Петрович смотрел вслед парню.

Матвей отошёл от него, с каждым шагом приближаясь к месту сожжения Жоры. Он шёл медленно, будто ноги налились свинцом. Подошёл к краю, замер. Стоял неподвижно, глядя вниз, в чёрный провал.

Потом начал говорить.

Петрович не слышал слов — рация была отключена. Но он видел, как двигаются плечи Матвея под слоями костюма, как он слегка разводит руками — жесты были спокойными, почти мирными. Будто рассказывал кому-то, как прошла вылазка, что нашли в магазине, как возвращались.

Петрович отвернулся, не желая подглядывать. Посмотрел на руины, на серое небо, на дозиметр. Всё чисто. Тишина.

Краем глаза он всё равно видел. Надо смотреть. Страховать.

Матвей вдруг опустился на колени. Резко, будто ноги подкосились. Руки его дёрнулись, заходили быстрее — Петрович уловил резкие, отрывистые жесты. Спор? Мольба? Объяснение? Он не знал. Но что-то там происходило. Что-то, что выворачивало парня наизнанку.

Петрович сжал обрез крепче. Не от угрозы — от бессилия. Нечем помочь. Не влезешь. Там своё, личное, ему нельзя вмешиваться.

Потом жесты стали медленнее. Матвей замер, опустив руки на колени. Наклонил голову, будто слушал. Долго сидел так, не шевелясь. Казалось, он превратился в часть этого мёртвого пейзажа — ещё одна фигура из пепла и тишины.

Пепел покрывал его. Поникшую голову. Плечи. Порыв ветра смёл нанесённое, и Матвей качнулся. Затем он протянул руку, наклонился к яме, что-то подхватил. Распрямился и разжал пальцы.

Из них посыпалась земля и пепел. Тот, что падал с небес, и тот, что остался от Жоры.

Петрович смотрел на него и понимал, с кем он разговаривал. Спорил, просил прощения, оправдывался — и получил ответ. Какой — неизвестно, но получил.

Петрович не торопил. Он стоял в тени полуразрушенной стены, прислонившись плечом к холодному кирпичу, и смотрел, как фигура Матвея замерла на краю ямы. В наушниках было тихо — ни дыхания, ни слов. Только далёкий вой ветра да шорох пепла, оседающего на визоры.

«Вот так оно и бывает, — думал Петрович, не сводя глаз с парня. — Спасаешь человека от верной смерти. Сближаешься с ним. Обретаешь друга. Он спасает тебя. А потом ты убиваешь друга, чтобы он не утянул тебя следом. Живёшь дальше. Таскаешь эту тяжесть в груди, как мешок с пеплом. А потом всё равно возвращаешься к яме. Не за телом — за прощением и прощанием. Или просто чтобы постоять рядом с тем, что от него осталось».

Матвей поднялся. Медленно, тяжело. Отряхнул колени, развернулся и пошёл обратно. Походка стала другой — не той, с которой он подходил к яме. Спокойнее.

Щёлкнул тумблер рации.

— Я всё. Идём домой? — его голос звучал ровно.

Петрович посмотрел на него. Глаза парня за стеклом рассмотреть ему не удалось.

— Идём, — кивнул старик и, кряхтя, подхватил свой рюкзак и баллоны.

Они пошли.

В эфире было тихо. Но Петровичу казалось, что теперь они идут не вдвоём.

Петрович свернул во дворы, прижимаясь к тротуарам, туда, где пепел лежал плотнее и шаги тонули в нём без следа. Через час из серой мглы начали проступать знакомые очертания — их улица, их дом, их убежище.

Родной подвал встретил их знакомой грудой обломков у входа, приметами, которые знал каждый его обитатель, выходивший наружу: кривой фонарный столб, груда битого кирпича, ржавый остов машины.

Петрович остановился у двери, снял с пояса молоток. Три удара.

Пауза.

Ещё три.

За дверью послышалось движение — скрип тросиков, которые Семён дёргал, смахивая пепел с линз перископа. Матвей представил, как тот сейчас прильнул к окуляру, вглядывается в их силуэты, пытаясь разглядеть сквозь мутное стекло — свои или чужие.

Матвей раздвинул руки в стороны и медленно повернулся вокруг себя.

Пароль. Прошла секунда. Другая.

Лязг засовов. Тяжёлый, привычный, родной звук. Дверь открылась.

В проёме стоял Семён. Обрез на изготовку, лицо бледное, осунувшееся — видно, не спал всё время, пока их не было. Но в глазах — облегчение. Глубокое, почти болезненное облегчение.

Он молча кивнул, приглашая войти. Они вошли.

Дверь закрылась. Засовы лязгнули один за другим. Мир снаружи остался там, за свинцом, железом и бетоном.

— В кабинку, отмываться, — только и сказал Семён.

Процедура дезактивации была привычной до автоматизма. Один, второй. Скинуть костюмы, оставить их в «жёлтой» — Семён потом подберёт, проверит, уберёт. Матвей стащил с себя тяжёлый, пропитанный потом и страхом комбинезон, повесил на крюк. Пальцы дрожали от усталости, но он справился.

Они с Петровичем вышли в коридор. И тут из темноты вылетела Ирка. Она вцепилась в Петровича, обхватив его за ноги, прижалась щекой к колену. Молча. Беззвучно. Только плечи её вздрагивали.

Петрович замер. Сверху вниз смотрел на эту маленькую фигурку, вцепившуюся в него мёртвой хваткой. Потом аккуратно, стараясь не напугать, погладил по голове.

— Ну-ка, шмакодявка, — сказал он ворчливо, но голос предательски дрогнул. — Бегом в гостиную. Ишь чего удумала — на холодном полу сидеть.

Ирка подняла голову, посмотрела на него заплаканными глазами и улыбнулась. Потом перевела взгляд на Матвея — и улыбнулась ещё шире.

Матвей кивнул ей. Всё хорошо. Вернулись. Как я и обещал.

Ирка разжала руки и убежала в гостиную, шлёпая босыми ногами по бетону.

Из-за угла выглянула Вера Павловна. За её плечом маячил Валера — взлохмаченный, с вечной своей озабоченностью на лице.

Петрович посмотрел на жену. Устало, но с тем особым выражением, которое появлялось у него только когда он возвращался.

— Есть добыча, — коротко сказал он.

Вера Павловна ничего не ответила. Только кивнула и пропустила их в комнату.

Они вошли.

Гостиная встречала их теплом печки, запахом травяного чая и тихим уютом, который здесь, в подвале, казался почти нереальным после всего, что они видели снаружи. Ирка уже сидела на своём месте, болтая ногами.

Перед Верой Павловной лежала россыпь светодиодных лент. Она рассматривала их с таким благоговением, будто это были не куски пластика с крошечными диодами, а священные артефакты, реликвии из прошлого мира. Пальцы её, въевшиеся запахом дезинфекции, осторожно касались лент, гладили, переворачивали.

Валера сидел рядом и уже через минуту не выдержал. С хмурым видом он пододвинул к себе одну ленту, достал мультиметр — стрелочный, старый, потрёпанный, но всё ещё работающий — и принялся изучать. Щупы касались контактов, стрелка прибора дёргалась.

Петрович пил чай. Просто сидел и пил эту тёплую, чуть сладковатую воду, глядя поверх кружки на Веру, на Валеру, на Матвея. В глазах его, обычно жёстких и собранных, сейчас читалось что-то другое. Усталость? Облегчение? А может, просто тихая радость от того, что все живы и сидят здесь, вместе.

Матвей смотрел на Ирку.

Девочка сидела на разложенной на полу подстилке, скрестив ноги, и вертела в руках обрывок ленты. Свет от печки падал на крошечные диоды, и они вспыхивали разноцветными искрами — красными, зелёными, синими. Ирка подносила ленту ближе к глазам, отдаляла, снова приближала, и на её лице была та особенная, детская сосредоточенность, которая бывает только когда рассматриваешь настоящее чудо.

Она почувствовала, что на неё смотрят, и резко подняла голову в его сторону. Он подмигнул ей. Она улыбнулась, показала светодиодную ленту.

Матвей смотрел на неё и думал: «Ради этого стоило рисковать. Ради этого стоит жить дальше».

Она смотрела на него и улыбнулась. Беззвучно, одними уголками губ, но в этой улыбке было столько света, что у Матвея потеплело внутри.

Вера Павловна оторвала глаза от лент. Посмотрела на Петровича. Тот всё ещё пил чай, делая вид, что поглощён этим важным делом.

Она шевельнула губами. Без звука, одними губами, но он понял:

«Спасибо».

Петрович кивнул. Отвёл взгляд в сторону, уставился на огонь в печке.

Но Матвей видел. Видел, как дрогнуло лицо старика. Как на миг стало мягче, моложе.

И в этот момент Валера отложил мультиметр. Вздохнул. Глубоко, тяжело, так, что все обернулись.

Вид у него был ещё более хмурый, чем обычно. Он почесал затылок, покосился на ленты, на Веру Павловну, на Петровича. Потом встал, молча прошёл в свой угол, к железному шкафу, который называл сейфом. Долго там возился, что-то искал, перебирал.

Вернулся с коробкой.

— Не хочу портить вам настроение, — сказал он, глядя куда-то в сторону, потом на коробку в своих руках.

Петрович насторожился. Вера Павловна замерла, всё ещё держа руки на лентах.

— Но эти светодиоды, — Валера поднял глаза, — не совсем то, что надо.

— Как так? — Петрович даже кружку отставил. — Синие же. Ты сам говорил — синий спектр нужен.

— Синие-то они синие, — Валера поставил коробку на стол и открыл крышку. — Да не та это синева, что надо. Спектр не тот. И мощность маленькая.

Он перевернул коробку, и на стол, рядом с принесёнными лентами, высыпалась россыпь светодиодов. Точно таких же, как в лентах. Мелкие, квадратные, синие.

— У меня таких вагон, — глухо сказал Валера. — Я думал — пригодятся. А они они для индикации хороши. Для подсветки. Для растений от них толку — как от козла молока. Вяло растут. Выживаемость маленькая.

Тишина повисла в гостиной. Тяжёлая, густая, как пепел снаружи.

Матвей смотрел на две россыпи диодов — одну на столе, другую из коробки Валеры. Одинаковые. Совершенно одинаковые.

Всё зря?

Он перевёл взгляд на Петровича. Тот сидел, уставившись на диоды, и молчал. Вера Павловна замерла, руки её бессильно опустились на колени. Ирка, почувствовав напряжение, перестала вертеть ленту и смотрела на взрослых большими, испуганными глазами.

— Значит — начал Петрович и замолчал.

— А вот щётки, — вдруг сказал Валера, будто вспомнив что-то важное. — Щётки — то, что надо. Генератор на них будет как новый ходить. Это вы молодцы, это хорошо. Премию вам надо выдать Обоим. Теперь подвал на годы обеспечен щётками.

Он говорил и, кажется, сам понимал, как жалко это звучит после его вердикта о диодах.

Все молчали.

Матвей чувствовал, как усталость наваливается на плечи тяжёлым грузом. Ноги гудели, спина ныла, глаза слипались. И на душе было пусто и холодно. Он посмотрел на Ирку. Девочка всё ещё держала обрывок ленты. Свет от печки падал на диоды, и они горели синим. Красиво горели. Бесполезно.

Матвей перевёл взгляд на Петровича. Тот молчал, глядя на огонь. На Веру Павловну — она сидела, опустив плечи. На Валеру — тот виновато прятал глаза.

— Ладно, — сказал Матвей и сам удивился своему голосу. — Не всё же сразу.

Все подняли на него глаза.

— Светодиоды не те — найдём другие. Щётки есть, генератор работать будет. А мы — Он запнулся, подбирая слова. — Мы вернулись. Все. Значит, есть кому завтра выйти наружу.

Петрович посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.

— Верно, — сказал он. — Живы — и ладно. Огород подождёт.

Вера Павловна чуть заметно улыбнулась — устало, но тепло. Валера вздохнул, но уже не так тяжело.

Ирка, ничего не понимая, но чувствуя, что напряжение спало, снова уткнулась в свою ленту. Синие огоньки плясали в её глазах.

Матвей смотрел на неё и думал: «Ради этого стоило рисковать. Ради того, чтобы она сидела здесь, в тепле, и смотрела на огоньки. Чтобы была жива. Чтобы улыбалась».

Всё остальное — потом. Когда-нибудь. Главное — они есть друг у друга.

Печка потрескивала. Где-то за стеной капала вода. Ирка вертела в руках светящуюся ленту. А Матвей сидел и смотрел на них.

Чай уже допили, разговор угасал, усталость брала своё. Вера Павловна собирала кружки, Ирка клевала носом. Валера в который раз ковырялся в лентах, хотя всем было ясно — толку от них нет.

И тут Петрович, молчавший всю дорогу, вдруг заговорил.

— А Матвей наш сегодня герой, — сказал он, глядя на него, — сегодня молодец.

Матвей поднял голову.

— Чего? — не понял он.

— В магазине, — Петрович по-прежнему смотрел на него. — Мы наткнулись на ночлежку «диких». А он взял, дверь закрыл за «дикими». Да так закрыл, что замуровал их там.

Валера отложил ленты, прислушался. Вера Павловна замерла с кружкой в руках. Даже Ирка, почувствовав напряжение, обернулась.

Петрович вкратце рассказал подробности.

— Я когда туда заглянул, — продолжил Петрович, и голос его чуть дрогнул, — у меня чуть сердце не остановилось. Стоят. Рядом. Двадцать «диких», не меньше. Спят стоя, как статуи, глаза закрыты, гадят под себя, но в любой момент могли проснуться. Я думал — всё, хана. Надо сваливать, пока не поздно. Забыть про всё и бежать, пока ноги несут.

Он перевёл дух, взял кружку, отхлебнул уже остывший чай.

— А этот, — Петрович кивнул на Матвея, — хоп — и пошёл, пошёл, пошёл. Арматуру нашёл, дверь закрыл, согнул прут так, что теперь хрен откроешь. Пока они там внутри, наружу не выйдут. Ни сегодня, ни завтра, ни через неделю.

Валера присвистнул тихо.

— Всех запер? — переспросил он.

— Всех, — подтвердил Петрович. — Вся ночлежка. Два десятка тварей, которые сегодня ночью вышли бы на охоту. А теперь сидят в мышеловке.

Семён, дремавший у двери, вдруг подал голос. Хрипло, задумчиво, будто сам с собой разговаривал:

— Наверняка они там друг друга жрать начнут. Через месяца два от силы пара останется. Самые крепкие. Если дверь выдержит.

В гостиной повисла тишина.

Матвей смотрел в стол. Ему не было стыдно. И не было радости. Было только странное, тяжёлое спокойствие. Он сделал то, что должен был сделать. То, что сделал бы на его месте любой, кто хочет выжить.

— Молодец, Матвей, — тихо сказала Вера Павловна.

А Петрович уставился на огонь.

— Запомни, — сказал он негромко. — Такие вещи запоминаются. И не только нам. Ты сегодня не просто дверь закрыл. Ты нас спас. И ещё неизвестно, сколько людей эти твари завтра не сожрут благодаря тебе.

Матвей кивнул.

Наверху было уже темно. А здесь, внизу, было светло, тепло.

Все разошлись.

Валера уполз в свой угол, унося разочарование и щётки — единственную реальную добычу этого дня. Вера Павловна долго ворочалась за занавеской, но потом дыхание её выровнялось — уснула. Ирка сопела рядом с ней, прижимая к себе обрывок светодиодной ленты — притащила в кровать, будто это игрушка.

Матвей на своей койке лежал тихо, но Петрович знал — не спит. Глаза в потолок, мысли где-то там, в магазине, у двери с «дикими». Или у той ямы, где Жору потерял.

Петрович лежал на спине и смотрел в темноту.

Спать не хотелось. Вернее, хотелось — дико, до ломоты в костях, — но сон не шёл. Мысли крутились, как белка в колесе, и остановить их было нельзя.

Светодиоды. Проклятые синие диоды, которые оказались не теми.

Он представил, как Валера сидит сейчас у себя и, наверное, тоже не спит. Тоже думает. Тоже ищет решение. Валера — мужик умный, он что-нибудь придумает. Может, эти ленты можно перепаять. Может, диоды там всё-таки работают, просто спектр чуть другой, и для зелени хватит. Может

Петрович зажмурился.

«Может» — это для дураков. Для тех, кто надеется на чудо. А он, Петрович, за свою жизнь выучил: чудес не бывает. Бывает только то, что ты нашёл, выменял, отбил с боем. А если не нашёл — значит, нету.

Он вспомнил, как Вера Павловна смотрела на эти ленты. Как руки её дрожали, когда она их трогала. Она так редко чему-то радовалась, так редко позволяла себе надеяться. А тут — засветилась вся, как та лента в руках у Ирки.

Ирка.

Мысль кольнула остро, как арматура, что проткнула Жору.

Если у них не будет нормального света для огорода, зелень не вырастет. Не будет витаминов. А без витаминов — хана всем. Цинга.

Петрович знал, что такое цинга. Видел один раз, ещё в первые годы, когда прибился к одной группе. Мужик там был, лет сорока, здоровый, крепкий. А через два месяца без зелени — зубы выпали, дёсны кровоточили так, что он плевался красным. Ещё через две недели слёг и больше не встал.

Сдох. Просто сдох от того, что жрать было нечего, кроме перловки и консервов.

Они протянут. Мужики протянут. Вера, Валера, Семён, Матвей, он сам — они всё выдержат. Но Ирка

Она маленькая. Хрупкая. Она и так весит, как воробей. Если цинга начнётся — она сляжет первой. Первой.

Петрович сжал кулаки под одеялом. До скрежета пальцев, до боли.

Он представил: Ирка лежит на койке, бледная, губы в крови, зубы шатаются. Смотрит своими большими глазами и молчит. Она всегда молчит. А он стоит рядом и ничего не может сделать.

Сердце забилось чаще, в висках застучало.

— Твою мать, — прошептал он одними губами.

Теперь это будет с ним всегда.

К грузу ответственности, который он тащил каждый день — за воздух, за воду, за тепло, за свет, за еду, — добавился ещё один камень. Тяжёлый, острый, как осколок стекла.

Мысль о том, что если они не найдут эти треклятые диоды, Ирка умрёт.

Она будет висеть над ним, как Дамоклов меч. Зудеть где-то в затылке, не давать спать по ночам, дёргать каждый раз, когда он смотрит на девочку. Она будет с ним везде: в вылазках, в «жёлтой», за едой, в редкие минуты покоя.

Он уже чувствовал этот зуд. Вот он, уже прямо сейчас, свербит где-то под черепом. Петрович перевернулся на бок, пытаясь устроиться поудобнее. Не помогло.

За стеной капала вода в отстойник. Кап. Кап. Кап.

Каждая капля — как напоминание: время идёт. Ресурс тает. Цинга ближе.

А диодов нет.

Петрович снова перевернулся на спину, уставился в потолок. Тени от печки плясали на бетоне, складываясь в причудливые узоры.

Где-то там, за стенами, лежал мёртвый город. В нём было всё. Были фитолампы. Были склады с семенами и удобрениями. Всё это где-то было.

Надо только найти. Найти, достать, принести. Рискнуть. Снова.

Петрович вздохнул тяжело, всей грудью. Закрыл глаза.

Завтра будет новый день. Новые планы. Новые риски.

А пока — надо спать. Надо отдыхать. Потому что завтра снова вставать и снова искать способ, как спасти тех, кто спит рядом и даже не знает, как близко смерть.

Он уснул под утро, так и не найдя ответа.

Но мысль осталась. Она никуда не уходила. Она затаилась. Она ждала.