Джулиано опрометью нёсся по бурлящим улицам Конта, окружённый толпой взбудораженных учеников де Либерти и Майнера. Несмотря на поздний час, улицы города были переполнены взволнованным народом. Сняв маски, люди бестолково метались туда-сюда по площадям и переулкам, точно заполошные куры, завидевшие тень ястреба. Увы, не радостный дух светлого праздника рождества Истова витал над этой толпой, а ужас и паника, расправившие свои когтистые уродливые крылья, накрыли столицу рваным плащом страха.

Тонкий месяц висел над клокочущим, взбудораженным Контом безжалостным серпом Незиды. В отдалении погромыхивали одиночные выстрелы лёгких пушек. Изредка раздавались мушкетные залпы, лязг стали и звон разбиваемого стекла. Холодный ветер доносил запах горящего дерева.

Всё происходящее живо напомнило Джулиано летний джудитский погром, случившийся после праздника Молодого вина и эпидемии хореи.

— Что происходит? Куда мы так несёмся? — спросил Джулиано у бегущего рядом Артемизия.

— Саттана его знает, что здесь творится, — проворчал ди Каллисто, привычным жестом смахивая назойливую чёлку с глаз. — Одни говорят, что фрезийцы встали лагерем под Контом. Другие утверждают, что кто-то из герцогов затеял восстание. Третьи вообще несут какой-то бред про бунт кирасиров и наёмников.

— П-перед тем, как мы отправились с-спасать ваши з-задницы, — добавил Паскуале, поддерживающий под руку растерянного, чуть ли не плачущего отца Бернара, — м-маэстро Готфрид распорядился вооружиться и двигаться в сторону А-арсенала. Он с-сказал, что великий герцог Ф-фридрих отдал п-приказ собрать всех умеющих д-держать оружие.

— Сохрани нас бог, — пробормотал монах, крестясь на тёмную громаду церкви, увенчанной вытянутым куполом.

— Началось, — нервно процедил де Брамини сквозь стиснутые зубы.

— Думаешь, это оно самое? — спросил Джулиано с некоторым сомнением в голосе.

— Могу поспорить! — Пьетро натянуто улыбнулся.

— Уверен? Прошлое пари у тебя что-то не задалось, — насмешливо заметил де Грассо.

— Кто ж знал, что всё так запутается!

Миновав несколько площадей и запруженных людьми узких улиц, ватага фехтовальщиков высыпала на площадь перед Арсеналом. Вытянутое прямоугольное здание городского оружейного склада располагалось на территории, называемой в народе полем Арея. Перестроенное четырёхярусное палаццо некогда было античным храмом, посвящённым грозному богу войны. Об этом свидетельствовали острия пилумов[263] в капителях ребристых колонн и выступающий из стен треугольный портик с остатками барельефа, изображавшего сражающихся всадников. Перед Арсеналом тянулась широкая площадь-плац с белой стрелой обелиска в центре, служившая гномоном[264] для солнечных часов. Сейчас светлый обелиск, подсвеченный тревожными огнями, горел, точно маяк в бурной ночи, привлекая к себе вооружённых прохожих.

По обеим сторонам площади располагались многочисленные казармы, также переделанные из ротонд и храмов забытых богов. Все двери зданий были распахнутыми настежь. Площадь бурлила от переполнявших её людей, и с каждой минутой их становилось только больше.

В дрожащем свете многочисленных факелов и горящих жаровен мелькали золотисто-красные мундиры городской стражи. Блестели кирасы и морионы. Иногда на глаза попадались трёхцветные камзолы папских гвардейцев из Последнего Легиона. Ученики фехтовальных школ бестолково топтались в далёком левом углу обширного плаца.

Заметив Пьетро и Джулиано, маэстро Майнер нетерпеливым жестом поманил их к себе.

— Komm zu mir, meine Vögel[265]! Я по вам скучал! — его жерменское приветствие неприятно резануло Джулиано по ушам, живо напомнив покойную фрау Марту.

— Куда нам идти, херр Готфрид? Кого сегодня бить прикажете? — преувеличенно бодро поинтересовался де Брамини.

— Хо-хо, птенчик, мне кажется, тебе на сегодня хватит, — заметил сеньор Готфрид, оглядывая изорванную окровавленную одежду приятелей, — но если хочешь, проверь, все ли ваши на месте. Через час школе велено прибыть к стене Адриана. Наша задача — оборона Аргиевых ворот.

Конечно, через час никто даже поножей как следует не закрепил на поясе.

Пока сеньор Майнер дожидался опаздывающих учеников, небо на востоке начало светлеть. Дестраза и часть городских стражников отбыли на заданные ставкой герцога позиции. Оставшиеся ополченцы сонно кучковались у жаровен, травя байки и теряясь в догадках, что же всё-таки на самом деле происходит в столице.

Ваноццо и ещё парочка учеников Майнера, оставшиеся на площади Цветов, чтобы забрать пушку от разбитых дверей «Ужина», так и не появились.

Отец Бернар, затерявшись в бестолковой сутолоке на плацу, куда-то пропал.

В пятом часу утра на взмыленной пегой кобыле прискакал папский гвардеец и велел немедленно всем, к такой-то матери, выдвигаться на указанные герцогом места.

Пепельный рассвет застал мёрзнущих воспитанников Майнера у южных ворот вечного города. Наглухо закрытые бронзовые створки триумфальной арки с внутренней стороны подпирала баррикада из телег и набитых камнями бочек. Поверху невысокой стены, прячась за ветхими каменными зубцам, расхаживали стражники с протазанами. Три десятка мушкетёров с дымящимися фитилями на изготовке караулили неприятеля у редких осыпающихся бойниц.

Поманив к себе Джулиано, Пьетро и Артемизия, сеньор Готфрид поднялся на стену. В тусклом свете нарождающегося дня стали отчётливо заметны разрушения пригорода и близлежащих деревень. Густые чёрные дымы от сгоревших амбаров и складов поднимались в низкое перламутровое небо. Где-то истошно голосила забиваемая свинья. Слышался чей-то пьяный бас, громко распевающий гимн наёмников. Разрозненные кучки мародёров грузили награбленный скарб на прогибающиеся возы. Те же, кому телег не достало, и вовсе стаскивали найденное добро на грубо сколоченные волокуши. За редкой рощицей белели палатки военного бивака. Тускло поблёскивали на солнце бронзовые стволы мортир и бомбард.

— М-да, — сказал Пьетро, проводя ладонью по осыпающемуся раствору каменной кладки на древнем зубце, — похоже, стенами никто не занимался со времён самого Адриана. Интересно, сколько попаданий они выдержат?

Маэстро Майнер поскрёб ножом извёстку и задумчиво вздохнул.

— Кто все эти люди? — тихо спросил Джулиано, поражённо озирая окрестности.

— Солдаты удачи, — предположил маэстро Майнер, щурясь на слабое утреннее солнце.

— Пригнись, дуболом, если не хочешь получить пулю в лоб! — окрикнул де Грассо один из сидевших у крошащегося зубца мушкетёров.

— А что, уже кого-то подстрелили? — невежливо поинтересовался Джулиано.

— Ты будешь первым, — бородатый солдат гыгыкнул и сплюнул со стены на холодную землю.

Сеньор Готфрид достал бронзовую подзорную трубу, со щелчком расправил её и, прячась за толстой кладкой, осмотрел раскинувшийся под стенами Конта пейзаж.

— Вижу отрубленную чёрную голову — знамёна Корсы, красный крест на белом поле республики Менуя, а вон там золотой телец герцогства Тура. Ещё серебряный пегас на лазорево-золотом поле — это Урано. Хм. Чёрный коршун, утопающий в золоте — Жермения, — пробормотал он, почёсывая щетину на синюшной щеке, — м-да, куда бы я ни бежал от войны, война всегда меня догоняет.

— Мне кажется, над той группой людей только что подняли белый флаг, — сказал Джулиано, указывая куда-то за горелый остов дальнего амбара.

Маэстро Готфрид навёл трубу в указанном направлении и задумчиво обронил:

— Ты прав, мой мальчик. Похоже, они собираются нанести нам визит вежливости.

Через четверть часа подозрительное движение под стенами заметили уже все защитники ворот. Хриплый бронзовый горн попытался сыграть боевую тревогу, но выдал лишь постыдный пердящий звук и быстро умолк. Стражники и ополченцы, сбивая сапоги и грязно ругаясь, забегали перед створками, точно подгоняемые роем диких пчёл. Парочка сержантов, выкрикивая приказы, загоняла наверх каждого, кто попадался им на глаза.

К тому моменту, когда пёстрая делегация вооружённых чем попало наёмников достигла Аргиевых ворот, защитники города худо-бедно были готовы к сражению или иной неприятной неожиданности со стороны парламентёров.

От группы переговорщиков отделились трое человек под белым флагом. Они с достоинством выступили вперёд, словно красуясь перед защитниками города в новеньких чёрно-золотых камзолах с массой буфов, разрезов, бантов, полосатых подвязок и жёлтых ленточек. На их головах хвастливо топорщились пышные шляпы с яркими страусовыми перьями, которые чуть колебал лёгкий утренний ветерок. У пояса на перевязях болтались короткие кошкодёры[266]. Грудь идущего впереди седого мужчины прикрывала мятая кираса. Встав почти под самой триумфальной аркой, седой человек сложил ладони раструбом, и его зычный бас разнёсся над притихшей стеной.

— Эй, вы там, благородные защитники! Позовите нам кого-нибудь из ваших донов: герцога-там какого-нибудь захудалого или Папу, если уж на то пошло. Наш добрый сеньор коннетабль желает говорить.

— Не много ли чести простому грабителю? — смело выкрикнул самый старший из сержантов.

— Давно ли имя прославленного де Буро́на перестало иметь вес в глазах плебеев? — насмешливо поинтересовался глашатай.

— С тех пор, как он явился под стены Конта, чтобы воровать и убивать невинных истиан, — откликнулся чей-то звонкий голос из-за стены.

Наёмник в кирасе зажал толстым пальцем в кожаной перчатке одну ноздрю и смачно выдул на землю содержимое другой.

— Моё дело: передать вам предложение сеньора коннетабля. Ваше дело: сдохнуть тут не за хрен собачий.

— Хорошо, — прозвучало в ответ после некоторой паузы, — ждите. Сейчас отправим гонца в городской совет.

— Саттаново семя! Похоже, не видать нам сегодня доброй свалки, — проворчал уже знакомый Джулиано мушкетёр, гася тлеющий фитиль, — так и будут высокие лбы свои лясы точить, пока не договорятся.

Наскоро выбранный посыльный ускакал.

Парламентёры, отойдя на расстояние двух полётов стрелы, вольготно устроились под белым флагом. Кто-то приволок из ближайшего разорённого дома пуховые перины, стол и крепкие дубовые стулья. Наёмники бесшабашно расселись-разлеглись на награбленном скарбе и не спеша приступили к утренней трапезе. Копчёные гуси, окорока и квашеная капуста под молодое вино лихо исчезали в лужёных глотках псов войны.

Глядя на бесцеремонно пирующих ландскнехтов, некоторые ополченцы почувствовали острые спазмы в пустовавших с вечера желудках. Не привыкшие к строгой солдатской дисциплине, они стали потихоньку оставлять свои посты в поисках какого-нибудь пропитания. К тому времени, как подобное положение вещей стало очевидным и задёрганные сержанты подняли вой, от ватаги ополченцев на стене осталась едва ли половина. Позднее большая часть отлучившихся, конечно, вернулась, но, увы, с дюжину добровольцев сержанты так и не досчитались.

Провизию подвезли ближе к одиннадцати.

Прилёгший вздремнуть на пустой телеге и разбуженный Артемизием, Пьетро без воодушевления покосился на вонючую солонину с сухарями, после чего тоже куда-то улизнул. Правда, отсутствовал он недолго. Вернувшись в крайне приподнятом расположении духа, с тяжёлым холщовым мешком за плечами, де Брамини поманил приятелей к себе.

Из щедро распахнутой мошны каждый из друзей получил по приличному куску копчёной колбасы, пяток варёных вкрутую яиц и ещё тёплый ломоть ржаного хлеба толщиной в добрых три пальца.

Перекусив, Джулиано и Пьетро завалились немного подремать в одной из телег, подпирающих ворота. Так прошло ещё примерно три часа.

Их разбудил грохот тяжёлых подков о мостовую.

Одна за другой к воротам подкатили десять тяжёлых карет. Последний экипаж с пурпурным щитом и золотым орлом на дверцах окружала целая рота гвардейцев. Из него вышел сам Фридрих в строгом чёрном камзоле с дорогой перевязью и длинной шпагой с вычурной гардой, усыпанной драгоценными камнями. Неуклюжее оружие совершенно не шло герцогу, мешало при ходьбе, путалось в складках короткого плаща и цепляло всех вокруг. Герцог показался Джулиано крайне измотанным и постаревшим лет на десять. Его плечи сникли, лицо одрябло и потекло за круглый накрахмаленный воротник, а в тусклых глазах поселилась бесконечная тревога и озабоченность.

Из карет стали выходить важные люди, кутающиеся в меха и тёмный бархат: все сплошь церковные чины и важные истардийские сановники. Последней появилась женщина, облачённая в траурное платье. Джулиано без труда признал в этой особе вдовствующую королеву Маргариту — сестру её высочества Изабеллы.

Фридрих в сопровождении личных телохранителей долго совещался со свитой, сгрудившейся возле его кареты. Потом герцог и ещё четверо человек грузно поднялись по крошащимся ступеням каменного укрепления на самый верх триумфальной арки.

Заметив оживление на стене, мародёры с трудом протёрли осоловевшие от выпитого глаза. Давешняя троица переговорщиков, едва не забыв белый стяг, снова приблизилась к наглухо запечатанным створкам ворот.

— Мы хотим говорить с вашим герцогом, — повторил свои требования седой наёмник в кирасе.

— Говорите, — прокричали ему сверху, — его высочество Фридрих IX, милостью божьей герцог Контийский вас слушает.

— Э-э, не, так не пойдёт, — с ухмылкой возразил ландскнехт, почёсывая дерзко торчащий гульфик, — сеньор коннетабль желает беседовать с его высочеством с глазу на глаз.

— А не слишком ли многого желает сеньор коннетабль?

— Де Бурон предлагает вам мир.

— На каких условиях?

— Это он и хочет обсудить.

— А если мы откажемся?

— Ваше право. Только нас тут сорок тысяч, а защитников в городе кот наплакал. Давайте смотреть правде в лицо: если вы нас сильно разозлите, от ваших занюханных стен, дворцов и храмов останутся одни головёшки.

— Побойтесь бога, нелюди! — выкрикнул знакомый Джулиано мушкетёр. — Слыханное ли дело истианам поднимать руку на Престол святого Петра?

— Ваш Папа слишком зажрался, — откликнулся тощий рыжий знаменосец.

Другие переговорщики, услыхав такое заявление, дружно заржали.

— Кто это сказал?

— Августи́н Лю́тер!

Со стен раздались гневные крики:

— Проклятые еретики! Горите в аду!