— Ни единой капли, — отвечает он без колебаний. — А у них была хоть капля сострадания, когда меня с самого детства силой гнали на Арену? — Его маска апатии начинает понемногу трещать. — Нет, никто не проявил милосердия. А когда отец избивал меня, а весь двор закрывал двери и продолжал работать как ни в чем не бывало? — Он делает шаг вперед. — Никто не проявил сострадания. А когда на коронации мой собственный брат приставил к моему горлу меч, собираясь перерезать его? Никакого сострадания. — Он делает еще один шаг, приближаясь ко мне вплотную. Вены на его шее вздулись, лоб прорезали глубокие морщины. — Ни у кого из них никогда не было ко мне жалости, и я уж точно не стану терпеть всё это молча. Они увидят ад, тебе ясно?

Я приоткрываю рот, по коже пробегает мороз. Яростная буря бушует в его темных глазах, она захлестывает меня, выбивая почву из-под ног. Это не тот человек, который дрожал в каморке спальни, нет… это результат чего-то, что пустило глубокие, уродливые корни в его памяти.

Тук-тук-тук. Короткий стук в дверь нарушает тишину.

— Войдите, — шипит Эдоардо, не сводя с меня глаз.

Мне нужно отойти, пока нас не увидели так близко друг к другу. Я опускаю взгляд и делаю несколько шагов назад, прижимаясь спиной к стене; в моей голове путается тяжелый клубок мыслей.

— Ты звал меня? — Анна входит в комнату. Синий боевой комбинезон подчеркивает изгибы её тела, с каждым шагом она источает густой аромат жасмина.

Эдоардо подходит к расстеленной на столе карте:

— Собирай вещи.

— Я что-то упустила или ты меня выставляешь? — она скрещивает руки на груди.

— Завтра утром ты отправляешься в Гренландию.

Нет. Я бледнею, сердце начинает бешено колотиться, а тяжелый камень в груди заставляет меня делать глубокие, судорожные вдохи.

Она выгибает брови:

— Ты все-таки решил прислушаться к моей просьбе?

Он указывает пальцем на точку на карте, и она подходит ближе.

— Я хочу, чтобы ты координировала войска.

— Погоди… я просила у тебя разрешения найти Лавинию, — удивленно возражает она.

— И ты сможешь сделать это во время атаки, которую возглавишь во имя Королевства Америка. А теперь, если ты закончила со своими дурацкими расспросами, сядь. Я детально изложу тебе план.

Ясмин

— Ясмин, тебе нельзя оставаться голодной, — бормочет Нанук. Он подносит вилку к моим губам. — Открой рот, — шепчет он, но я стискиваю зубы и отворачиваюсь. Я отказываюсь проглотить хоть кусочек.

Он вздыхает, и звон вилки, опустившейся на тарелку, заполняет тишину.

— Это упрямство ни к чему не приведет. Сама ведь знаешь?

Молчание. Я не отвечаю ни на одно из их бесполезных и лживых слов. Они дежурят по очереди: вчера ночью здесь был Элайджа, сегодня днем — Нанук. От Артура же ни слуху ни духу. Время от времени до меня долетают обрывки их разговоров, но они тщательно следят за тем, чтобы не сболтнуть лишнего в моем присутствии. Судя по всему, он занят переговорами о чем-то с Королем Вангом. Они не доверяют мне настолько, чтобы говорить при мне открыто — мое присутствие угрожает их планам, словно я бомба замедленного действия.

Я отодвигаюсь на кровати назад, пытаюсь пошевелить рукой, но резко вздрагиваю. Чертовы наручники. Покрасневшая кожа вокруг запястий горит — должно быть, я разодрала её вчера, когда рвалась и дергала руками. Черт, только этого не хватало.

— Я понимаю, что тебе больно и ты разочарована в нас, но у нас действительно не было другого выбора. Чем скорее ты согласишься выслушать правду, тем скорее поймешь причину наших действий.

Ложь за ложью. Все трое повторяют одни и те же заезженные фразы, от которых меня уже тошнит. И я еще должна их выслушивать? Трудновато это сделать после того, как меня обманом затащили в другое королевство, использовали, заковали в наручники и связали. Я не могу доверять ни одному из них. Мне нужно лишь найти способ подняться с этой постели без цепей и пут.

— Ты должна мне верить, какой мне смысл врать тебе теперь? Никакого. И потом, подумай сама… я правитель Гренландии. По-твоему, я бы стал ввязываться в то, что считаю ложью?

Я прищуриваюсь:

— Не знаю. Вы так ловко меня обвели вокруг пальца, что я больше не понимаю, где черное, а где белое.

Нанук ставит тарелку на тумбочку:

— В этой битве нет цветов.

Я едва не смеюсь.

— Я даже не знала, что мы на войне, — выплевываю я. — Но куда уж мне: я ведь не имею права знать. Пользуйтесь мной, как хотите, а потом прикуйте к кровати и удивляйтесь, почему у меня пропал аппетит.

— Во-первых, ты связана потому, что пыталась испепелить нас. Во-вторых, никто не собирается использовать тебя как пешку. Мы планировали, что на этом этапе ты узнаешь правду.

— И ваш план учитывал мою реакцию? Сколько раз в день я хожу в туалет? Храплю ли я по ночам?

Он моргает:

— Мы понимали, что реакция будет бурной, но эта фаза затянулась дольше, чем мы рассчитывали. И все же я уверен, что ты поймешь и примешь это. — Уверенность в его голосе заставляет меня горько усмехнуться.

— Приму? Ты сам-то понимаешь, что говоришь, Нанук?

Он садится на край кровати справа от меня и становится серьезным:

— Понимаю. Как понимаю и то, что тобой, как и мной, движут эмоции. Сама сила, которой ты пользуешься, завязана на чувствах, что ты испытываешь.

Я закатываю глаза:

— И при чем тут вообще это?

— При том, что это доказывает: на моем месте ты поступила бы точно так же. Я в этом убежден.

О чем он говорит? Недоумение на моем лице, должно быть, слишком очевидно. Он вздыхает и без колебаний придвигается ближе, сокращая расстояние между нами.

— Я не люблю об этом рассказывать, но, может, хоть так ты перестанешь смотреть на меня как на очередной стейк, который хочешь поджарить. — Он чешет затылок и делает глубокий вдох. — Отец был человеком, который вечно всё отдавал другим, даже если приходилось обделять себя и своих детей. У него не было границ: люди бессовестно пользовались его добротой и обманывали, а он продолжал принимать каждого. Его обворовывали? Он закрывал на это глаза, а на следующий день был готов отдать еще больше. Безумие, да? — Нанук смеется, но это не тот солнечный, искренний смех, которым он обычно сдабривает свои грошовые шуточки. В его взгляде проскальзывает что-то мрачное. — Он забирал у нас, чтобы раздать незнакомцам. Порой я заставал его копающимся в моем шкафу — он вытаскивал вещи, чтобы отдать их другим парням. Иногда из комода исчезала обувь, и я оставался ни с чем. А спустя время видел свои вещи на ребятах из реабилитационного центра. И я спрашивал себя: как отец может ставить на первое место бродяг, а не собственных детей? Не свою родную кровь? Я искренне не понимал этого. Последней каплей стало то, что он подарил мою гитару какому-то торчку, который любил играть. Эту гитару он сам купил мне в детстве, она оставалась единственным напоминанием о наших прежних отношениях отца и сына. Тогда я окончательно взорвался, собрал вещи, чтобы уйти и никогда не возвращаться. Собирался жить в одном из королевств, а нашими землями вполне могла бы управлять Аласи. Я сказал ему, что ненавижу его, что ему лучше забыть, будто у него есть сын, и что он меня больше не увидит. — Он улыбается, но его взгляд остается абсолютно тусклым. — И знаешь что? Он действительно больше меня не увидел. Точнее… его вообще больше никто не видел. На следующее утро я спускался по лестнице с чемоданом в руках, дверь в его спальню была открыта. Он всегда её запирал. Я сделал шаг внутри и… он лежал на кровати с перерезанным горлом и широко распахнутыми глазами.

Мороз пробегает у меня по коже. Он рассказывает это без слез и дрожи в голосе, словно чужую историю. И все же в его глазах читается колоссальное чувство вины, омрачающее лицо. Теперь я понимаю. Вот каков был трагический финал правителя Гренландии.

— Зачем я тебе это рассказал? Затем, что ублюдки, убившие моего отца — не кто иные, как наши дорогие соседи, с которыми у нас подписан пакт о мире и нейтралитете. Королевство Америка. Они надеялись ослабить нас, чтобы наконец захватить, прикидываясь друзьями. И сделали это подло, прячась за спинами наемников и шпионов. Они даже прислали нам телеграммы с соболезнованиями, уверяя в своей поддержке. — Горький смешок срывается с его губ. — И тогда я подумал: что мне делать? Уехать и забыть обо всем? Или превратить их жизнь в ад, заключив союз с их злейшим врагом? Хм, второй вариант показался мне куда привлекательнее. Пусть я и не повелеваю огнем, я использую любое средство, чтобы залить их земли бензином и смотреть, как Артур их выжигает.

Я опускаю плечи. Словно вспышка молнии в черной ночи, в памяти всплывают слова Аласи. И кусочки мозаики складываются воедино.

«Я любила рисовать. Но это в прошлом, теперь я хочу другого».

Картина проясняется, и детали встают на свои места.

«Отомстить ублюдкам, которые отняли у нас отца. Романтично, правда?»

Вот почему Аласи и Нанук помогают Элайдже и Артуру. Им движет месть общему врагу. Тому, кто отнял жизнь их отца два года назад.

— Конечно, я не жду, что ты простишь нас в один миг и без лишних слов, но… — он чешет затылок, — …нам вовсе не доставляло удовольствия скрывать от тебя правду. В этом я могу поклясться.

— Мне правда очень жаль твоего отца, — тихо шепчу я.

Это единственное, что у меня получается произнести — единственные теплые слова, на которые сейчас способен мой разум. Его брови разглаживаются, и лицо озаряет облегчение.

— А теперь, может, съешь хоть кусочек? — несмело предлагает он. — Мне невыносимо видеть, как ты голодаешь.

— Я бы хотела… — я откашливаюсь, пытаясь размять пересохшее горло, — …очень хочу в туалет.

— О, — шепчет он. Смотрит на наручники, затем на меня, снова на наручники и опять на меня. — Думаю, ничего страшного не случится, если я тебя провожу.

Он развязывает веревку на моих лодыжках, и я вытягиваю затекшие пальцы ног. Наконец-то. Нанук открывает ящик тумбочки, достает ключи и наклоняется надо мной. Щелк, щелк. Мои руки бессильно падают вдоль тела, затекшие мышцы ноют, заставляя меня поморщиться. Он освобождает сначала одно запястье, затем второе.

— Потом надо будет обработать раны, ты сильно ободрала кожу, — в его голосе слышится искренняя тревога. — Сможешь подняться?

Я киваю, сползаю с кровати и опускаю босые ступни на холодный пол. От легкого головокружения меня ведет в сторону, но его руки тут же подхватывают меня под мышки.

— Идем, только не спеши. — Он шаг за шагом провожает меня в ванную комнату прямо в спальне. Я захожу внутрь и опираюсь на раковину. — Я подожду здесь, — говорит он. Я киваю, и дверь за ним закрывается.

Я открываю кран, позволяя воде течь так же свободно, как и моим путающимся мыслям. Тщательно осматриваю каждый угол. Свет проникает лишь через узкое вертикальное окно в паре метров над унитазом. Мне нужно взобраться туда и выпрыгнуть наружу, надеясь, что там не слишком высоко. Шестеренки в моей голове крутятся с бешеной скоростью. Я встаю на крышку унитаза, тянусь пальцами к оконной ручке, но прежде чем открыть её, носком ноги нажимаю на кнопку слива. Если он услышит подозрительный шум — всё пропало.

Открываю окно, высовываюсь и осматриваюсь. С этого ракурса охраны не видно — только деревья и кусты… должно быть, это сад. Я спрыгну вниз, а там уже решу, как искать выход. Упершись руками в подоконник, подтягиваюсь, закидываю сначала одно колено, затем другое. Сгруппировавшись, я пригибаю голову и прыгаю вниз. Босые ступни сдираются о гравий, ладони покрываются царапинами. От удара я теряю равновесие и заваливаюсь на спину, болезненно охнув. Растираю ноющие ноги, но облегчение от того, что я вырвалась из той комнаты, заставляет забыть обо всей боли. Я на свободе. Я глубоко вдыхаю свежий воздух — небо над головой еще никогда не казалось мне таким прекрасным. Теперь нужно лишь найти выход…

Вдруг небо и земля меняются местами. С замиранием сердца я зажмуриваюсь.

— Собралась куда-то? — шипит Артур.

Одним движением он перекидывает меня через правое плечо, точно мешок с мукой, и широкими шагами уносит прочь из сада в глубь дворца. Нет, нет, нет. Я отчаянно брыкаюсь, но всё впустую: его железная хватка не позволяет мне даже поднять голову, а мои удары кулаками и пинки кажутся ему легкой щекоткой.

Он спускает меня со своего плеча, прижимая к груди, и слегка сдавливает руку; моя грудная клетка утыкается в его твердый живот, перекрывая кислород. Он стискивает челюсть:

— Судя по всему, путы не помогли тебе поразмыслить над поведением. Ты меня окончательно достала.

Глава 18

Тебя наказывают за то, что ты полюбила меня, и каждое твое перерождение повторяет одну и ту же судьбу. И я клянусь тебе, Лавиния, я покараю их за каждую версию тебя, которую они заставили страдать.

— Письмо номер 240

Артур

Артур

Король Ванг облизывает указательный палец и переворачивает страницу. Тишину лишь изредка нарушает невнятное бормотание на его родном языке, но не более того. Элайджа сидит напротив меня, с тревогой глядя на настенные часы. Я поднимаю голову: стрелки неумолимо бегут по кругу, у нас мало времени. Я знал, что Король Азии дотошен, но не до такой же степени. Он перечитывает план уже в пятый раз.

Наконец Король Ванг кивает и бормочет что-то на своем языке, поглаживая бороду.

— Его Высочество говорит, что ваш план отлично проработан, — переводит советник, стоящий справа от него.

Я приподнимаю бровь, с трудом сдерживая желание рассмеяться ему в лицо. Отлично проработан? Нет, это два года чистой одержимости, в течение которых я с почти безумным терпением подгонял друг к другу каждую деталь этой мозаики.

Элайджа прочищает горло:

— Мы бы не стали втягивать ваше королевство в войну, Ваше Высочество, если бы не были уверены в победе.