Картинка снова поменялась.

Цех родного завода. В воздухе висит густой запах машинного масла и металлической стружки. Перед Доброславом стоит начальник цеха, Михалыч, пряча глаза и нервно перебирая бумаги на планшете. — Добрыня, ну ты же понимаешь. — Станок старый, тридцать шестого года, его в утиль давно пора. Но запчастей нет, смету не утвердили. Придумай что-нибудь! Ты же всё можешь, слесарь шестого разряда. Сэкономь нам бюджет, а? Мы в долгу не останемся.

И Доброслав ночевал в цеху. Из старых списанных деталей он вытачивал переходники, восстанавливал безнадежные шестерни, запускал умершее оборудование.

А в конце года, когда пришло время распределения премий и внесения имен на Доску почета, имя Доброслава «случайно» выпало из списков. — Понимаешь, Добрыня... — объяснял потом Михалыч в кабинете. — Тут из министерства разнарядка пришла, надо молодых специалистов поддержать. А ты у нас человек заслуженный, скромный. Тебе же эти бумажки с грамотами не нужны, правда? Ты же у нас добрый, Доброслав? Ты же понимаешь...

«Ты же добрый. Ты понимаешь. Тебе что, трудно?»

И он понимал. Он всегда понимал и прощал. Он жил для других, потому что искренне, всем сердцем верил: так правильно. Так устроена жизнь. Если ты отдаешь свое тепло, время и силы без остатка, то и мир вокруг тебя постепенно становится теплее и добрее.

Но мир не становился теплее. Он просто привыкал брать.

А что в итоге?

— Тебя здесь не ценят, — тихо констатировала гостья. — Даже сейчас, когда приблизилась старость, и ты, всегда мечтавший писать книги, наконец начал их писать... Скажи мне, Доброслав: прочла ли их твоя жена? Твои родные дети? Или хотя бы друзья? Те, которых ты знаешь лично, смотрят на твое творчество как на досадную помеху. Ведь пока ты пишешь свои истории, ты не можешь работать на них. Не можешь бесплатно чинить их вещи, тратить свое время на их бесконечные прихоти.

Доброслав медленно опустил голову, глядя на свои темные от ежевики пальцы.

— Пойдем со мной, — девушка протянула к нему тонкую, бледную ладонь. — В моем мире ценят именно таких людей. Им везде готов почет и искреннее уважение. Никто и никогда не будет доставать тебя мелкими просьбами и требованиями бытовой помощи. Все будут восхищаться тобой как писателем и творцом — даже если ты напишешь всего одну единственную строку. Никто не заставит тебя чинить микроволновку, сотовый телефон или телевизор. Не придется разбирать старый карбюратор или врезать замки в чужие двери. У тебя будет абсолютно все, о чем ты только мечтаешь.

Доброслав поднял глаза и посмотрел на ее протянутую ладонь. Внутри портала клубился серебристый туман, обещавший вечный покой и абсолютную тишину.

Никаких обид. Никаких выброшенных в мусорное ведро ягод. Никаких холодных, брезгливых взглядов. Никакого нескончаемого долга перед теми, кто тебя не любит.

Он помедлил. Сердце — или то, что оставалось на его месте — тяжело качнулось.

— А как же... семья? — тихо и неуверенно спросил он.

Девушка едва заметно, печально улыбнулась: — А готов ли ты жить и дальше с теми, кто тебя абсолютно не слышит? Разве ты действительно нужен сейчас своей жене? А когда в последний раз с тобой созванивались твои дети? Может быть, они искренне поздравили тебя с днем рождения или Новым годом? Или даже — не может быть! — позвонили просто так, чтобы спросить, как ты поживаешь и не болят ли твои ноги?.. Они уже взрослые люди, Доброслав. У них давно своя, отдельная жизнь, в которой тебе нет места.

— А я... я смогу хоть иногда узнавать, как у них там дела? Из твоего мира? — он указал подбородком в сторону серебристого тумана.

— Нет, — твердо ответила гостья. — Вернуться сюда или наблюдать за этим миром ты не сможешь. Выбор всегда делается только один раз.

Доброслав снова погрузился в тяжелое раздумье.

Он смотрел на замершую внизу реку, на закатные лучи, застывшие в прохладном воздухе. Вся его жизнь снова пронеслась перед ним — не как яркий кинофильм, а как длинная, пыльная и бесконечная дорога, на которой он подбирал каждого упавшего, чинил каждую сломанную телегу, отдавая свой последний хлеб тем, кто даже не оборачивался, чтобы сказать элементарное «спасибо».

«А ведь и правда... — подумал он, ощущая привкус горечи. — Зачем все это было? Зачем я мучил себя?»

Но тут же, в самой глубине его усталой души, вспыхнуло что-то совсем другое. Не обида. Не упрямая гордость. А нечто очень простое, чистое и почти забытое.

— Но кто же им поможет, если что-нибудь случится? — тихо, но отчетливо произнес он, поднимая глаза на загадочную гостью. — Пусть им все равно на мою жизнь... но мне-то не все равно на них?

Девушка молчала, внимательно и глубоко всматриваясь в его лицо.

— Разве не было в моей жизни случаев, когда я просто так помогал абсолютно чужим людям? — продолжал Доброслав, и его голос становился всё тверже и увереннее. — Вот старой бабке Марфе прошлой осенью дров наколол на всю зиму — она же плакала от радости, обнимала меня своими руками, и это было искренне. Мальчишке соседскому, сироте, старый велик из металлолома собрал — он потом целое лето счастливый по улице гонял, смеялся... Я, может, и сам далеко не идеал. Злился иногда, ссорился с близкими, мог наговорить лишнего в сердцах, за что мне потом долгие годы было стыдно... Но я абсолютно уверен: есть на свете люди, которые вспоминают обо мне с теплотой. И на моем пути еще вполне могли бы повстречаться такие люди! Я не могу их предать.

Он перевел дыхание и посмотрел в глаза девушки: — Если я уйду сейчас, испугавшись людской черствости и обид, значит, абсолютно всё, что я делал всю свою жизнь, было напрасно? Значит, я делал это не от чистого сердца, а ради похвалы? Может быть, вся цель моей жизни как раз и заключалась в том, чтобы просто помогать? Разве это плохо?

Доброслав вздохнул полной грудью, чувствуя, как внутри разливается удивительное тепло и спокойствие.

— Прости меня. Я не смогу пойти с тобой.

Девушка не разгневалась. В ее глазах вспыхнула глубокая печаль.

— Скажи мне, Доброслав... а ты веришь во что-то, в рай или в ад?

— Я верю, — ответил он без малейших колебаний, — что человеческая душа бессмертна. И с ней после земного пути случится именно то, во что верило ее тело при жизни. Я верю, что после смерти моя душа обязательно переместится в человека, который будет жить в мире лучшем, чем этот. Ничего не имею против хомячков, но... очень бы не хотелось жить следующую жизнь каким-нибудь зверьком.

Девушка задумчиво разглядывала его, словно только увидела.

— Я поняла тебя, Доброслав. Значит, ты категорически не хочешь покидать этот земной мир?

— Нет, — мягко и спокойно улыбнулся он. — Думаю, я еще вполне пригодился бы здесь.

— А знаешь ли ты, кто я на самом деле?

— Нет, — искренне признался он.

— Я — Мара. Богиня смерти.

Она сделала плавный шаг в сторону от портала: — Ты разве до сих пор не заметил, Доброслав... что ты уже умер?

— Как... умер? — Доброслав растерянно моргнул, оглядываясь по сторонам.

— Твое доброе сердце просто не выдержало очередного равнодушия близких, — тихо и ласково сказала Мара. — И ты, словно дикое животное, чующее свою близкую кончину, ушел сюда, на этот обрыв. Здесь твоё сердце и остановилось. Посмотри сам.

Мара указала тонкой рукой вправо, на сухую траву у края кручи.

Доброслав перевел взгляд.

Там, в густой степной траве, осыпанной застывшими в воздухе комарами, тихо лежал человек. На нем была та самая выцветшая рабочая рубашка. Испачканные ягодным соком пальцы были полусогнуты, а лицо было абсолютно спокойным. На застывших губах замерла едва заметная, светлая и чистая улыбка.

Доброслав долго смотрел на свое собственное тело.

Но страха снова не возникло. Было лишь глубокое изумление.

— Ты умер очень легко, — шепнула Мара, сделав шаг к нему. — Ты даже ничего не успел почувствовать.

— А как же... все они? — Доброслав обвел рукой застывший вокруг мир: далекие огоньки вечернего города, старые дачи, затихшую реку и свой далекий дом. — Как они там останутся без меня?

— Справятся, — мягко ответила богиня смерти, и в ее голосе прозвучала абсолютная уверенность. — Поверь мне, Доброслав. Они обязательно справятся. А нам с тобой пора идти. Прямо сейчас, в мире гораздо лучшем и чище, чем этот, зарождается новая человеческая жизнь. И ты этой новой жизни очень нужен. Ты честно заслужил это, Доброслав.

Мара снова протянула ему свою ладонь — но на этот раз не как искусительница с предложением, а как верный и надежный друг.

Доброслав в последний раз посмотрел на догорающие лучи заходящего солнца, на свое уставшее тело, оставшееся лежать в траве, а затем — на богиню.

Он уверенно протянул руку и сжал ее пальцы. Они оказались совсем не холодными, а удивительно теплыми и живыми.

И так, держась за руки, они сделали шаг вперед — прямо в сияющий серебряным светом портал.