Телефон зазвонил вечером на следующий день, когда я уже просто махнул на всё рукой.

Я сидел у себя в комнате и мрачно думал о том, что, возможно, в этой гребаной вселенной что-то пошло не так. Было безумно жалко денег, но ещё сильнее пугала мысль о сбое в хронологии. Если события начнут смещаться, если условный «чёрный октябрь» случится не в тот месяц или вообще в другой год — весь мой грандиозный, выверенный до мелочей план эмиграции сгорит синим пламенем. Я ведь строил свои расчёты на абсолютной точности исторических дат.

И тут этот звонок.

Я сорвал трубку. Голос майора в мембране звучал как-то странно. Он пьяно и неестественно растягивал слова, словно его язык ворочался с огромным трудом:

— Спускайся... Поговорить надо.

— Вы где? — удивился я, косясь на часы.

— В Караганде, бл*дь! Внизу я, с автомата звоню. Точно, балда...

В трубке раздались короткие гудки.

Быстро натянув футболку и накинув куртку, я сбежал по тёмной лестнице вниз. Во дворе, тускло освещённая единственным работающим фонарём, стояла его вишнёвая «восьмёрка».

Я подошёл ближе, открыл переднюю дверцу и невольно присвистнул, отшатнувшись назад.

Товарищ майор КГБ был просто в дрова. Настоящий «недвижимый актив». А запашок из салона стоял такой ядрёный, смесь дорогого армянского коньяка и перегара, что если бы его сейчас остановили обычные гайцы, прибор бы просто взорвался у них в руках.

Хотя кто его остановит? Он же майор всесильной Конторы. Спецталон под лобовым стеклом решал любые проблемы с дорожной инспекцией на раз-два.

— Охренеть, — я не удержался от усмешки, разглядывая его сползший набок галстук. — Дядя Серёжа, а мне можешь такую корочку сделать? Чтобы в таком же состоянии можно было спокойно за рулём ездить?

Он пьяно улыбнулся, с трудом сфокусировал на мне свой мутный, плавающий взгляд и икнул:

— Ты, шкет... сначала просто корочки водительские получи. И поездить попробуй... на трезвую-то голову. А потом про корочки спрашивай.

Он тяжело откинулся на спинку сиденья, шумно выдохнул и уставился в лобовое стекло, на котором медленно скатывались капли вечернего хабаровского дождя. Я понял, что у него произошло что-то из ряда вон выходящее. Контора явно переварила мою информацию, и результаты заставили тридцатишестилетнего карьериста знатно накатить — с горя или от избытка перспектив.

— Садись, поехали, — выдохнул он и, не дожидаясь моего ответа, пьяно крутанул ключ в замке зажигания.

Стартер взвизгнул так надрывно, что мотор буквально завыл от боли.

— Не, я не поеду, — я покачал головой и сделал шаг назад от приоткрытой дверцы.

— В смысле? — он мутно повернул ко мне голову, силясь сфокусировать взгляд. — Ты что, шкет, приказов не понимаешь?

— В прямом смысле. И ты никуда не поедешь. В таком состоянии за руль садиться — это самоубийство. Тут либо услуга «трезвый водитель» нужна, либо такси ловить.

Он на секунду завис, переваривая мои слова. На его лице отразилось искреннее недоумение.

— Бл*дь, Пахомов... — пробормотал он, потирая лоб. — Ты иногда вроде по-русски говоришь, а мне кажется, что на каком-то марсианском сленге. Какой ещё «трезвый водитель»? Что за бред ты несёшь? Короче... Ко мне едем. По поводу твоих... этих... результатов и твоих прогнозов.

Он снова пьяно ухмыльнулся, но в этой ухмылке на долю секунды промелькнула холодная, пугающая серьёзность. Вся его пьяная расслабленность на мгновение сползла, обнажив цепкий взгляд профессионала. Странно. Иногда он казался мертвецки пьяным, а иногда — абсолютно трезвым.

— Ладно, — вздохнул я. — Давай так. Едем к тебе, но за рулём поеду я. Я тебя отвезу, а обратно ты мне даёшь деньги на такси. Идёт?

Дядя Серёжа хмыкнул, полез во внутренний карман пиджака и небрежно вытащил оттуда мятую купюру. Швырнул её мне прямо в руки. Я расправил бумажку под тусклым светом приборной панели и мысленно присвистнул. Это был не четвертной. Пятидесятирублёвка! Огромные, безумные деньги по советским меркам. На полтинник в восемьдесят пятом можно было на такси до Владивостока доехать или месяц безбедно жить.

— Без проблем. Держи полтинник, — хрипло выдохнул он. — Хватит?

— Хватит. Ещё как хватит, — я усмехнулся, пряча купюру в карман аляски.

Оказывается, наш майор умел жить на широкую ногу, когда прижимало.

— Вот что странно, Пахомов... — дядя Серёжа тяжело откинулся на спинку пассажирского кресла, прикрыв глаза.

— Что? — спросил я, левой рукой лихорадочно пытаясь выставить ползунки обдува лобового стекла.

Из-за ядрёного коньячного перегара, заполнившего салон, все окна мгновенно затянуло плотной белой пеленой. Кондиционера в этой машине, понятное дело, не было и в помине. В итоге, врубив печку на полную мощность и приоткрыв своё боковое стекло, я вырулил на Краснореченское шоссе. Прохладный сентябрьский ветер ворвался в салон, немного разбавляя эту алкогольную баню.

— Едешь ты так, — невнятно пробормотал майор, покачивая головой в такт движению, — как будто всю жизнь за рулём провёл. А это, между прочим, «восьмёрка». Девяносто процентов водителей сначала бы за этот руль трясущимися руками хватались, восхищались... Она ведь только год назад в производство пошла. Революция автопрома, понимаешь... А ты ведёшь её, как старую телегу.

— Что я здесь не видел? — пробурчал я под нос, уверенно объезжая глубокую яму на асфальте. — Дрова они и есть дрова. Железо как железо.

Дядя Серёжа хрипло рассмеялся, переходя на кашель:

— Ну да, ну да... Дрова. На Енисее ты тоже так рассуждал, когда вы со своими корешами — Вовкой и Славкой — угнали казённый «Урал». Причём ты лично за рулём сидел. Поехали на б…и в соседнюю деревню, подрались на местной дискотеке... Вас менты уже в автозак паковать собирались, а ты мало того что дверь воронка с пинка выбил, так ещё и с криком «Русские не сдаются!» умудрился сбежать. Да ещё и прихватил с собой бутыль конфискованного самогона, которую потом на тех же танцах парням продать пытался!

Я не выдержал и громко расхохотался. Ну надо же, как эта история обросла «героическими» подробностями в отчётах Комитета. Хотя, если признаться честно, всё было примерно так. Ну, или почти так.

Эти двое двадцатилетних «курсантов» из геологического прикрытия Конторы решили в один из вечеров проверить хабаровского выскочку «на слабо». Достали откуда-то из заначек пол-литру дикого таёжного первача. Настоящий яд под шестьдесят градусов, очищенный, кажется, исключительно через старую марлю. Налили мне сто грамм на пустой желудок. Мне, конечно, знатно похорошело. Мозг-то у меня взрослый, а организм — молодой, не привыкший к таким ударным дозам сивухи. Дальше всё развивалось по классическому сценарию: «Я же говорил, что мне пить нельзя!»

Сначала мы знатно помахали кулаками — точнее, я пытался объяснить им разницу в весовых категориях. А потом я взял их на понт и погнал в соседнюю деревню на танцы. Водителями-то числились они. Но Слава вёл этот несчастный «Урал» так медленно и занудно, объезжая каждую кочку на разбитом тракторном тракте, что у меня просто сдали нервы. Я отобрал у него руль, врубил третью передачу и утопил педаль в пол. Тяжёлый грузовик поскакал по сибирским колдобинам как молодой козёл.

После моих прошлых поездок на подготовленном внедорожнике по песчаным дюнам и крутым горным перевалам в 2046 году это таёжное бездорожье вообще казалось ровным немецким автобаном. Понятие «дорога» у нас с ними явно не совпадало.

— Было дело, дядь Серёж, — усмехнулся я, плавно переключаясь на четвёртую. — Мы ведь доехали в итоге. И самогон выпили.

— Выпить-то выпили... — пробормотал майор, окончательно проваливаясь в сон под мерное шуршание шин по мокрому асфальту. — Но выводы мы сделали. Ох, какие выводы...

Вишнёвая «восьмёрка» послушно покатила мимо редких ночных фонарей навстречу самому важному разговору в моей новой жизни.

Мне вообще весь этот эпизод тогда, в тайге, очень не нравился. Слишком уж явно Вовка и Славка провоцировали меня на конфликт. Как будто их специально ко мне приставили «сверху». Ну сами посудите: вечером мы вроде как кореша, первач вместе глушим, а наутро — снова подколки, проверки на прочность и психологический прессинг. А самое интересное случилось за день до нашего отъезда из лагеря: парни просто взяли и бесследно исчезли. Будто их и не было никогда. На мои вопросы мужики лишь посоветовали заткнуться и идти таскать воду.

Да и тот «Урал»... Я ведь его в итоге до самой воинской части гнал. Пятьдесят километров по глухой тайге, три часа непрерывного ада за рулём тяжеленного гружёного монстра. Руки потом гудели так, будто я штангу целый день тягал. Это вам не подготовленный внедорожник из будущего с лёгким рулём, а суровая, неподатливая советская техника. И всё это время на пассажирском сиденье сидел один из наших «шабашников» — просто молча смотрел на меня, фиксировал каждое движение.

Примерно через полчаса, когда мы уже въехали в центр, дядя Серёжа вдруг резко встрепенулся. Его сонная расслабленность мгновенно слетела, и он пьяно, но уверенно ткнул пальцем вперёд, указывая направление. По его невнятным указкам я свернул с улицы Карла Маркса прямо под знак «Въезд запрещён».

Мы остановились во дворе возле одноэтажной пристройки — довольно затрапезного, облупившегося вида барака. Вот чего я никогда не понимал в нашем городе. В самом центре Хабаровска, рядом с красивыми, парадными улицами вроде Карла Маркса или Ленина, стоило сделать один шаг в сторону — и ты мгновенно натыкался на на деревянные бараки и глухие дворы без единого фонаря.

— Ставь здесь, — хмуро буркнул майор, потирая лицо ладонями.

— Дядя Серёжа, тут вообще-то знак висит, — заметил я, глуша мотор.

— Этот знак, Пахомов... не для всех висит. Пошли.

— Куда пошли? Мне домой вообще-то надо, меня Ленка ждёт.

— Поговорить надо, Игорёк, — весомо отрезал он, открывая дверцу. — Не здесь же нам на улице тереться.

Я невольно напрягся. Внутри зашевелился нехороший червячок тревоги. «Н-да... это ж-жу-жу неспроста, — подумал я словами Винни-Пуха. — Что он вообще затеял? Надеюсь, за ту спасённую тысячу долларов меня тут на ремни не распустят».

Мы вошли в пристройку. Квартира оказалась явно служебной, так называемой конспиративной точкой Комитета. Всё было обставлено скромной, казённой мебелью с наклеенными сзади инвентарными номерами. Запах пыли, старых папок и казённого сукна.

Дядя Серёжа завёл меня в небольшую комнату со служебным столом и парой стульев, а сам вышел в коридор, прикрыв дверь. Из-за стены донеслись приглушённые, неразборчивые голоса. Я замер, прислушиваясь. Напряжение росло с каждой секундой.

Через пару минут дверь открылась, и в комнату зашёл человек.

Я остолбенел. Передо мной стоял начальник нашей таёжной геологоразведки на Енисее. Тот самый Кирилл Семёнович, которого я до сегодняшнего дня считал единственным честным работягой, фанатом своего дела, настоящим геологом, не имеющим отношения к «Конторе».

— Ну, здравствуй, Игорь, — спокойно произнёс он, закрывая за собой дверь.

— Здравствуйте, Кирилл Семё... — начал было я, но осёкся на полуслове, глядя на его прямую, уставную выправку, которой раньше на базе как-то не замечал.

— Меня зовут Илья Игоревич Зорин, — ровным, ледяным голосом перебил он меня. — Полковник. Начальник аналитического отдела Управления КГБ и советник по экономическим вопросам Азии и Дальнего востока. Ну что, Игорёк... Будем говорить нормально, или продолжим играть в кошки-мышки?

Внутри у меня всё похолодело. В голове пронеслась одна простая и ёмкая мысль: «Обложили, суки. Как красиво обложили». Вся моя таёжная «свобода» была просто длинным поводком под негласным наблюдением целого полковника аналитики.

Я глубоко вдохнул, силой загоняя страх поглубже, посмотрел ему прямо в глаза и тихо ответил:

— Ну... смотря о чём говорить, товарищ полковник.

В ту же секунду дверь кабинета снова приоткрылась, и в комнату вошёл дядя Серёжа.

Вот только двигался он теперь идеально ровно, плечи были расправлены, а в мутных до этого глазах не осталось ни намёка на алкоголь. Он был абсолютно, пугающе трезв. В руках он держал лакированный поднос, на котором тихонько позвякивали два стакана в казённых мельхиоровых подстаканниках с крепким горячим чаем и вазочка со старыми добрыми шоколадными конфетами.

Полковник Зорин скользнул по нему быстрым взглядом и мягко, со скупой полуулыбкой произнёс:

— Иди, Серёжа. Мы тут сами, по старой памяти...

— Понял, Илья Игоревич, — коротко и чётко кивнул майор, бесшумно поставил поднос на стол и так же тихо вышел, плотно прикрыв за собой тяжёлую дверь.

Я проводил его взглядом, чувствуя, как в груди закипает бессильная, холодная злость. Спектакль окончен, маски сброшены.

«Сдал. Вот урод...» — мысленно выругался я, понимая, что весь этот пьяный концерт с коньячным перегаром был разыгран исключительно для того, чтобы я без лишних вопросов сел за руль и сам привёз себя на заклание.

Я сидел и смотрел на полковника Зорина. Смотрел и чувствовал, как внутри меня медленно, но верно оседает вся моя былая спесь.

Раньше, бодаясь с майором Серёжей, я видел в нём просто карьериста, исполнительного дельца в погонах, которого можно легко обвести вокруг пальца с помощью трюков из будущего. Но сейчас, глядя в холодные, спокойные глаза этого немолодого человека с безупречной выправкой, я наконец-то осознал масштаб своей глупости.

Я слишком, просто катастрофически переоценил себя. И так же глупо недооценил Комитет.

Я ведь привык судить о КГБ по ироничным мемам из интернета будущего, по сопливым мемуарам диссидентов и по тому тотальному фарсу, в который превратилась страна на рубеже девяностых. Но я забыл одну простую вещь: сейчас на дворе стоял всего лишь 1985 год. До развала оставалось ещё долгих шесть лет, и на данном этапе КГБ оставался одной из самых эффективных, безжалостных и технологичных контрразведок мира. И даже когда Союз в итоге рухнул, эти люди никуда не делись — они просто сменили вывеску, перегруппировались и стали железным хребтом спецслужб новой России. База-то, задел прочности, закладывались именно здесь, в этих душных служебных кабинетах.

— Давай, Игорек... — спокойно и тихо произнес полковник Зорин, прерывая мои невеселые мысли. — Я тебе дам почитать кое-что. Для расширения кругозора.

Он скользнул рукой по лакированному столу и пододвинул ко мне обыкновенную картонную папку. Самую простую, пожелтевшую от времени, с невзрачными тряпочными завязками. Вот только на обложке красовались багровые сургучные печати, а в верхнем углу наискось стоял жирный фиолетовый штамп: «СЕКРЕТНО. Особая папка».

Я продолжал тупо смотреть на эту картонку, не решаясь протянуть руку. — И что это? — хрипло спросил я.

— А ты открой и посмотри, — Зорин снова едва заметно улыбнулся. — Не бойся, читай. Ничего принципиально нового ты для себя там не найдешь. Но, возможно, это поможет нам быстрее прийти к общему знаменателю.

Я с глубоким сомнением посмотрел на завязки. Мне чертовски не хотелось совать нос в государственные секреты. В бизнесе есть железное правило: меньше знаешь — дольше живешь. Лишняя информация — это всегда лишние проблемы, а у меня их и так на три жизни вперед накопилось. Но отступать в этой комнате было некуда.

Я потянул за узкие тесемки и раскрыл папку.

КОМИТЕТ ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ СССР

Управление по Хабаровскому краю. Аналитический отдел.

СЕКРЕТНО. Особая папка. Экз. № 1.

АНАЛИТИЧЕСКИЙ ДОКЛАД по материалам дела оперативной разработки «ВУНДЕРКИНД»

Объект: Пахомов Игорь Леонидович, 1969 г. р., учащийся 10-го класса средней школы № 56 г. Хабаровска. Направление разработки: подозрение в принадлежности к кадровому составу либо законспирированной агентурной сети иностранной разведки (ЦРУ, Моссад).

РАЗДЕЛ I. АНОМАЛЬНАЯ ИНФОРМИРОВАННОСТЬ

14 мая 1985 г., на семейном торжестве в кругу взрослых, включая профессора экономики, объект без подготовки изложил развёрнутый прогноз: зависимость бюджета СССР от нефтяного экспорта и скорое обрушение цен на нефть; провал антиалкогольной кампании с уходом денег в теневой сектор и тотальным дефицитом; передел собственности на рубеже десятилетий. Использовал терминологию профильного аналитика (термин «активы» и др.).

Запись снята спецсредством «Лиана». Глубина анализа соответствует уровню эксперта НИИ Госплана. Физиологический возраст объекта (15 лет) исключает естественное накопление подобных знаний.

РАЗДЕЛ II. ФИЗИЧЕСКИЙ ПРОФИЛЬ

Июнь 1985 г. При попытке оперуполномоченного зафиксировать объект за плечо в подъезде дома по ул. Краснореченской объект ушёл с линии контакта и выставил жёсткий блок. Биомеханика не соответствует советским школам (самбо, бокс, борьба). Ближайший аналог по заключению экспертов — система ближнего боя, применяемая спецслужбами Израиля. На спаррингах в СКА объект маскирует уровень, но под нагрузкой наносит точные удары по внутренним органам, не оставляющие гематом. Подобное закладывается годами тренировок в стрессовом режиме. По учётам, объект секций такого профиля не посещал и края не покидал.

РАЗДЕЛ III. ОПЕРАЦИЯ «ЕНИСЕЙ»

Для проверки гипотезы объект под видом разнорабочего направлен в составе контролируемой бригады. Внедрены два сотрудника (агенты «Вовка» и «Славка») с задачей спровоцировать демаскировку.

Июль 1985 г. После контролируемой провокации (алкоголь) объект не впал в подростковую слабость, а перешёл в собранное, тактическое состояние. На дискотеке нейтрализовал троих, при задержании выбил дверь спецавтомобиля, совершил побег. Далее без водительского удостоверения и обучения уверенно вёл гружёный «Урал-375» 50 км по таёжной колее на повышенных передачах. Сопровождающий зафиксировал полное отсутствие страха и навыки экстремального вождения. Агенты эвакуированы: объект начал проявлять к ним настороженность.

РАЗДЕЛ IV. РАЗРУШЕНИЕ АГЕНТУРНЫХ СВЯЗЕЙ

Объект вычислил и нейтрализовал ценного осведомителя из среды валютчиков (псевдоним «Вопила»). Распознал инсценированную облаву, ушёл проходными дворами, перебросил наличность сообщникам , запугал осведомителя угрозой уличного разоблачения как агента. «Вопила» утратил волю к сотрудничеству и от показаний отказался.

РАЗДЕЛ V. ЛИНГВИСТИЧЕСКИЕ АНОМАЛИИ

Объект употреблял обороты, отсутствующие в советском обиходе: «трезвый водитель», «пьяный водитель» (вместо «управление в нетрезвом виде»). Спрогнозировал сезонное колебание цен на японскую электронику в сентябре с точностью до процента. Неоднократно упоминал слово «Плаза» в связи с предстоящими событиями на валютном рынке; смысл термина установить не удалось,

РАЗДЕЛ VI. ПРОВЕРКА СЕМЬИ

Отец — инженер, беспартийный, загранкомандировок нет. Мать (урожд. Рабинович) — работает на заводе товароведом . Отрабатывалась версия отца-нелегала («спящего»): круглосуточная прослушка квартиры (объект «Гнездо») три месяца. Результат — тупик: образ жизни прозрачен, связей не выявлено.

Версия Моссад по линии матери: сплошная проверка деда, Рабиновича С. А., 1925 г. р. Результат — тупик: член ВКП(б) с 1945 г.всю жизнь на оборонных предприятиях Дальнего Востока, заграничных контактов нет. Возможность закладки «спящей» ячейки исключена.

ВЫВОДЫ

По мышлению, подготовке и лексике объект соответствует кадровому оперативнику иностранного государства 40–45 лет, оценивающему людей как ресурсы. Однако тело, медпоказатели и биография — обычного 16-летнего подростка, не имевшего возможности такую подготовку пройти. Разрешить противоречие наука не может. Прогнозы объекта сбываются с высокой точностью, что делает его ценнейшим стратегическим ресурсом.

РЕШЕНИЕ

Официального ареста и суда по ст. 88 избегать — приведёт к потере контроля. Установить мягкий контроль через майора Пяткина под видом надзора. Через обучение Р. Абрамова (племянника начальника Управления) привязать объект к интересам руководства. Знания объекта по макроэкономике использовать для подготовки закрытых финансовых и товарных каналов с Японией. Контакты фиксировать лично полковнику Зорину.

Доклад подготовил: ст. аналитик 2-го отдела подполковник В. М. Шелест.

Первые страницы я читал, и у меня холодело внутри.

Они знали всё. День рождения у Прохоровых, где я, дурак, распустил язык перед профессором. Подъезд. СКА. Тайга, «Урал», дискотека. Вопила. Они даже квартиру слушали три месяца — «Гнездо», мать его. Дедушку проверяли, Семёна Абрамовича, фронтовика. Меня обложили так плотно, что воздуха не осталось.

Страх был липкий, настоящий. Я листал страницу за страницей, и руки чуть подрагивали.

А потом, ближе к концу, что-то начало меняться. Я перечитал выводы. Перечитал ещё раз. И вдруг внутри тихо щёлкнуло.

Я листал и не мог отделаться от одной мысли. Гора родила мышь.

Вы только вдумайтесь. Спецсредство «Лиана» на детском дне рождения. Эксперты кафедры спецподготовки разбирают по косточкам, как я махнул рукой в подъезде. Два офицера три месяца жрут таёжный гнус под видом шабашников, фиксируют, как я переключаю передачи на «Урале». Круглосуточная прослушка квартиры — три месяца! Подняли архивы НКВД на деда-фронтовича, искали сионистский след у человека, который всю войну точил снаряды в Комсомольске.

Колоссальная машина. Лучшая контрразведка мира. И всё это — чтобы установить, что пятнадцатилетний пацан слишком умный и странно дерётся.

А дальше — самое смешное. Финал всей этой титанической работы. Решение. «Ареста избегать. Установить мягкий контроль. Привязать к интересам руководства. Использовать знания по макроэкономике».

Я закрыл папку и тихо засмеялся. Не сдержался.

Если ты на полном серьёзе считаешь, что перед тобой кадровый оперативник Моссада сорока пяти лет в теле подростка — ты его не «мягко контролируешь через комсомол». Ты его в ту же ночь вывозишь куда надо и ломаешь в застенках, пока он не расскажет всё: кто заслал, как, через кого. Так работает контрразведка, которая верит в шпиона.

А меня вместо застенков поили чаем с конфетами «Мишка на Севере» и дали почитать дело на самого себя. С грифом «Особая папка». Через стол, в кафе.

Зорин поднял бровь.

— Что-то смешное нашёл, Игорёк?

— Нашёл, — я отодвинул папку на середину стола. — Илья Игоревич, вы сами-то в это верите? В шпиона Моссада?

Он молчал.

— Если бы верили — мы бы с вами сейчас не чай пили. Я бы уже вторые сутки висел в подвале и сдавал явки. А вы мне роман дали почитать. С сургучом. Красивый. Только это не дело на шпиона, товарищ полковник. Шпиона ломают. А меня — уговаривают. Так не уговаривают шпионов. Так уговаривают того, на ком хотят заработать.

Я постучал пальцем по обложке.

— И знаете, что вас выдало? Не факты — факты-то всё правда. А вот это. — Я пролистнул к разделу про Вопилу. — Три страницы про то, как я «перехватил валюту», «перебросил наличность сообщникам», «использовал самогон как актив». Настоящего контрразведчика интересует, на кого я работаю. А вас на трёх страницах интересует, как я делаю деньги.

Зорин не улыбнулся. Он смотрел на меня долго, тяжело, без выражения — так смотрят, когда решают, что с тобой делать.

— Интересно ты рассуждаешь, — наконец произнёс он ровным, ледяным голосом. — Только вот в чём беда, Игорёк. Ты сейчас в служебном помещении Комитета. Один. Родителям сказано, что ты у друга. А в папке, которую ты так лихо обозвал романом, — статья восемьдесят восемь. От семи лет до высшей меры. И мне, чтобы дать ей ход, твоё согласие не требуется.

Он не повышал голоса. От этого было только страшнее.

— Так что давай-ка ты сбавишь тон. И будешь отвечать на вопросы, а не задавать их.

Внутри у меня всё похолодело. Он был прав по форме — я действительно сидел один в гэбэшной берлоге, и формально меня можно было закатать под асфальт. Старый, проверенный приём: дал человеку расслабиться, посмеяться — и тут же осадил, вернул на место. Чтобы помнил, кто здесь хозяин.

Я выдержал паузу. Сердце колотилось, но я заставил себя не отвести взгляд.

— Можете, — спокойно согласился я. — Дать ход — можете. Только не дадите.

— Почему же?

— Потому что мёртвая курица яиц не несёт, Илья Игоревич. Если бы вам нужна была статья — вы бы её уже дали. Ещё весной. А вы полгода возили меня в тайгу, слушали мою квартиру, кормили картошкой и вот сейчас поите чаем. Зачем столько возни вокруг трупа? Незачем. Значит, я вам нужен живой. И не в камере, а вот так — за столом.

Зорин молчал. Желваки на его скулах чуть двинулись, но лицо осталось каменным.

— Я не дерзю вам, товарищ полковник, — я говорил уже тише, серьёзнее. — Я просто называю вещи своими именами, чтобы мы не теряли время. Вы можете ещё час давить на меня статьёй. Я буду кивать и бояться. А толку? Мы оба знаем, что разговор не про статью. Разговор про то, что иена выросла ровно так, как я сказал. И что на этом можно поднять очень большие деньги — если действовать с умом, а не фуражкой.

Он долго не отвечал. Курил, разглядывая меня сквозь дым, будто заново оценивая. И наконец — едва заметно, краем рта — усмехнулся.

— А ты не так прост, — глухо сказал он. — Ну, допустим. Допустим, ты прав, и разговор не про статью. Что дальше?

Спектакль с устрашением был окончен. Лёд тронулся.

— Дальше — по-деловому, — кивнул я. — Иена выросла, как я и говорил. Вы заработали. Где мои деньги и сколько?

— Сергей, зайди, — негромко позвал Илья Игоревич.

Дверь бесшумно приоткрылась, и в комнату скользнул майор. Вся его напускная хмель испарилась окончательно. Он стоял у порога — собранный, подтянутый, с тем самым цепким взглядом, который я так часто ловил на себе.

— Ну что же, ты оказался прав, — спокойно произнёс полковник Зорин, кивнув Сергею. Говорил он так, будто меня в этой комнате вообще не существовало. — Парень действительно мыслит на три шага вперёд. И торгаш.

Я лишь тихонько усмехнулся про себя, разглядывая эту картину. «Товарищи офицеры» никак не могли выйти из привычного амплуа крутых перцев из секретных отделов. Классическая школа психологического давления: показать объекту его полную ничтожность, демонстративно игнорировать его присутствие. Вот только со мной, ментально прожившим несколько эпох бизнеса, этот дешёвый номер не работал.

Я спокойно поднялся со стула, подошёл к столу и взял стакан с чаем — свой первый я уже допил. Рядом на блюдце сиротливо лежала пара шоколадных конфет «Мишка косолапый». Я развернул одну, отправил в рот и неторопливо отошёл к тёмному окну.

Полковник Зорин проводил меня взглядом и вдруг негромко, как-то по-доброму рассмеялся.

— И ещё нахал.

А вот майора Сергея моё поведение задело не на шутку. Лицо его окаменело, в глазах вспыхнула чистая уличная злость.

— Это больше всего и бесит, — сквозь зубы процедил он, поворачиваясь к Зорину. — Всё время хочется просто настучать ему по голове. Слишком много на себя берёт этот шкет.

Я повернулся к ним спиной, делая вид, что разглядываю ночной Хабаровск. За окном царила глухая, беспросветная темень, разбавленная лишь парой тусклых жёлтых пятен редких фонарей. Смотреть туда не было никакого смысла.

Я слушал Сергея, и у меня зудело на языке выдать ему что-нибудь вроде: «Слышь, Серёжа, у тебя стукалки ещё не выросли, чтоб мне по голове стучать». Но я силой заставил себя промолчать.

— Тебе там удобно, Пахомов? — раздался за спиной спокойный голос Зорина.

Я медленно повернулся, привалившись плечом к подоконнику, и слегка кивнул:

— Да, вполне. Не беспокойтесь, товарищ полковник. Чай, правда, дрянной — грузинские веники второго сорта. А вот конфеты классные. Сейчас таких уже почти не делают, а скоро и эти пропадут. Уходит эпоха, что тут скажешь...

Зорин на секунду замолчал, и я отчётливо зафиксировал, как в его умных глазах на долю мгновения вспыхнула опасная, властная злость. Понятно. Наш Илья Игоревич на самом деле типичный авторитарный самодур. Он привык, чтобы перед ним стояли по стойке «смирно», и та маска доброго, увлечённого своим делом геолога, которую он так старательно носил в тайге, была лишь оперативной личиной.

Но для меня это было даже к лучшему. Чем более властен и самоуверен человек, тем меньше он способен разглядеть то, что творится у него под самым носом. Он слишком занят собственной значимостью.

Сергей у двери лишь обречённо покачал головой, без слов транслируя полковнику очевидную мысль: «Ну я же говорил вам, что он законченный, неисправимый наглец».

— Ну хорошо, Пахомов, — Зорин быстро взял себя в руки, и его лицо снова приняло выражение скупой вежливости. — Давай сыграем в угадайку. Правила простые: один вопрос задаю я, один — ты. Идёт?

— Илья Игоревич, — я сделал небольшой глоток и аккуратно поставил стакан на подоконник. Надо было ломать их игру. — Перед тем как мы начнём в эти детские игры, давайте я вам сам кое-что скажу. Сэкономим время.

— И что же? — полковник слегка прищурился.

— Я буду говорить, а вы поправляйте. Ошибусь — скажете «мимо». Угадаю — «дальше». Договорились?

Зорин удивлённо переглянулся с Сергеем, а затем криво усмехнулся:

— Что ж... согласен. Это даже интереснее. Валяй, Пахомов. Послушаем твои теории.

Я глубоко вдохнул и заговорил спокойно, взвешивая каждое слово:

— Итак. В нашей великой и могучей стране существует определённая группа лиц. Назовём их «прагматиками». Люди из высшего эшелона власти и закрытых аналитических отделов, которые — в отличие от дряхлеющих старцев в Политбюро — отлично понимают: система мертва. Страна неотвратимо летит в тартарары, и спасти этот колосс уже физически невозможно.

— Дальше, — обронил Зорин.

— Да вы и не собираетесь его спасать. Все эти сказочки про идеалы социализма и «ускорение» вы оставили для пионеров на линейках. Вам эта лапша не нужна. Вы — торгаши. Умные, циничные торгаши, но в погонах и с огромными властными полномочиями. Вы понимаете: когда этот карточный домик рухнет, начнётся великий передел. И встретить его вы хотите не с голым задом и томиком Ленина под мышкой, а на новеньких персональных аэродромах, желательно где-нибудь в тёплых странах.

Зорин молчал. Потом, помедлив:

— Дальше.

Я загнул первый палец:

— Рычагов у вашей группы предостаточно. Вы организуете геологические экспедиции на Енисей, чтобы втихую намывать золото для закрытых фондов. Контролируете каналы контрабанды японской техники, которая здесь стоит вдесятеро дороже номинала. Держите всю валютную «поляну» через таких осведомителей, как Вопила. По сути, вы уже сейчас строите свою маленькую финансовую империю внутри разваливающегося государства.

Я посмотрел на Зорина в упор и нанёс финальный удар:

— Вот только в одном у вас пока глухой затык. Выход на международные биржи вы не освоили. Ваши попытки играть на внешних рынках через агентов идут со скрипом и приносят убытки — потому что вы работаете по советским лекалам там, где правила меняются ежесекундно. Вам катастрофически не хватает аналитика нового типа. Человека, который наперёд знает, как поведут себя мировые биржи. Ну как, Илья Игоревич? Тепло или мимо?

Зорин медленно опустил руки, сцепил пальцы в замок и тихо, на удивление спокойно усмехнулся. В его взгляде уже не было давешней самодурской злости — только холодный, профессиональный интерес гроссмейстера, который наконец дождался сильного хода от соперника.

— Пахомов, ты же прекрасно понимаешь... Скажи я сейчас «да» — тебе из этого кабинета живым не выйти. Слишком много знал. — Он усмехнулся.

Я даже глазом не моргнул. Если бы они хотели меня ликвидировать или сгноить в подвалах, мы бы сейчас не пили чай с конфетами в тихой конспиративной квартире.

— Хорошо, — спокойно ответил я. — Тогда сократим круг угроз и перейдём к делу. Вам нужна качественная аналитика нового типа. А дядя Серёжа... при всём уважении к его заслугам на оперативном поприще, как аналитик мирового уровня он не тянет. Просчитывать глобальные рынки — не его профиль.

Илья Игоревич на секунду задержал взгляд на майоре у двери, затем едва заметно, но согласно кивнул. Сергей хмуро засопел, переводя тяжёлый взгляд с меня на полковника, но промолчал. Карты были разложены слишком убедительно.

— А теперь, — я слегка улыбнулся, ставя пустой стакан на подоконник, — мой первый вопрос. Что там с моей тысячей долларов?

Зорин криво усмехнулся, покачав головой:

— Отвечаю. Твою тысячу мы пустили в оборот. Вложили под твои же сентябрьские прогнозы. Ты заработал ровно пятьдесят процентов — пятьсот долларов сверху рычагом умножить на десять .. Мы со своей стороны зашли по закрытым каналам на десять тысяч, а на выходе получили пятнадцать. Пять тысяч чистыми за три месяца. Поздравляю, Пахомов. Результаты отличные. А теперь — что дальше?

Я мысленно выдохнул. Сработало. Историческая шпаргалка подтвердилась с точностью до миллиметра.

Пятьсот долларов чистыми. Десять годовых окладов инжинера. А поставь они ещё и на дальнейшее падение доллара — умножай на два, а то и на три.

— Ну так что, Пахомов? — Зорин мягко нарушил тишину, пристально наблюдая за моим лицом. — Правила ты установил сам. Теперь мой вопрос. Откуда?

Он сделал паузу, барабаня пальцами по столешнице.

— Откуда обычный шестнадцатилетний школьник из Хабаровска знает про доллар? Ты оперируешь закрытыми данными за тр месяца до того, как они лягут на стол министру внешней торговли. Как ты это объяснишь?

Дядя Серёжа у двери подался чуть вперёд. Для него этот ответ тоже был моментом истины.

Я понимал: вот она, та самая черта. Если сейчас начать про «прочитал в западной прессе» — Зорин не поверит. Никакой западной прессы в Хабаровске нет, и он это знает.Вернее есть но она в спецхране. А правду — настоящую правду — говорить нельзя. Ни ему, ни кому-либо ещё.

Я медленно повернулся от окна.

— На этот вопрос, Илья Игоревич, я отвечать не буду.

Зорин чуть приподнял бровь.

— Вот как.

— Именно так. И давайте я объясню — почему. Не из упрямства.

В кабинете повисла тишина.

— Сергей, выйди, — тихо сказал полковник.

— Я?.. — удивлённо переспросил майор.

— Да, — чётко повторил Зорин.

Сергей секунду помедлил, недовольно повёл плечами, но спорить со старшим по званию не стал. Бросил на меня тяжёлый взгляд — «ну погоди, шкет» — и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Мы остались вдвоём.

Зорин не торопился. Достал папиросу, не спеша размял, прикурил. Выпустил струю дыма в сторону и откинулся на спинку стула, разглядывая меня уже без всякой игры — спокойно, тяжело, по-настоящему.

— Ну вот мы и одни, — сказал он. — Свидетелей нет. Протокол не ведётся. Говори, Пахомов. Откуда ты всё это знаешь.

Я выдержал его взгляд.

— Я же сказал. Не отвечу. И теперь, когда мы одни, скажу почему — по-честному, без спектакля.

Я подошёл и сел напротив. Не как пацан перед полковником. Как один деловой человек напротив другого.

— Вы хотите знать источник. Я понимаю. Вы профессионал, вас мучает, что есть кусок информации, который вы не контролируете. Но подумайте на секунду, что будет, если я отвечу. Допустим, я выдам вам всё. Полностью. Откуда, как, почему. Что произойдёт дальше?

Зорин молчал, прищурившись сквозь дым.

— А произойдёт вот что. В ту же минуту, как вы узнаете источник, я перестану быть вам нужен. Зачем вам посредник, если у вас есть сам родник? Вы либо попытаетесь добраться до источника напрямую — и потеряете меня. Либо решите, что я слишком много знаю и стал опасен — и тогда, как вы сами только что любезно намекнули, мне «из этого кабинета живым не выйти». В любом раскладе я труп. Либо ненужный, либо опасный.

Я наклонился чуть вперёд.

— А пока вы не знаете источник — я живой. И ценный. Потому что родник — во мне. Прогнозы идут через меня, и только через меня. Это не упрямство, Илья Игоревич. Это единственная причина, по которой мне есть смысл сидеть тут с вами и пить ваш дрянной чай, а не лежать в земле где-нибудь под Хабаровском. Моя тайна — это моя жизнь. Буквально. Отдам тайну — отдам жизнь. Поэтому не отдам.

В кабинете стало очень тихо. Только тикали где-то ходики да потрескивала папироса в его пальцах.

Зорин смотрел на меня долго. Очень долго. А потом — медленно, с каким-то почти уважением — кивнул.

— А ты не дурак, Пахомов, — глухо сказал он. — Совсем не дурак. Большинство на твоём месте кинулись бы доказывать, выкладывать, лишь бы понравиться. А ты понял главное. — Он стряхнул пепел. — Что незнание — это твоя броня.

— Я понял главное, — спокойно поправил я. — Что мёртвый аналитик бесполезен. И что вам выгоднее, чтобы я был жив и работал, чем чтобы я был мёртв и нем. Так давайте на этом и построим. Я даю прогнозы. Вы делаете деньги и долю отдаёте мне. А откуда я знаю — это останется при мне. Навсегда. Считайте это страховым полисом. Моим. На жизнь.

Зорин долго молчал, потом затушил папиросу и протянул руку через стол.

— Договорились, Пахомов. Источник твой — при тебе. Я не спрошу.

Я пожал его сухую, крепкую ладонь, прекрасно понимая, что верить этому рукопожатию нельзя ни на грош. Он спросит. Обязательно спросит. Не сегодня — так через год. Не напрямую — так в обход. Будет копать, слушать, подводить людей. Такая у него работа, такая натура.

Но это меня не пугало. Потому что у меня было то, чего не было у него и не было ни у кого в этой стране.

Я знал финиш.

Сейчас он чувствовал себя хищником на вершине. Полковник, особая папка, вся мощь Комитета за спиной. Заяц, который несётся вперёд и не сомневается, что первым придёт к черте. А я смотрел на него и видел не грозного полковника КГБ, а человека, под которым через несколько лет рухнет всё. Папки, погоны, кабинеты, вся эта несокрушимая система — труха. Ветер развеет.

Мне не надо было его обгонять. Мне надо было просто дожить. Дотянуть до девяностого, до девяносто первого — когда заяц на полном ходу влетит в стену, которой для него ещё не существует, а я её уже видел.

Спешить было некуда.

Черепаха всегда обгоняет зайца. Не потому что быстрее. Потому что знает, где финиш.