Я киваю, а он продолжает осыпать поцелуями всё моё лицо. Лоб, виски, волосы, кончик носа, правую щёку, потом левую. Даже подбородок. Он отвлекает меня от внезапной боли, вызванной его размером, и пользуется этим, чтобы медленно продвинуться ещё немного.

Я обвиваю рукой его шею, снова привлекая внимание к себе.

— У меня тоже есть просьба. Называй меня Лав.

Он улыбается. На щеке появляется ямочка, и моё сердце тает.

— Лав, — шепчет он, прежде чем сделать уверенный толчок. — Amore, — продолжает уже по-итальянски, пока мои стенки сжимаются вокруг него. — Agápi, — теперь по-гречески, и я развожу ноги ещё шире, потому что жжение постепенно превращается в удовольствие. — Amour, — по-французски, с забавным американским акцентом. — Amar, — выдыхает он на… испанском? Я не узнаю язык.

Это превращается в песню, невероятно нежную.

Аполлон проникает в меня неторопливо, медленными, глубокими толчками, растягивая и давая привыкнуть к нему. И всё это время его губы находятся у самого моего уха, а он повторяет моё имя. Amore, Love, Amour… По-гречески, по-испански, на каком-то ещё языке, который я не могу распознать.

Он ни на мгновение не останавливается между моих ног и не перестаёт говорить со мной. Иногда нежно целует и шепчет прямо мне в губы. Утыкается лицом в изгиб моей шеи, вдыхает мой запах и бормочет «Amore» на таком же возбуждающем, насколько и неправильном итальянском.

Я цепляюсь за него; впиваюсь пальцами в мускулистую спину, с силой прижимаю подушечки, чтобы удержаться. Его толчки дарят такое наслаждение, что у меня даже нет сил двигаться ему навстречу. Я просто лежу, позволяю ему проникать в меня, отдаю ему контроль, позволяю делать всё, что он хочет, потому что знаю: это Аполлон. Знаю, что он никогда не причинит мне ничего плохого. Знаю: что бы он ни сделал, мне понравится.

Когда он перестаёт двигаться, внезапное ощущение пустоты заставляет меня выгнуться в поисках прикосновения. Ногти царапают его спину, а я тем временем шепчу:

— Не останавливайся.

Он прижимается лбом к моему, заставляя посмотреть ему в глаза. И стоит мне это сделать, как я понимаю: что-то изменилось. Тень наслаждения делает его почти похожим на дьявола.

— Мне нужно быстрее. И сильнее, Лав. Выдержишь? — Он прерывается лишь затем, чтобы прикусить мою нижнюю губу. — Потому что до сих пор я был с тобой нежным. А теперь мне нужно оттрахать тебя за все те разы, когда ты бесила и провоцировала меня.

Меня пробирает дрожь от всплеска адреналина. Пальцы скользят по его спине к затылку, я хватаюсь за волосы и тяну, заставляя его запрокинуть голову. Прижимаюсь губами к обнажившемуся кадыку и провожу языком по коже, вырывая из его горла хриплый стон.

Наконец приближаюсь губами к уху, наполовину скрытому растрёпанными волосами.

— Ты был невыносим. Настолько невыносим, что по ночам я трахала себя пальцами, думая о тебе, а потом из чистой гордости не позволяла себе кончить, лишь бы не отдавать тебе эту победу.

Аполлон замирает. Превращается в статую надо мной. Правда, ненадолго: отстраняется и полностью выходит из меня.

— Высунь свой дерзкий язычок, агент. Живо, — приказывает он, внезапно разозлившись.

Я открываю рот и показываю язык, не задавая ни единого вопроса. Он засовывает мне в рот три пальца, собирая ими слюну и хорошенько смачивая.

— Лижи, — властно шепчет он.

Я смыкаю губы вокруг его пальцев и сосу их, без тени стыда глядя ему в глаза. Когда он высвобождается, немного слюны стекает мне на подбородок.

Блестящие, мокрые пальцы обхватывают его эрекцию, и он использует слюну как смазку. От одного вида его ладони, скользящей по члену, я едва снова не кончаю.

Он разводит мои бёдра ещё шире и резко входит в меня до конца. Толчок настолько сильный, что моё тело скользит назад по кровати и ему приходится схватить меня и подтянуть обратно к себе.

Я лежу и смотрю на него снизу, пока он двигается во мне с животной яростью. Мышцы живота напряжены от силы, с которой он в меня вколачивается. Быстро, мощно — так, что у меня перехватывает дыхание и кажется, ещё немного, и сердце просто не выдержит.

Его хриплые стоны наполняют мои уши, словно мелодия. Наполняют низ живота наслаждением, а грудь — любовью, пока всего этого не становится слишком много и я кончаю. Кончаю, выкрикивая его имя, как жалкая отчаявшаяся дурочка, и совершенно этого не стыжусь. Я не сдерживаюсь, потому что Аполлон должен услышать, насколько желанным он может быть. Должен понять: здесь есть девушка, которая хочет его сильнее, чем воздух, которым дышит.

Он ещё не закончил, и я рада, потому что хочу ещё.

Он подхватывает меня за талию и поднимает, усаживая на себя, но всё равно сохраняя необходимый ему контроль. Сдвигается, словно ищет какое-то определённое положение, смысл которого известен только ему.

И когда он указывает вправо, я встречаю наш взгляд в отражении длинного прямоугольного настенного зеркала. Он сделал это, чтобы я увидела себя. Чтобы увидела, с какой страстью он завладевает моим телом, несмотря на все недостатки, из-за которых ещё час назад я плакала.

— Посмотри на себя, — шепчет он, заставляя меня опуститься на его эрекцию. — Посмотри, какая ты красивая.

Стоит мне попытаться повернуться к нему, чтобы посмотреть на него, как он хватает меня за подбородок и заставляет снова повернуть голову к зеркальной стене.

— Нет. Смотри на себя.

Я подчиняюсь. Сердце грохочет в ушах так сильно, словно вот-вот проломит грудную клетку.

Аполлон прижимает меня к себе и продолжает проникать без единой передышки, стонет как сумасшедший, прижав лицо к моей груди. Движения быстрые и сбивчивые, но при этом он старается поцеловать каждый участок кожи, до которого может дотянуться.

Пока я не кончаю во второй раз — ещё сильнее, чем в первый, — и не понимаю, что теперь должна помочь ему. Аполлон позволяет мне направлять его, и я снова начинаю двигаться, сжимая пальцами мягкие волосы.

В тот миг, когда он невнятно выдыхает «блядь» — кажется, это всего лишь третье ругательство, которое я слышу от него с момента нашего знакомства, — я понимаю: он на пределе. Он обнимает меня, застав врасплох таким нежным, бережным жестом, и целует в плечо.

Я готовлюсь почувствовать, как он кончает внутри меня, но этого не происходит. Ему обязательно нужно хоть чем-нибудь меня удивить.

Он выходит из меня и толкает назад, так что я валюсь спиной на одеяло. Я даже не успеваю спросить зачем: два быстрых движения рукой, крепко обхватившей эрекцию, — и он кончает мне на живот. Аполлон запрокидывает голову, обращая лицо к потолку, закрывает глаза и полностью отдаётся этому мгновению. Его трясёт как лист, пока густая белая жидкость выплёскивается на мою кожу, наглядно показывая всё удовольствие, которое я ему доставила.

— Лав, — бормочет он, когда выходят последние капли. — Ты когда-нибудь станешь причиной моей смерти.

Всё, на что я способна, — бросить на него весёлый взгляд и одарить самой озорной улыбкой, какая у меня только получается. Он продолжает ошеломлённо смотреть на меня, а широкая грудь никак не может успокоиться.

— Подожди, я тебя вытру.

Он исчезает из комнаты со скоростью света. Я слышу, как в ванной включается вода — полагаю, он моется. Возвращается всего через несколько минут с мокрым полотенцем, смоченным, кажется, ещё и средством для интимной гигиены. Тщательно протирает мне живот, а затем проводит полотенцем между ног.

— Вот так, — шепчет он с какой-то новой нежностью. — Всё чисто.

Опьянённая удовольствием и счастьем, я резко подаюсь вперёд, выхватываю полотенце у него из рук и бросаю на пол. Утягиваю его высокое мускулистое тело за собой. Он тихо смеётся и не сопротивляется, падая на простыни рядом со мной. Удобнее устраивает голову на подушках.

— Даже одеться мне не дашь?

Я отстраняюсь только затем, чтобы окинуть взглядом его всё ещё обнажённое и прекрасное тело.

— Зачем мне лишать себя такого потрясающего зрелища?

Безудержный порыв, которому он только что позволил себе отдаться, проходит, и Аполлон снова становится осторожнее, сбрасывает скорость и возвращается к привычной сдержанности. Заливается краской и улыбается одной из тех улыбок, когда видны все зубы, а на щеках появляются ямочки. Закрывает лицо рукой.

Я наваливаюсь на него, устраиваясь в маленьком уютном пространстве у него на груди. Ничего не говорю, не заставляю смотреть на меня. Просто прижимаюсь и веду подушечками пальцев по рельефу его пресса. Очерчиваю паховую V и снова поднимаюсь выше, касаясь кожи так, словно это самое драгоценное, к чему мне когда-либо позволяли прикасаться.

Я чувствую, как Аполлон расслабляется под моими прикосновениями и наконец снова показывает мне лицо. Целует меня. Потом ещё. И ещё.

Не знаю, сколько мы так лежим. Он обнимает меня, я его глажу, его язык гонится за моим, губы с тихими влажными звуками встречаются в тишине комнаты, а наши сердца словно находят какой-то собственный, общий ритм.

Но точно недостаточно долго.

Когда мы наконец отрываемся друг от друга, тяжело дыша, Аполлон убирает назад выбившийся из хвоста локон.

— Лав?

— М-м-м?

— Я просто хочу, чтобы всё закончилось. Я устал, — признаётся он так тихо, что на мгновение мне кажется, будто я это вообразила.

Я запрокидываю голову, чтобы посмотреть на него, и заодно запускаю пальцы в волосы, медленно, ритмично зачёсывая их назад. Он отдаётся моим прикосновениям; судя по вздоху, ему нравится.

— Я знаю. Ты столько всего сделал. И всегда прекрасно справлялся. Если не считать повешений.

Он улыбается.

— Лав?

— Да?

Он сглатывает, словно собирается попросить о чём-то очень трудном.

— Мне бы очень хотелось услышать, как ты играешь на пианино.

Вот этого я точно не ожидала.

— Я не играла с тех пор, как умер мой отец.

— Я подожду. — Он чуть поворачивает лицо и смотрит на меня с пониманием. — Столько, сколько тебе понадобится… хорошо?

От этого молчаливого обещания моё сердце, кажется, никогда не перестанет колотиться, как у ребёнка, которому пообещали мороженое. Такая простая, чистая радость.

— Лав? — снова зовёт он. — Ты можешь остаться?

Я щипаю его за живот.

— Насколько мне известно, это вообще-то моя комната.

— Нет, я спрашиваю: ты можешь остаться?

Теперь вопрос звучит иначе, и я мгновенно улавливаю скрытый смысл.

— На всё время мира, — шепчу я.

Он переплетает свои пальцы с моими и притягивает мою руку к груди, укладывая её прямо на сердце.