Петрович и Матвей осторожно обходили замаскированные ловушки. Всматривались — нет ли сюрпризов, не оставил ли Шторм или незнакомец новых подарков. За их спиной раздался короткий, металлический скрежет — Семён прочищал линзы перископа. Матвей почувствовал, будто сам перископ, к которому прильнул старик, упёрся ему в спину тяжёлым, немигающим взглядом. Этот взгляд сквозь бронестекло и пепел был последней нитью, связывающей их с домом.

Они прошли несколько сотен метров. Дозиметры на запястьях, до этого пощёлкивавшие лениво и ровно, вдруг залились тревожной, захлёбывающейся трелью — застрекотали, словно нервные сверчки, почуявшие беду. Где-то рядом был локальный выброс, фоновая радиация плясала, как в лихорадке.

Петрович резко обернулся, вскинул обрез, ища источник. В одну сторону, обратно к дому, дозиметр чуть успокаивался. Но когда он поворачивался к развороченной щели отдушины в соседнем доме, прибор заходился в истерике.

Старик присмотрелся, сощурившись сквозь мутный пластик шлема. Под стеной, прямо из груди битого кирпича, поднимались невысокие, пухлые наросты. Они были нежно-синего цвета — нереально красивые, почти драгоценные, — и мелко подрагивали на ветру, словно от холода, словно живые.

«Могильный бархат».

Петрович жестом велел отступать. Они отошли на несколько метров, пока стрелка дозиметра не дрогнула и не поползла вниз, успокаиваясь. Только тогда старик подошёл к Матвею вплотную, приложил свой шлем к его маске — чтобы вибрацией передать голос, не используя рацию, сохраняя режим радиомолчания.

— Так близко от дома, — голос Петровича звучал глухо, но тревога пробивалась сквозь него, как ржавчина сквозь старую броню. — Когда они успели прорасти? Молодой, достань карту, карандаш. Помечай место.

Он говорил, а сам косился на отдушину, словно ждал, что оттуда кто-нибудь выпрыгнет.

— Трупный цветок тут поселился. Надо будет выжечь. Не дать распространиться.

Матвей молча кивнул, доставая карту и делая пометку дрожащими пальцами. А Петрович смотрел на него, но видел другое.

Он вспомнил, как впервые увидел эту дрянь.

Было это через три месяца после первого Шторма. Возле старой аптеки, у разбитого входа, лежал человек. Петрович тогда ещё не растерял остатки того, что раньше называлось милосердием, и ринулся было проверить, жив ли бедолага. Но старый армейский ДП-5, висевший на плече, захлебнулся визгом раньше, чем он успел сделать три шага.

Он остановился как вкопанный. Вокруг тела, прямо из-под лохмотьев одежды, росли те самые наросты. Нежно-синие, завораживающе красивые — если бы не место, в котором им вздумалось прорасти.

Через неделю, когда Петрович снова проходил мимо, тела уже не было видно. На его месте колыхался густой, плотный ковёр из синеватых отростков с крошечными, флуоресцирующими шляпками, похожими на поганки. Они перекинулись на ближайшую стену, мелкие нити расползались дальше. Они поглотили труп? Переварили его вместе с радиацией, превратив в часть своего безумного, ядовитого ландшафта?

Петрович не знал, но понял тогда: этот мох, или гриб, или что там оно такое на самом деле — не просто растёт. Оно кормится. Радиацией в том числе. И лучше не знать, каков он на вкус.

А ещё через три дня он застыл перед тем местом снова, когда впервые увидел тех, кого потом будут называть «дикими». Двое стояли посреди зарослей синего бархата. Просто стояли, застыв на одном месте. Петрович десятым чувством понял: лучше не приближаться, не попадаться им на глаза. И в этот момент один из них медленно, очень медленно повернул голову в его сторону.

У того, кто посмотрел, не было глаз. Пустые, засохшие глазницы уставились прямо в душу. Петрович развернулся и побежал. Уже гораздо позднее он понял, что его спасло то, что дело было днём, и «дикие» в это время суток заторможены. Если бы это случилось ночью — он бы не отделался лёгким испугом.

— Выжечь всё, — повторил Петрович, возвращаясь в реальность. — И залить уксусом. Как тот скелет из ямы нам подсказал.

— Сергей, его звали Сергей, — в глазах Матвея нарисовался образ сидящего у стенки скелета с бейджиком на груди.

— Ага, тот самый, — кивнул старший. — Он ещё просил свечку за него поставить.

Он взглянул на карту в руках Матвея, убедился, что пометка сделана, и кивнул.

— Пошли.

Матвей убрал карту, крепче сжал лом. И пошёл следом. Но Петрович ещё несколько раз оглядывался, возвращался к той отдушине, будто он ждал, что оттуда высунутся истлевшие руки и поманят за собой — в синюю, смертельную мглу.

Они обошли «бархат», стараясь не приближаться, и свернули в разлом между домами. Дальше пошли не по открытой улице, а через лабиринт задних дворов — в царство опрокинутых мусорных баков, полузасыпанных детских площадок с проржавевшими качелями и скелетов машин, торчащих из пепла, как рёбра левиафанов.

Ноги проваливались в холодные, бездонные сугробы пепла по колено. Перелезая через рухнувший забор, Матвей услышал, как пепел скрипит в складках костюма, словно наждачная бумага, пытающаяся сточить ткань, резину, кожу.

Мир вокруг был не просто неизменным — он был навязчиво, удушающе постоянным. Всё тот же бурый, больной свет, будто на солнце навсегда повесили грязный фильтр. Всё тот же бесконечный, нудный, вездесущий пепел. Он лез повсюду: забивался в сочленения костюма, скрипел на стекле маски мерзким, скрежещущим звуком, оседал на плечах и капюшоне, утяжеляя и без того неподъёмную ношу. Он был вездесущим тираном, медленно, но верно погребавшим под собой всё, что когда-то называлось жизнью.

Дом с балконом, где стоял незнакомец, высился через дорогу. Обычная пятиэтажка стандартной постройки, когда-то облагороженная пластиковыми окнами и сайдингом. Теперь половина подъезда была завалена обрушившейся стеной, обнажавшей квартиры, как кукольный домик с выломанной стеной.

Они подошли с тыла. Пожарная лестница здесь тоже была, но её нижние пролёты сорвало и унесло куда-то ветрами прошлых лет. Оставалась только верхняя часть, жалко болтающаяся на трёх креплениях где-то под крышей.

Петрович подошёл вплотную, упёрся маской в шлем Матвея.

— Не пройти, — громко сказал он.

Матвей посмотрел на стену. Штукатурка осыпалась, кирпич крошился, обнажая ржавую арматуру. Но были выступы, остатки балок, торчащие наружу. Мысленно он уже проложил маршрут. Другой путь. Безумный, но другой. Обернулся к Петровичу. Прижался к его шлему.

— Я попробую, — сказал он. — Закину крюк. Полезем здесь. Петрович, прикрывай. Снизу.

Он отстегнул от пояса кошку — самодельный якорь с тросом, которым наловчился пользоваться за два года в Семье. Раскрутил, бросил вверх. С третьей попытки трёхпалые лапы зацепились за что-то на уровне третьего этажа — похоже, за остатки балконной плиты. Матвей дёрнул, проверяя. Держит. Надёжно держит.

Лезть наверх по голой стене, цепляясь за ржавый трос, — безумие. Но все другие варианты они отмели ещё в подвале, когда обсуждали планы, склонившись над картой.

Вариант первый: штурмовать через подъезд. Значит, лезть в узкое пространство, где один человек с гранатой или автоматом может положить всех, кто войдёт. Классическая ловушка.

Вариант второй: пройти через крыши соседних домов. Слишком открыто, да и всё равно пришлось бы заходить в подъезды, которые могли быть заминированы или обвалены. И надо было прыгать. В их костюмах это было почти невозможно.

Оставался вариант третий — этот. Самый прямой, дерзкий и самый рискованный. Подняться прямиком к тому месту, откуда им махал незнакомец. Минуя подъезды, двери, комнаты, ловушки, засады.

Матвей замер, прижался ладонью в перчатке к холодной стене, прислушиваясь к зданию — к его бетонным жилам, к ржавому дыханию арматуры. Жора когда-то учил: «Бетон скрипит иначе, когда на нём кто-то есть. Металл гудит от ветра, а не от шагов. Слушай не ушами — нутром слушай».

Он слушал. Сквозь вой ветра, сквозь стук собственного сердца, которое отдавалось в висках тяжёлой дробью.

Только ветер.

Только гул пустоты.

«Или он ушёл. Или он настолько тихий, что его не услышать. Или я сошёл с ума, думая, что смогу что-то почувствовать, прислонив ладонь в перчатке к стене».

Матвей выдохнул, перехватил трос, вцепился в него покрепче — и начал подъём.

Подъём был трудным.

Костюм скрипел и протирался в паху о трос — мерзкий, въедливый звук, от которого сводило зубы и хотелось выругаться. Свинцовые пластины на спине съезжали, били по почкам с каждым рывком, и Матвей чувствовал, как внутренности отзываются тупой, ноющей болью. Каждый рывок вверх давался ценой жгучей боли в вывихнутом плече — старый подарок от Жоры, память, которая осталась на теле и, казалось, будет ныть до конца дней. В стопе правой ноги, той самой, что начала поднывать в последнее время, пульсировало, стреляло, напоминая: ты не вечен, ты сыплешься, как старый мешок, и ресурс твой не бесконечен.

До стены дома было далеко — ногами не упереться, не помочь себе. Только руки, только плечи, только эта чёртова верёвка, которая норовила выскользнуть из перчаток. Изредка, через каждые два метра, на тросе попадались узлы — грубые, но они хоть как-то держали. Матвей опёрся одной ногой в такой узел, повис, переводя дыхание, и позволил себе несколько секунд передышки.

В маске запотело стекло. Он тёрся щекой о внутреннюю сторону, пытался согнать влагу, но толку было мало — мир теперь виделся через мутное, прерывистое пятно, в котором предметы теряли очертания, расплывались, обманывали.

Один неверный хват. Один миг, когда пальцы соскользнут со скользкого, мокрого от пота троса — и свинцовая кукла по имени Матвей полетит вниз. Замашет руками, закричит, попытается уцепиться за воздух — и превратится в мешок с костями и тряпьём на глазах у Петровича. Старик будет стоять внизу, смотреть на это и не сможет ничего сделать. Только забрать остатки снаряжения, если они уцелеют.

«Хотя нет. Такой высоты не хватит, чтобы разбиться насмерть. Но хватит, чтобы покалечиться. А если упасть неудачно, то и...»

Мысль оборвалась. Почему-то Матвей представил, как на месте его падения начнёт расти мох. Медленно, но верно — пробиваясь сквозь пепел, впитывая то, что осталось бы от него.

«Могильный бархат или веселуха?» — всплыл в голове дурацкий, совершенно неуместный вопрос, от которого стало даже немного смешно.

Он почти услышал голос Жоры — хриплый, насмешливый, с той особенной интонацией, которая была только у него:

«А тебе не всё равно, какой дрянью прорастать?»

«Лучше бархат, — выбрал Матвей, перехватывая трос другой рукой и меняя опорную ногу. — Что ни говори, а красивее. Благороднее, что ли. Синий»

«Ну это да. Красивее. — Голос Жоры стал чуть серьёзнее. — Только не будет ни бархата, ни веселухи».

— Почему? — удивился Матвей вслух, и собственный голос в тишине прозвучал глухо, почти испуганно.

«Петрович тебя сожжёт. Как меня. — усмехнулся Жора. — Разденет догола. Обмоет тухлой водой. Оденет подобие исподнего, скажет что-нибудь на прощание — и сожжёт».

Матвей кивнул. Сожжёт. Это почему-то обнадёживало. Это лучше, чем лежать и гнить, превращаясь в чужую плоть. Он задумался на секунду, вспоминая, как помогал Петровичу в этом процессе. Три раза за последний год. Три погребальных костра. Три истории, закончившиеся пеплом.

«А меня ты не обмыл, — голос Жоры вывел его из оцепенения. — Петрович Семёна привёл. Лезь уже, чего застыл».

Матвей дёрнул плечами, прогоняя наваждение, перехватил трос повыше и полез дальше. Вверх. Туда, где они хотели найти ответ.

— Лезь, — прошептал он сам себе. И полез.

Дыхание в маске стало хриплым, рваным. Воздуха не хватало, хотя баллон был полон — это нервы сжимали горло, не давали дышать ровно, превращая каждый вдох в маленькую победу над паникой. Он не смотрел вниз. Там была только смерть, пропасть и Петрович, застывший внизу с обрезом наперевес, — маленькая, неподвижная фигурка, готовая в любой момент открыть огонь по тому, что полезет следом.

Матвей смотрел только на точку над головой, где закрепилась его кошка — ржавый металлический якорь, вцепившийся в остатки балконной плиты.

Десять минут. Всего десять минут. Но они тянулись, как вся его жизнь после катастрофы — бесконечно, мучительно, с ощущением, что каждый вдох может стать последним.

Рывок. Ещё рывок. Пальцы онемели, но продолжали сжиматься, не слушаясь приказов, живя своей, отдельной жизнью. Плечо горело огнём — старый вывих напоминал о себе с каждым новым усилием. Нога пульсировала в такт сердцу, отдавая тупой болью в ступню.

Казалось, что вершины не существует. Что эта верёвка уходит в бесконечность, в самое серое небо, и никогда не кончится.

Но вот — долгожданная бетонная балконная плита.

Решётки, проржавевшие, тонкие, но ещё держащиеся — на честном слове и трёх болтах. Матвей ухватился за них, подтянулся, перевалился через край и рухнул на холодный бетон, тяжело дыша. Лежал, раскинув руки, глядя в бурое небо сквозь мутное стекло маски.

Добрался.

Жив.

Балкон был пуст. Дверь в квартиру зияла чёрным провалом, за которым угадывалась темнота — густая, непроглядная, готовая поглотить. Ни звука. Только ветер свистит в щелях, да пепел шуршит, оседая на перилах, на плечах, на стекле шлема.

Матвей сел, отдышался. Прижал ладонь к груди, проверяя, что сердце ещё бьётся. Отцепил крюк, обернул трос вокруг железного прута, закрепил конец за балконную решётку — надёжно, на совесть. Высунулся наружу, ветер ударил в лицо, бросил пригоршню пепла.

Он дал знак Петровичу — рукой, коротко, резко: «Поднимайся».

Внизу старик кивнул и взялся за верёвку. Матвей отодвинулся внутрь. Втянул воздух — горький, холодный, металлический. И сжал лом покрепче.

Петрович начал подъём. Медленно. Очень медленно.

Матвей вновь высунулся, смотрел, как старик, кряхтя и чертыхаясь, перехватывает трос, как его грузное тело раскачивается на высоте, как свинцовые пластины на его спине съезжают и били по рёбрам. Пару раз Петрович останавливался, замирал, отдыхал, повиснув на тросе, как огромная, уставшая птица.

Матвей не торопил. Он знал: торопить сейчас нельзя.

Он перевёл взгляд на квартиру. Внутри — хаос. Перевёрнутая мебель, груда тряпья, разбитая техника. И тишина, присыпанная тонким слоем пепла, занесённого ветром сквозь разбитые окна. В глубине лежал перевёрнутый диван с вырванными пружинами, торчащими наружу, как рёбра дохлого зверя; сломанный телевизор с разбитым экраном; горы мусора, обрывки обоев, куски содранного натяжного потолка.

Глаз зацепился за деревянные стулья — почти целые, крепкие, только сидушки выбиты.

«Если не фонит, можно скинуть вниз. На дрова. И диван тоже. И технику. Вон системный блок, монитор разбитый, но внутри наверняка платы, провода, радиодетали. Валере пригодятся. Таскать недалеко — сбросил с балкона, Петрович внизу соберёт. Или вместе потом заберём».

Мысль была автоматической, въевшейся в мозг за годы выживания: всё, что можно использовать, должно быть использовано. Квартиры на верхних этажах, куда трудно добраться, часто таили настоящие сокровища. Люди, спасаясь, бросали вещи, которые здесь, внизу, стали бы бесценными.

Но сейчас они пришли не за ресурсами. Они пришли за ответами.

Петрович наконец добрался до балкона. Матвей подал ему руку, втащил на площадку. Старик рухнул на бетон, тяжело дыша, словно запыхавшийся тюлень. Сидел, склонив голову, бессильно опустив руки, и только плечи его ходили ходуном.

Матвей ждал. Не мешал. Минута. Две.

Петрович наконец отдышался, поднял голову, посмотрел на него сквозь мутное стекло шлема, кивнул — коротко, по-своему. Схватившись за торчащую арматуру, встал. Кивнул, указывая на притаившуюся темноту квартиры.

Они зашли в неё. Ничего не вызывало явного подозрения.

Обычная давно заброшенная квартира, вывернутая наизнанку первыми, вторыми, десятыми волнами мародёров. Всё, что могло быть полезным — еда, лекарства, металл, провода — было выдрано с корнем, вынесено, растоптано. Остался лишь хлам, который никто не захотел брать.

Матвей быстро пересёк комнату, оценивая обстановку. Ничего. Пусто. Он уже перенёс тяжесть тела вперёд, собираясь шагнуть в чёрный провал двери, ведущей в коридор, когда...

Рука Петровича взметнулась вверх. Пальцы сжались в кулак. Чёткий, отработанный до автоматизма сигнал: «Стоп».

Матвей замер на месте, словно врос в пол. Мгновенно, без задержки. Тело подчинилось быстрее, чем мозг успел осознать команду. Зрачки расширились, вбирая скудный свет, пытаясь разглядеть угрозу. Внутри шлема стояла оглушительная тишина, нарушаемая только свистом его собственного дыхания в фильтрах.

Он не видел опасности. Но доверял этому застывшему, как камень, силуэту старшего позади — безоговорочно, как доверяют только тем, кто не раз вытаскивал тебя с того света.

Петрович медленно, очень медленно опустил дуло обреза, почти уперев его в пол. Кончик ствола замер в сантиметре от покрытого пылью паркета.

Взгляд Матвея последовал за дулом. И тут же увидел.

Следы.

Чёткие отпечатки того самого мелкого, технологичного протектора, что они видели у двери подвала. Не одна пара — как минимум две, наложенных друг на друга, перекрывающихся. Целая дорожка, утоптанная до почти ровной поверхности. Кто-то ходил здесь. Регулярно. Туда и обратно. От балкона в глубь квартиры и снова к выходу.

Матвей замер, даже дышать старался тише.