В день условленного свидания с Карминой Лацио Джулиано с утра не сиделось на месте. Встав ещё до рассвета, юноша не знал, чем себя развлечь и, не желая будить спящих приятелей, вышел во двор палаццо, занимаемого школой Майнера.

Далёкий рассвет лишь слегка подрумянил светлеющее небо на востоке. Вереницы слоящихся облаков, окрашенных в золото и перламутр, тонкими перьями лепились у далёкого горизонта. Тёплый ветерок лениво шевелил пожухшие листья на старых яблонях.

Дрожащая тень попыталась подняться из-под корявого ствола навстречу юноше. Она неловко схватилась за низко нависающий сук дерева и снова безвольно завалилась назад.

— Сеньор Майнер? — удивлённо спросил Джулиано, узнавая в помятой, грязной фигуре своего нового учителя.

— Ja, ja, mein kleiner Vogel[204], — откликнулся мужчина, щуря набрякшие веки.

— Что с вами случилось, сеньор? — озабоченно поинтересовался де Грассо.

— Помоги-ка мне подняться, — попросил маэстро Готфрид, протягивая ученику подрагивающую руку. — Помнится, фрау Майнер любила раньше повторять, что schnaps mein kaputt[205].

— И что с ней стало? — спросил Джулиано, приседая и закидывая руку учителя себе на плечо.

— Сбежала от меня с одним из кондотьеров, schlampe[206]! — маэстро хотел сплюнуть, но лишь облизал пересохшие губы.

— Простите, маэстро, не хотел бередить ваши раны.

— А, пустое! Это случилось так давно, что я успел забыть её лицо. Да и не она причина плачевного состояния моей души, — маэстро Готфрид с шумом втянул в грудь воздух через широкие волосатые ноздри.

— Мне жаль, что так получилось с вашим сыном, сеньор.

— Бенедикт. Его звали Бенедикт. Хороший был мальчик: талант, сокровище! — одинокая пьяная слеза выступила в уголке глаза маэстро Готфрида, который буквально повис на Джулиано. — На тебя, кстати, похож. Угу. Такие надежды, столько сил! Эх!

— Не отчаивайтесь, сеньор. Я обещаю, что рассчитаюсь с Джованни за вас, — бережно придерживая грузное, вялое тело учителя, Джулиано повел его в спальню на второй ярус.

— Эх, птенчик мой, — маэстро Готфрид грустно улыбнулся, — если бы знать наверняка, что это он виновен в пропаже… в гибели Бенедикта… Я бы лично собственноручно придушил гадёныша, как помоечного кутёнка! Вот этими самыми пальцами вырвал его проклятое сердце! И ни Псы господни, ни Папа меня бы не остановили!

Сеньор Майнер растёр мятое лицо ладонью.

— Ты мне веришь? — спросил он громким шёпотом, обдавая юношу кислым винным дыханьем.

— Да, сеньор, конечно.

— И знаешь, что самое грустное, птенчик? Я понятия не имею, где тело моего сына, — маэстро Готфрид запнулся на очередной ступеньке и чудом удержался на ногах, всей своей немалой тяжестью повиснув на Джулиано. Из разреза несвежей льняной рубашки вывалился серебряный кулон с литерой «В». — Так и буду всю жизнь надеяться на чудо.

Подрагивающими, непослушными пальцами сеньор Готфрид заправил кулон обратно за ворот.

— Вам надо поспать.

— Да-да, — согласился Майнер, тряхнув лысеющей головой с выпроставшимися из хвоста прядями седых волос, — я ведь для этого и напился, малыш. Потому что стоит мне только закрыть глаза, и мой мальчик каждую ночь приходит ко мне, словно живой. Он просто смотрит, и я смотрю и вижу, как кровоточат и гниют его незакрывающиеся раны, как черви выходят из его пустых глазниц, как куски мяса отваливаются с его костей… Моя плоть вопиет о возмездии!

— Не отчаивайтесь, маэстро, я верю — справедливость восторжествует! — заверил учителя де Грассо, распахивая плечом дверь его спальни.

— Эх, птенчик, справедливости нет ни в этом, ни в горнем мире, — сонно проворчал сеньор Готфрид, аккуратно опускаемый Джулиано на узкую кровать.

Учитель вяло поёрзал на мятых простынях и, приподнявшись на локте, спросил нетвёрдым голосом:

— А ты чего сегодня так рано поднялся, суббота же?

— Не спится.

— Дуэль или девица? — прищурив левый глаз, поинтересовался маэстро.

Джулиано смущённо хмыкнул в усы.

— Вижу, что девица, ну, иди с богом!

Де Грассо накрыл учителя одеялом и вышел, тихо притворив скрипучую дверь.

— Сеньор Майнер опять всю ночь кутил? — сокрушённо вздохнув, спросил Артемизий ди Каллисто.

Юноша окинул всех собравшихся на завтрак учеников школы сеньора Готфрида чуть утомлённым взглядом голубых глаз и подсел за столик к Джулиано.

— Нашёл его утром под яблоней, — сообщил де Грассо, запивая постную кашу разбавленным вином.

— Значит, снова проспит до трёх, — Артемизий сдул чёлку, упавшую в щербатую деревянную ложку, поднесённую им к лицу.

— Я на б-будущей неделе ухожу к Фиоре, — сказал Паскуале, прихлёбывая жидкое варево.

— Он заставит тебя садовничать и бегать по кустам до потери сознания, — заявил бодрый Ваноццо, которому дородная кухарка наливала уже вторую порцию жирного куриного бульона, щедро сдобренного зелёным луком и чесноком.

Строгие правила очередного истианского поста не распространялись на де Ори, чудом восставшего со смертного одра. Наоборот, прижимистая стряпуха школы маэстро Майнера всячески баловала и обихаживала новенького фехтовальщика. Вот и теперь краснощёкая деревенская баба, страшная, как семь смертных грехов, ласково ворковала с силицийцем, подсовывая ему в тарелку самые лакомые кусочки. Женщина была лопоуха, неохватна в талии и, ко всему прочему, глуповата. Памятуя о наказе сеньора Готфрида не зажимать кухарку, Джулиано искренне недоумевал, как тому могло прийти в голову, что кто-то позарится на это жуткое недоразумение женского пола, гордо прозываемое сеньорой Беллой[207].

— Спасибо, Беллочка, — Ваноццо, отдуваясь, прикрыл тарелку рукой, — мне уже хватит.

— Кушойте, кушойте, сеньор де Ори. Вон вы какой бледненькой. Вам надо сил набираться.

— Ох, ты меня совсем закормила, я скоро ни в одну тренировочную куртку не влезу.

— Эт ничего, я её вам в миг разошью. Хорошего человека должно быть много.

— Белла, принеси вина, — лениво попросил Пьетро.

— Вот ещё, сами волочитесь в погреб. Что я вам — трактирная подавальщица? — возмутилась кухарка.

— Ладно, — быстро согласился Пьетро, — сам схожу. Как думаешь, Джулиано, тот пыльный бочонок у дальней стенки уже прокис?

— Стойтё! — встрепенулась стряпуха. — Сидите ужо. Обойдусь без вас.

— Как ты можешь так мило беседовать с этой…женщиной, — громким шёпотом спросил Артемизий.

— После того, как мой палец обесчестила безобразная старуха из аптеки, меня уже ничто не пугает, — снисходительная улыбка расплылась по лицу де Ори.

— Что будем делать? — спросил Пьетро, когда скрипучая дверь закрылась за широкой спиной кухарки.

— С чем? — уточнил Ваноццо.

— С маэстро. Бездельничать, конечно, хорошо, но весеннего турнира мы так не выиграем, — заключил Пьетро.

— Тренироваться можно и без маэстро, — не согласился Джулиано.

— И н-насколько тебя х-хватит? — поинтересовался Паскуале. — Я т-тут уже третий год, и н-ничего не меняется. Бес-спорно, маэстро М-майнер превосходный учитель, но лишь пока он т-трезв. А трезвым он б-бывает, лишь когда выбирают нового Папу. И в последнее время я что-то не з-замечал, чтобы у нас часто менялся понтифик.

— А давайте прикончим Джованни, — предложил Ваноццо, с аппетитом подлизывая остатки бульона хлебной корочкой.

— Сеньор Готфрид утверждает, — Джулиано сглотнул голодную слюну, — что душа сына приходит к нему каждую ночь. Возможно, смерть убийцы даст долгожданный покой измученному сердцу маэстро.

— Я не раз бился с чемпионом Лихтера, и я не самоубийца, чтобы бросать ему прямой вызов, — меланхолично заявил Артемизий.

— Никто и не собирается говорить ему об этом в лоб, — де Брамини подмигнул завтракающей компании, — я знаю надёжных ребят. Они быстро обтяпают это дельце. Вся загвоздка лишь в деньгах.

— Сеньоры, такие мысли недостойны наших благородных умов, — возразил Джулиано, — к тому же вина Джованни не доказана.

Ученики дружно вздохнули и согласно закивали ему в ответ.

— Мой брат обещал мне встречу с непревзойдённым Арсино де Вико, — продолжил юноша, гордо расправив плечи. — Я попытаюсь упросить славного кондотьера, чтобы он провёл для нас открытый урок, где бы поделился секретами своего мастерства. Может, это взбодрит сеньора Готфрида?

— С-сомневаюсь, — протянул Паскуале.

— У тебя есть идеи получше? — Джулиано обиженно засопел.

— П-попрошу у Суслика маковой настойки, — Паскуале почесал выпирающий кадык. — Говорят, с-сны после неё, что дивная сказка.

— В которую некоторые уходят безвозвратно, — мрачно пробормотал де Брамини, чертя пальцем какое-то ругательство в лужице пролитого бульона.

Джулиано в задумчивости почесал впалый живот. Тут же его пальцы задели твёрдый кругляш, забившийся за подкладку куртки. Юноша достал забытую монету счастья и, покрутив в руках, подбросил в воздух. Денежка подпрыгнула и упала на обеденный стол девяткой вверх. Джулиано сгрёб монету, подбросил её и прижал ладонью. Снова девятка. Заинтересованный де Грассо ещё трижды подкидывал медяк, и всегда монета падала злосчастным реверсом наружу.

— Не будет тебе сегодня удачи, приятель, — заметил Пьетро, — не твой день[208].

— Посмотрим, — буркнул Джулиано.

Тут же некстати вспомнился де Грассо сон, одолевший его в термах «Сучьего вымени» после дуэли с де Ори. Вспомнил он и златокудрую красавицу, и её слова: «Когда ты усомнишься в искренности чувств своей избранницы, подбрось монетку. Выпаду я — значит тебе повезло, а нет — значит не судьба».

Джулиано упрямо стиснул зубы:

— Она, наверное, сбитая. Девка никак не выпадет.

— Дай-ка мне, — попросил Ваноццо, протягивая к приятелю ладонь. — Чего загадывал-то?

— Да так, на одну девицу, — отмахнулся Джулиано.

— У-у-у, — дружно протянули все собравшиеся за столом.

Ваноццо задумался, глядя в потолок, подбросил монетку и накрыл её могучей лапищей.

— Люб ли я нашей Беллочке? — скабрёзно улыбаясь, вопросил он в пустоту и приподнял ладонь.

Со стола на него глядела медная девица, похотливо раздвинувшая бёдра. Дружный хохот сотряс стены комнаты.

— Пустит ли Джоконда к себе Пьетро сегодня ночью? — задал Ваноццо следующий вопрос.

Монетка подпрыгнула, вывернувшись из ловящих её рук де Брамини, и снова упала аверсом. Повеселевший Пьетро схватил её и отправил в новый полёт:

— Допустит ли когда-нибудь снова маэстро Обиньи сеньора Ваноццо до своего тела?

Медяк упал скорбной девяткой вверх.

— Э-эй! — возмутился де Ори.

— Хватит! — Джулиано решительно оборвал непонравившееся ему новое развлечение товарищей, спрятав монету обратно в камзол. — Так вы, чего доброго, до самой великой герцогини дойдёте. Пошутили и будет.