он опустился на дно, отстегнул карабин. Сверху, с глухим стуком, упала бухта верёвки.

— Держи, — раздался в наушниках голос Петровича. — Привяжи к ручке, попробуем дёрнуть. Если не заминировано — попробуем сорвать с петель.

Матвей подошёл к бухте, нагнулся, чтобы поднять. И случайно задел руку скелета.

Сухая кисть, обтянутая истлевшей тканью, бесшумно отъехала в сторону. Под ней, на полу, что-то блеснуло. Матвей замер, потом осторожно подвинул рукав.

Две вещи.

Книга. Потрёпанная, с выцветшей обложкой. «Атлас-определитель птиц». Рядом — блокнот в твёрдой обложке, испачканный чем-то тёмным. На обложке карандашом выведено: «Сергей».

Матвей вытащил дозиметр, поднёс к находкам. Стрелка даже не дрогнула. Чисто.

— Чего ты там? — голос Петровича сверху вырвал из оцепенения.

— Гостинец для Иринки нашёл, — ответил Матвей, и впервые за долгое время в голосе мелькнуло что-то тёплое. — Лови!

Он размахнулся и кинул книгу наверх. Петрович поймал, повертел в руках, полистал. Даже сквозь мутное стекло шлема было видно, как заблестели его глаза.

— Да! — довольно крякнул он. — Иринке интересно будет. Там картинки цветные. Хорошие, подробные. — Он сунул книгу в рюкзак. — А ещё что?

— И нам на досуге почитать, — Матвей поднял блокнот, показал Петровичу. — Дневник Сергея, — он кивнул на скелет. — Охранника, наверное. Или кладовщика. Надеюсь, он не обидится, что мы его мысли тырим.

Он забросил блокнот наверх. Петрович поймал, раскрыл первые страницы, пробежал глазами.

— У-у-у… — протянул он, покачивая головой. — Да тут всё понятно. Вход на этот склад завалило ещё в первые месяцы.

Он поднял голову, посмотрел на срезанные взрывом верхние этажи восемнадцатиэтажки, потом снова уткнулся в блокнот, перелистнул несколько страниц, бегло вглядываясь в написанное. Качнул головой, закрыл.

— Даже не знаю, стоит ли такую жуть читать нам. В тот момент на складе было несколько грузчиков, кладовщики, экспедиторы и он, — Петрович кивнул вниз, на скелет. — Думали, у Христа за пазухой пересидят всех. С складами, набитыми продуктами. А оно вон как. Придавило бетонными плитами вход. — Он помолчал, убрал блокнот в рюкзак. Ещё раз обвёл взглядом высотку, задрав голову. Затем опустил взгляд вниз, в провал. — Ну ты как там? Привязал верёвку?

Матвей стоял у двери.

Ключи торчали в замке, как и в прошлый раз. На металлическом кольце, потёртые, но всё ещё читаемые, висели бирки:

«МЯС. ПРОДУКТЫ».

«СЫПУЧИЕ ПРОДУКТЫ».

«КОНСЕРВЫ».

Рот снова наполнился слюной. Он сглотнул, заставляя себя думать о деле.

Он оглядел дверь. Петля, ручка. Куда цеплять верёвку? За ручку?

Он присмотрелся. И понял. Дверь открывалась не внутрь комнаты, а наружу — в коридор, который, судя по планировке, вёл куда-то вглубь склада.

Бесполезно, тут не дёргать верёвкой надо, а толкать.

— Петрович, — сказал он в рацию. — Тут облом. Дверь открывается наружу. Даже если бы было за что цеплять — тянуть надо в другую сторону. А тут только ручка.

Сверху донёсся сдавленный мат. Петрович ругался долго, со вкусом, на чём свет стоит.

— Твою ж дивизию! — выдохнул он наконец. — Значит, придётся лезть и открывать как есть. Рисковать.

Матвей посмотрел на ключи. Они торчали в замке, маня, обещая открыть всё, что скрыто за дверью. Склад. Еда. Мясо. Консервы. Сыпучие продукты.

Он протянул руку к ключам и замер.

Скелет за спиной, казалось, смотрел на него пустыми глазницами. Тот, кто зачем-то закрыл эту дверь. Тот, кто умер в двух шагах от кошачьего корма.

«Зачем он это сделал? — спросил его Жора шёпотом. — Может, ну её, эту дверь? Ты уверен, что хочешь увидеть, что там находится?»

— Открывать? — спросил Матвей, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Ему хотелось действий, а не размышлений.

— Открывай, — после долгой паузы ответил Петрович. — Только осторожно. Если что — сразу на выход. Понял?

— Понял.

Матвей взялся за ключи. Рука чуть дрожала.

«А если там то же, что и в аптеке? — шевельнулось в голове. — Если ловушка?»

«Тогда прощай, Матвей, — хмыкнул Жора где-то внутри. — Но хоть с голоду не помрёшь. Хотя, нет. Не прощай, а привет! Буду ждать тебя здесь. Ну, ты сам увидишь…»

Матвей выдохнул и повернул ключ.

Раздался скрежет — глухой, надсадный, будто замок не открывали годы. Матвей приложил усилие. Ключ провернулся на пол-оборота и застрял. Матвей провернул его обратно, потом снова вперёд. Ещё раз. Ещё.

С каждым разом ключ проворачивался всё дальше, скрежет становился тише, словно замок нехотя, но поддавался.

— Закисло, — отчитался он Петровичу. — Но идёт.

— Маслом бы смазать, — поддержал тот. Голос сверху звучал напряжённо. — Да нет его у нас. Не догадались взять. Нахрапом хотели, как обычно.

Наконец ключ с громким щелчком провернулся до конца. Ещё один оборот прошёл уже легче, почти свободно.

— Замок открылся до упора, — сказал Матвей. — Пробую открыть дверь.

— Давай, понемногу, — в голосе Петровича прорезалось волнение. — Любя. Как женщину, ласково. Она и откроется.

Матвей слегка надавил на ручку. Дверь не отреагировала. Он надавил сильнее — без толку. Тогда он подошёл вплотную, упёрся плечом в холодный металл и нажал.

Раздался скрип — протяжный, тоскливый, будто дверь жаловалась на свою тяжёлую судьбу.

— Ага, — прошептал Матвей. — Пошла.

Он продолжал давить. Дверь чуть приоткрылась — щель в два пальца. Из неё потянуло запахом. Сладковатым, приторным, с металлическим оттенком — чем-то неуловимо знакомым и чужим одновременно.

Матвей не заметил. Или заметил, но не придал значения. Он упёрся ногами в пол, навалился всем телом, пытаясь расширить щель.

— Матвей! — голос Петровича сверху звучал странно, далеко, будто сквозь вату. — Ты чуешь? Чем там пахнет?!

Матвей хотел ответить, но слова застряли в горле. Он почувствовал, как его куда-то уносит. Тело стало лёгким, невесомым. Он перестал толкать дверь, замер, прислушиваясь к себе.

— Матвей! — Петрович кричал, но голос его доносился словно из другого измерения. — Ты чего застыл? Отвечай!

Матвей медленно повернул голову вверх. Увидел Петровича, склонившегося над провалом. Тот что-то кричал, размахивал руками. Матвей улыбнулся ему и махнул рукой в ответ — мол, отстань, всё хорошо. Жест получился вялым, нелепым, будто он отгонял надоедливую муху.

Улыбка расползалась по лицу. Ему было хорошо. Очень хорошо. И спокойно. Спокойно и тепло, как никогда не было в этом новом промёрзшем мире.

Он обернулся. Посмотрел на скелет у стены. Тот сидел всё там же, прислонившись к бетону, и теперь Матвей отчётливо видел, что скелет улыбается. Не застывшей маской смерти, а живой, доброй улыбкой.

— Серёга! — позвал Матвей, и голос его звучал легко, почти радостно. — Можно, я тут с тобой рядом посижу?

Скелет медленно поднял голову. Кости черепа шевельнулись, и на них проступило лицо — обычное, человеческое, с живыми глазами и тёплой улыбкой.

— Садись, Матвей! — ответил он. Голос у него был приятный, успокаивающий. — Тут так классно! Места всем хватит.

Матвей подошёл, опустился на пол рядом со скелетом, опёрся спиной о стену. Пол был тёплым и мягким, как перина.

Он поднял глаза.

Перед ним, там, где должен быть низкий потолок подвала, простиралось бесконечное голубое небо. По нему плыли облака — лёгкие, пушистые, белые, каких он не видел пять лет. Солнце — настоящее, тёплое, доброе — грело лицо, проникало сквозь веки, разливалось по телу живительным теплом.

А под облаками, где-то внизу, раскинулось море зелени.

Рай. Он был где-то рядом. Ещё чуть-чуть — и Матвей влетит в него.

Слюна потекла по подбородку, но он не замечал. Он сидел, улыбаясь, уставившись в одну точку, и видел там небо, подсвеченное снизу зелёным.

— Матвей! — кричал Петрович, но голос его тонул в этом бесконечном, прекрасном небе.

Матвей его не слышал.

Петрович не верил своим глазам.

Он смотрел в провал и видел Матвея, сидящего рядом со скелетом. Парень что-то говорил мёртвому, улыбался, покачивался. Потом, когда Петрович, пытаясь понять, что происходит, снова втянул носом воздух, до него дошло.

Запах. Сладковатый, приторный, с металлическим оттенком. Тот самый, что тянуло из-за двери.

— «Веселуха»? Есть что-то от неё, — проскрежетал он.

Глаза его забегали, лихорадочно просчитывая варианты. Как вытащить Матвея и самому не надышаться этой дрянью?

Он схватил конец неиспользованного каната, перекинул через трубу, бросил в яму. Быстро оценил обстановку.

Матвей сидел на полу, обняв скелет охранника за плечи, и что-то увлечённо ему объяснял. В наушниках Петровича звучали обрывки слов — бессвязные, слюнявые, больше похожие на лепет младенца.

— Держись, молодой, — прохрипел Петрович. — Сейчас.

Он, кряхтя, начал спускаться по тросу в яму.

Спустившись, первым делом потянулся к баллону за своей спиной, провернул барашек. Раздалось шипение — давление кислорода в системе возросло, выдавливая отраву, не давая ей проникнуть в лёгкие. Потом рванул к двери, ухватился за ручку и что есть силы дёрнул на себя, закрывая проклятый проём, из которого сочилась смерть.

Дверь захлопнулась с глухим ударом.

Петрович подбежал к Матвею. Рванул его от стены, оторвал от скелета. Тот легко поддался, засмеялся — счастливо, беззаботно, как ребёнок.

— Смешно ему, — буркнул Петрович, хватая вентиль на баллоне Матвея. — Сейчас ещё смешнее будет.

Он крутанул барашек до упора. Кислород пошёл в систему костюма парня, нагнетая давление, вытесняя отраву.

Матвей дёрнулся, закашлялся, но взгляд оставался отсутствующим.

Петрович схватил болтающийся конец верёвки, начал обматывать его вокруг пояса Матвея, затянул узел, проверил — держит. Подтащил парня к стене, к тросу, и, ухватившись за канат, начал поднимать.

Мышцы вздулись, жилы на шее натянулись, как струны. Петрович тянул, останавливаясь, отдыхая через каждые полметра. Пот лил градом, заливая глаза, но он не отпускал.

Через пять минут Матвей перевалился через край и замер на земле, тяжело дыша.

— Полежи пока, — выдохнул Петрович, разжимая пальцы. — В себя приди.

Он глянул под ноги. На полу стоял почти полный мешок с сухарями — тот самый, к которому Матвей так и не успел ни разу притронуться. Петрович скинул рюкзак, подошёл к мешку. Он был вспорот. Раскрыв его, он замер. Сверху лежало три тонкие жестяные банки. Петрович схватил одну и поднёс к лицу. «ШПРОТЫ В МАСЛЕ». Давно просроченные, но на это в новом мире не смотрели. Он сунул банки в карман рюкзака и быстро, без жалости, начал наполнять его кошачьим кормом. Потом раскачал тяжёлую ношу и, собрав последние силы, закинул наверх.

Следом полез сам.

Выбравшись, он сел рядом с Матвеем, тяжело дыша. Руки дрожали от напряжения. Он потянулся к баллону и вернул вентиль назад. То же сделал у Матвея и обессиленный сел рядом с ним.

Парень лежал на земле, глядя в небо. Серые, тяжёлые облака проплывали над ним, сыпали пеплом. Он моргал, пытаясь сфокусировать взгляд. Пепел оседал на стекле шлема, и каждый раз, когда слой становился слишком плотным, Петрович протягивал руку и стряхивал его.

В другой руке старик держал блокнот охранника. Он читал, шевеля губами, и лицо его становилось всё мрачнее.

— Они сидели, лежали на полу и улыбались, глядя куда-то в неизвестность, — читал он вслух, сам себе, но так, чтобы Матвей слышал. — И пускали слюни. А синий мох в мясном складе всё рос и рос.

Петрович оторвался от чтения. Нахмурился.

— Синий мох? «Могильный бархат», что ли? — он обернулся, посмотрел на яму.

Пять лет назад «Могильного бархата» нигде не было. Он появился после первого Шторма. А в дневнике написано, что склад завалило через три месяца после Катастрофы. Когда военные начали обстреливать город ракетами и снесли часть здания над подземным складом.

Он перевернул страницу. Увидел, что Матвей часто заморгал. Перевёл взгляд на блокнот и начал читать вслух.

— До нас дошло, что этот мох что-то выделяет в воздух. Мы стали носить марлевые повязки, смочив их уксусом. Уксусом же и травили мох. Первым умер грузчик Дима. Он сидел, улыбался, не вставая с места неделю. Потом умер. Мы относили их на дальний склад. Мёртвых. Запах стоял неимоверный. А на третью неделю, когда мы относили туда ещё одно тело, Дима встал. И накинулся на кладовщицу. Он уже разлагался. И он двигался. Он перегрыз ей горло.

Петрович замолчал, сглотнул. Матвей, даже сквозь пелену дурмана, почувствовал, как напряглось тело старика.

— Мы убежали, заперев склад с телами мертвецов. Через неделю все трупы в нём ожили. Они скребли дверь, кидались на неё. Через три месяца звуки оттуда затихли. И всё это время мы держались благодаря уксусу и марлям. Настал момент, когда уксус закончился. Когда я понял это, я решил закрыться в комнате с кошачьим кормом. Написал в этот блокнот нашу историю как мог. Надеюсь, что когда это прочтут — весь этот ужас закончится. Меня зовут Сергей. Поставьте за меня свечку.

Петрович долго смотрел на блокнот. Качал головой, переваривая прочитанное.

— Мертвецы воскресают, — усмехнулся он, но усмешка вышла горькой. — Интересно. Это вас, Сергей, там по полной накрыло. Воскресшие мертвецы… Да, видать, крепко вы там надышались своим «бархатом». Ну надо же.

Он обернулся, поднял глаза на провал, на то место, где внизу остался скелет с вечной улыбкой.

— Сергей, извини, — сказал он глухо. — Но твоя свечка нафиг никому не сдалась.

Он закрыл блокнот и, размахнувшись, швырнул его обратно в пролом.

— Но за уксус и марлю спасибо! Мысль интересная. Надо будет проверить, — сказал он вслед.

— Петрович… — подал голос Матвей. Слова давались с трудом, язык ворочался во рту, как чужой. — Что случилось? Что за Сергей? И свечка…

Петрович обернулся. Лицо его, обычно суровое и непроницаемое, вдруг осветилось чем-то похожим на радость.

— О! Молодой! — воскликнул он. — Из рая вернулся? И как там?

Матвей попытался встать, но память не слушалась. Тело было ватным, чужим, непослушным. Он только смотрел на старшего, пытаясь вспомнить, что произошло.

А Петрович сидел рядом, стряхивал пепел с его шлема и смотрел на серое небо, затянутое тучами.

— Хреново там, — ответил он сам себе. — Без нас пока. Сиди, отдыхай, сейчас отпустит скоро.

Где-то в провале сидел скелет Сергея, лежал его блокнот, была дверь, за которой ждала смерть, и подушечки с кошачьим кормом, большинство которого они всё-таки собрали.

А здесь, наверху, была жизнь. Хрупкая, тонкая, но жизнь.

Он лёг на асфальт, уставившись в серое, вечно хмурое небо.