Джулиано возвратился к укреплениям Адриана, когда ранние зимние сумерки, ускоренные непогодой, уже опустились на столицу. Он, как обычно, шёл пешком и потому ступил на мощёные туфом улицы позже большинства знатных контийцев, давно вернувшихся столицу благодаря скорости их экипажей.
Чтобы промочить горло после дальней дороги, юноша заглянул в «Прожорливую кошку». Он быстро приблизился к чистому столу, за которым подбоченившаяся сеньора Кьянти наглаживала лысую кошку, и заказал кувшин разбавленного вина.
Джулиано окликнули. Смутно знакомый крупный мужчина с кривым носом и чёрной курчавой бородой призывно махнул юноше рукой:
— Эй, сеньор! Да-да, это я к вам обращаюсь! Подите-ка сюда, любезный, — позвал его мужчина, сидевший в компании ещё троих человек.
Приблизившись, Джулиано опознал в говорившем Микеля Буонарроти. Рядом с прославленным ваятелем сидел юный де Марьяно, печально глядящий в собственную кружку. Третьим собеседником оказался безупречно одетый и напомаженный сеньор Игнацио. В последнем компаньоне, державшем гитару, Джулиано узнал мужчину, аккомпанировавшего ему на площади Энея в день легендарной дуэли с братьями Кьяпетто.
— Sí, señor[255], это точно он! Что я вам говорил! — радостно воскликнул незнакомец в широкополой шляпе с пером, звонко шлёпнув по крутому золотистому бедру лежавшего на коленях инструмента.
— Что вам угодно? — чуть более дерзко, чем хотел, спросил Джулиано у сидевших за столиком.
— Дорогой Микель, смотрите, какой типаж! — сеньор Игнацио с ехидцей поджал накрашенные губы. — Чем вам не молодой Давид?
— Хо-хо, скорее Бахус! — не согласился музыкант. — Тогда и усы будут к месту.
— Подсаживайтесь к нам, сеньор де Грассо, помянем славного маэстро Санти, — пригласил именитый скульптор. — Я видел вас сегодня на его похоронах. Вы были так печальны, словно потеряли родного брата.
Музыкант придвинул Джулиано стул. Юноша сел, оглядел богато накрытый столик представителей контийской богемы и неуверенно опустил на него свой скромный кувшин с вином.
— Меня вы, наверное, уже знаете, — горделиво сообщил маэстро Буонарроти со свойственным всем признанным гениям налётом бахвальства. — Сеньору де Марьяно вас представлять, конечно, не нужно. Этот человек с гитарой — Антонио Альварес — шпанский посол. Он сейчас как раз живописал вашу дуэль с какими-то плебеями из провинции. А тот разодетый тип — сеньор Игнацио Медини — помощник судьи, фларийский мот и повеса.
— Здравствуй, Джулиано, — тихо приветствовал юношу де Марьяно, подняв на него покрасневшие от недавних слёз глаза.
— Что за бурду вы пьёте? — поинтересовался Антонио, с брезгливым интересом заглядывая в кувшин юноши.
Де Грассо смущённо пожал плечами.
— Вылейте эти помои, — посоветовал сеньор посол, — у нас тут отличная мадера. Угощайтесь.
С этими словами он переставил кувшин на соседний столик, наполнил пустующую кружку вином и протянул её новому знакомцу.
— Вы настоящий счастливчик, сеньор де Грассо, — сказал сеньор Игнацио, вычищая кончиком позолоченного кинжала несуществующую грязь из-под удлинённого ногтя на мизинце, — можно сказать, вам повезло вернуться с того света.
— No[256]! Какое, к чёрту, везение, сеньор Медини! — возмутился вспыльчивый шпанец. — Это целиком моя заслуга. Моя и славного малого — Сандро де Марьяно.
— Де Марьяно? — Джулиано вскинул на говорившего чёрные глаза.
Маэстро Сандро печально шмыгнул носом.
— Так это вы просили за меня Папу? Вам я обязан своим внезапным освобождением? — спросил Джулиано у посла, косясь на художника.
— Sí, señor, — посол весело тряхнул рыжеватой головой, свалив шляпу на пол, — мне посчастливилось принять в этом деле немалое участие. В тот день мне довелось побывать на приёме у его святейшества. Услышав, как маэстро де Марьяно чуть ли не на коленях упрашивает Папу вас помиловать, я присоединил к его горячим мольбам свой рассказ о вашем подвиге. Я просто не мог остаться в стороне. У нас в Шпансии, знаете ли, нет таких глупых запретов на убийство ближнего, как в Конте. Вы стали бы настоящим героем, сеньор Джулиано. Право, что за дикость — казнить человека только за то, что он защищал собственную жизнь!
— Не знал, что де Марьяно тоже причастен к этому, — удивился Джулиано.
— Пустяки, — смущённо пробормотал Сандро, прикрывая лицо кружкой с вином, — твой брат, узнав, что ты в беде, был очень настойчив. Чтобы добиться твоего освобождения, он поднял на уши весь Конт.
— Я думал, что обязан жизнью сеньоре Лацио, — Джулиано растерянно поскрёб кучерявую макушку.
Сандро обречённо вздохнул и погладил вскочившую ему на колени кошку.
— Сеньоре Лацио? Трижды ха-ха! — воскликнул шпанский посол. — Эта коварная bonita[257] и пальцем о палец не ударит, если вы не входите в круг её интересов.
— Знакомый тюремщик из Тулианы передал Лукке твою просьбу о помощи, — тихо сказал де Марьяно. — Сеньора Лацио не имела никакого касательства к этому делу.
— Слыхали историю про то, что отец сеньоры Кармины буквально продал родную дочь герцогу Армани? — вкрадчиво поинтересовался напомаженный собеседник, с изысканной грацией пригубив немного вина.
Джулиано отрицательно мотнул головой.
— Дело было так, сеньоры, — начал Игнацио Медини, изящно, чтобы не стёрлась помада, обкусывая хрустящее птичье крылышко, — сеньор Лацио некогда ввязался в одно подозрительное торговое дело. Ему потребовались дополнительные капиталы, которых, впрочем, не было у доморощенного негоцианта. Недолго думая, он заложил своё имущество и взял ссуду у банка Армани. В качестве залога герцог потребовал руку прекрасной Кармины. В этом плане наш герцог, скажу я вам, большой оригинал: известный самодур, развратник и сатрап. Находчивый папаша Кармины раздумывал не долго. Сделка оказалась выгодной. Со временем он выторговал у влиятельного зятя титул для себя и сына. Девочку же никто не спрашивал, хочет ли она в тринадцать лет пойти замуж за воняющего плесенью колченогого старца.
— А мне её ничуть не жаль, — неожиданно зло бросил де Марьяно. — Лацио — подлая, бесчестная потаскуха, чьё единственное достоинство — смазливое личико.
— О-о-о, мой милый мальчик! — снисходительно протянул Медини. — Когда это красотка сумела вам так насолить?
Сандро коротко глянул на Джулиано, кисло улыбнулся и молча уткнулся носом в кружку. Сеньор Игнацио многозначительно хмыкнул.
— Злые языки утверждают, — добавил маэстро Буонарроти, дёрнув кривым носом, — что эта сделка давно окупила себя.
— Что вы хотите этим сказать? — спросил Джулиано.
— Только то, что и так всем известно: старый затейник подкладывает свою любезную жёнушку под тех, в ком имеет острую нужду, — хохотнул сеньор Игнацио.
— Стыдитесь, señor, грешно рассказывать такое о женщине! — возмутился горячий шпанец.
— Если вас что-то не устраивает, почтенный сеньор Альварес, моя шпага всегда к вашим услугам, — негромко произнёс надменный франт.
Джулиано невольно хохотнул.
Над столом повисло гробовое молчание.
Внезапно маэстро Буонарроти тоже прыснул в кулак. Его поддержал Антонио Альварес, и вскоре даже флариец скупо посмеивался над своими словами. Только бледное лицо молодого художника осталось невозмутимо.
— Lo siento, señor[258] Медини, но мне пока рановато на вашу шпагу, — отшутился посол, разливая собравшимся новую порцию мадеры.
— И почему женщины вечно создают всяческие проблемы потомкам Адама? — спросил маэстро Буонарроти, ловко подцепляя вилкой кусок жирной утятины.
— Всё просто: они потомки Евы, — ответил шпанский посол, подмигнув Джулиано. — Хотите, сыграю вам одну услышанную на днях песенку, пока наше юное дарование, — последовал кивок в сторону де Марьяно, — совсем не свихнулось от горя?
Собравшиеся дружно закивали, даже Сандро позволил себе вымученную улыбку. Легко пробежавшись по струнам пальцами, статный шпанец запел приятным мурлычущим баритоном:
Адаму как-то бог создал подругу из ребра.
От плоти плоть, от крови кровь: прекрасна и добра.
Она бродила по кустам.
Не знал, что делать с ней Адам;
Поставил тут, подвинул там! Пара-ра-рам!
Но в сад эдемский змей проник — велик и толст весьма.
На помощь Еве он пришёл, сказав: «Давай сама!».
Он Еве яблочко толкнул,
Потом разочек подмигнул,
И вот Адам ушёл в загул. О, мама-ма-ма!
С тех пор манит нас сладкий мёд, текущий сквозь врата.
Блаженство райских кущ — ничто, пустая суета!
Увы, дружок, так повелось:
Адам не может с Евой врозь,
Иначе всё и вкривь, и вкось. Тара-та-тата!
Коварной хитростью змеи бурлит смущённый ум,
И Ева требует опять вливанья крупных сумм:
Купи ей перстни и венец,
Чтоб счастью не пришёл конец,
Всегда в тепле был твой птенец. Туру-пуру-пум!
Но коли беден ты, дружок, напрасных слёз не лей:
Не навестит тебя, увы, проказник Гименей[259],
Никто не выклюет мозги,
Не будет жмотить кураги…
И, в целом, я скажу, беги! Беги, дружок, ей-ей!
В конце песни улыбающаяся хозяюшка траттории поставила на стол перед сеньором послом тарелку, доверху наполненную кусочками угря, запечёнными в сочной панировке.
— За счёт траттории, сеньоры, — сообщила она.
Лысая Клёпа, свернувшаяся было клубком на коленях художника, заметно оживилась, зычным голосом потребовав от компании своей доли дармовых вкусностей.
Все выпили и закусили аппетитной рыбкой. Набравшись храбрости, Джулиано, наконец, задал маэстро Буонарроти интересовавший его вопрос:
— Сеньор, мне хотелось бы знать, как дела у вашего управляющего — Тито Брасо. По осени мне довелось видеться с ним в Тулиане. Этого человека обвинили в убийстве некой куртизанки, но улик оказалось недостаточно, и дело отправили на доследование.
— А, Тито — старый пройдоха, он таки выкрутился, шельмец! Его оправдали, и он продолжает честно служить в моём доме, — лениво потягиваясь, сообщил юноше скульптор. — Я очень рад, что Тито не вздёрнули. Честное слово, было бы жаль терять такого замечательного управляющего.
Сеньор Буонарроти насмешливо подмигнул Игнацио Медини, и тот многозначительно поджал накрашенные губы.
— Удалось найти настоящего убийцу девицы? — поинтересовался Джулиано, отпивая из кружки.
— Девицы? — скептически хмыкнул флариец, промокнув тонкие усики кружевным платочком. — Девицей сия особа была ещё при ныне покойном Папе Бонифации, если не раньше. Впрочем, я отвлекаюсь, убийцей оказался помощник Тито — Паскуалле. Он повинился во всём и сразу, как только его покрепче прижали к стенке.
— Паскуалле хотел занять тёплое местечко сеньора Тито, а теперь он гниёт на свинцовых рудниках вместо того, кого собирался подсидеть. Туда ему и дорога! — проворчал маэстро Буонарроти.
— Ну нет, дорогой Микель, тут вы ошибаетесь, — не согласился франт, — паскудник и тут хотел въехать в рай на кривой козе. Паскуалле подкупил конвойных, чтобы те устроили ему побег. Только ушёл подлец недалеко. Солдаты утверждают, что подстрелили беглеца, как только он отошёл на сотню шагов от этапа, а его тело подхватил горный Тибр.
— Врут, собаки! — уверенно заявил посол, громко стукнув опустевшей кружкой о крашенную столешницу. — Прибрали к рукам лёгкие денежки и закрыли на всё глаза.
— Бог им судья, сеньор Альварес, каждый выживает согласно собственному разумению, — сказал Игнацио Медини, поглядывая то на Джулиано, то на молодого художника, — не у всякого в заступниках водятся папские любимчики. Иные плебеи вынуждены прибегать к помощи золотых оронов, как наиболее доступного их эквивалента.
— Ага! — воскликнул Антонио Альварес. — Так вы признаёте свою продажность, сеньор судья!
— Глупости! — фыркнул щёголь. — Моя семья достаточно богата и не нуждается в жалких подачках со стороны подсудимых. Медини не продаются!
— Продаются все — вопрос только в цене! — не согласился шпанец.
— И за сколько золотых вы согласитесь продать своё отечество? — насмешливо поинтересовался сеньор Игнацио.
Антонио Альварес нахмурился и сжал кулаки.
— К чему вам эта ссора, друзья? Лучше помянем сеньора Санти, — поспешил вмешаться в назревающий конфликт маэстро Буонарроти, — хоть он и отбирал у меня львиную долю церковных заказов, но, признаю, был чертовски хорош. Земля ему пухом.
Все молча выпили.
— Сеньоры, а вам доводилось встречать ведьм? — осторожно поинтересовался Джулиано, исподволь косясь на суетящихся подавальщиц траттории.
— Эх, сеньор де Грассо, — проникновенно начал Антонио Альварес, — по мнению нашего уважаемого сеньора Медини, все женщины — ведьмы.
— Даже герцогиня? — уточнил Джулиано.
— О-о, уж кто-кто, а Изабелла Фларийская — первостатейная ведьмища! — хохотнул маэстро Буонарроти. — Антонио подтвердит.
— Конечно, ведьма, — легко согласился посол, задумчиво царапнув ногтями плохо выбритую шею. — Только такой ведьме, как она, было под силу опять слепить из подлого убийцы и развратника де Вико завидного жениха и оскорблённую невинность.
— Что-то я не понял, — невнятно пробормотал скульптор, с аппетитом уминая жирные куски угря, — неужели за убийство маэстро Санти чёртовому кондотьеру снова ничего не будет?
— Что вы! — отмахнулся сеньор Антонио, подстраивая струны. — Поруганная девица вчера объявлена невестой Марка Арсино, а покойный маэстро Рафаэлло — её тайным воздыхателем, подстрекателем и зачинщиком дуэли. Дайте срок, и де Вико снова выйдет сухим из воды.
— Вот подлец! — вспылил возмущённый Джулиано, втайне надеявшийся, что недавний скандал подпортит все планы заговорщиков.
— Ещё какой! — хохотнул шпанский посол. — Женщины таких ублюдков просто обожают.
— Что я слышу, сеньор Альварес? Неужели это ноты ревности? — напомаженный собеседник приподнял подведённую сурьмой бровь.
— Возможно, сеньор Медини. Очень может быть, — согласился шпанец, тихо перебирая шёлковые струны инструмента. — Такую женщину грешно не любить, не восхищаться её талантами и находчивостью… Жаль, что я всего лишь скромный посол.
— Не скромничайте, сеньор Альварес, — сказал маэстро Буонарроти, — лучше исполните для нас ещё какую-нибудь «балладу».
Шпанский посол запел что-то протяжное и лирическое на родном языке. Компания слушала певца, не прерывая, лишь изредка кто-нибудь подносил к губам кружки с янтарным вином.
Время в кругу мадеры, де Марьяно и трёх солидных, почти незнакомых собеседников бежало неторопливо. Сеньора Кьянти подносила новые блюда и исправно меняла пустые бутылки на полные. Мужчины перебирали последние городские сплетни, точно заправские кумушки, перемывали косточки всем известным при Папском дворе красоткам, пели и пили. Только Сандро казался отстранённым и не в меру задумчивым, тяжелее других переживающим смерть товарища по цеху.
Наконец де Марьяно встал, простился с подгулявшей богемой и направился к выходу. В дверях его нагнал Джулиано, который чувствовал себя несколько неловко в малознакомой компании и с радостью воспользовался поводом покинуть «Кошку».
— Проводить тебя до дому, — спросил Джулиано, с искренним сочувствием глядя на тощую фигурку де Марьяно, — пока кто-нибудь не пристукнул за ближайшим углом?
Художник тоскливо кивнул.