Оба оборачиваются на меня.

— Лав, ты вернулась! — восклицаю я.

— Именно, вернулась, — прерывает меня Аполлон. — Но откуда? Где вы были, агент? Я не намерен спрашивать снова.

Лав игнорирует его и обращается ко мне: — Я зашла проверить, в порядке ли ты, прежде чем идти к себе. Прости за отсутствие.

— Агент, — нараспев произносит Аполлон. Он на грани истерики, я это чувствую. Он стоит, скрестив руки на груди, и смотрит на неё как на врага номер один. — Где ты, черт возьми, пропадала?

Он и его ужасные манеры в общении с людьми.

Лав прижимает руку к левому боку, её полные губы кривятся.

К моему удивлению, Аполлон заговаривает снова, но уже менее враждебно: — Что ты с собой сделала?

Что она сделала? Я не догоняю: секунду назад они были готовы вцепиться друг другу в глотки.

— Ты ранена, это видно по твоей осанке и по тому, как ты скривилась, когда коснулась бока, — объясняет Аполлон.

— Я не ранена.

Она напрягается, пойманная на откровенной лжи.

— Это очевидно. Что случилось? Где ты была? — продолжает мой брат, неумолимый как танк.

Лав сейчас похожа на загнанного, но яростного зверя. Кошка, которая не хочет просить помощи и намерена сама зализывать раны в темноте своего логова.

Мы с Аполлоном обмениваемся быстрыми взглядами, затем хватаем её под руки и тащим в ванную. Она, застигнутая врасплох, реагирует слишком поздно. Впрочем, она не сопротивляется — думаю, из-за боли в боку. Мы усаживаем её на закрытую крышку унитаза, надавив на плечи.

— Раздевайся, — приказываю я.

Она выгибает бровь.

— Снимай футболку, Лав. Нам нужно обработать рану.

Эта девчонка исчезла почти на двое суток без предупреждения. Она вернулась, едва держась на ногах от боли, и мало того, что не хочет говорить, где была, так еще и притворяется, что всё пучком.

Я — лучший в мире затычка в каждой бочке, никто не помешает мне совать нос в чужие дела.

— Не надо… — пытается она.

Окей, теперь я официально задолбался.

Я подхожу к раковине перед зеркалом и одним движением смахиваю на пол все флаконы и баночки, что были там аккуратно расставлены. Стеклянный пузырек с грохотом разлетается вдребезги при ударе о кафель.

— Дерьмо, — шиплю я. — Надеюсь, это не крем Хайдеса с улиточной слизью. Он стоит целое состояние.

— Боюсь, это был именно он, — бормочет Аполлон. — Не вздумай завтра свалить вину на меня, иначе прибью.

— Руки вверх, — командую я. — Снимай это тряпье, Любовь моя.

Она не помогает мне, но и сопротивляться перестает. Осторожными, медленными движениями она стягивает футболку прямо у меня на глазах. Остается в одном спортивном топе. Её лоснящаяся оливковая кожа блестит в искусственном свете ванной — так же, как и порез, проходящий через весь бок.

Рана не свежая, ей уже много часов, и, судя по всему, её даже кое-как перевязали. Но она есть. Я не сошел с ума.

— Что, черт возьми, произошло?

Этот вопрос задаю не я, а Аполлон. Его челюсти сжаты, взгляд прикован к полуобнаженному животу Лав.

— Меня рани…

— Не об этом, — отрезает он. — Что ты сделала? Где была?

Я уже собираюсь заступиться за Лав, потому что Аполлон явно перегибает палку, и я в упор не понимаю, за что он так её ненавидит. Но я забываю, что ей не нужен рыцарь.

— Знай: даже в таком состоянии я могу продырявить тебе череп пулей из своего пистолета.

Аполлон усмехается: — Любопытно было бы на это посмотреть, агент.

Я откашливаюсь, пытаясь привлечь их внимание: — Полло, может, ты малость перегибаешь? Оставь её в покое…

Аполлон делает шаг к дверному косяку и ударяет по нему кулаком, заставляя дерево содрогнуться. — Её брат втерся к нам в доверие, чтобы сдать нас всех и скормить ЦРУ. Как ты, мать твою, умудряешься ей верить?

— Хочу напомнить, что Тимос потом влюбился в Афродиту. Он бы никогда её не предал!

Моя рука инстинктивно тянется к кулону на шее. Подарок, который нам сделали Аполлон, Афина и Хайдес на наш день рождения два года назад. Именной чарм из серебра с инициалами А3Х2.

Афина, Аполлон, Афродита — три А. Гермес, Хайдес — две Х.

Такой есть у каждого из нас. Кулон Афродиты я забрал себе перед кремацией и спрятал в тумбочке.

Тимос был там, когда нам их дарили. Он знает, что мы не злые, что мы тоже жертвы, и он не повернется к нам спиной.

— Мы на вашей стороне, Аполлон. Но если ты продолжишь мне угрожать… знай, я запросто могу передумать и заняться тобой, — шепчет Лав.

Аполлон и бровью не ведет. — Тогда почему ты не скажешь, что вы делали последние сорок восемь часов?

Лав плотно сжимает губы: — Наберись терпения, всему свое время.

— Мое терпение закончилось давным-давно. Если быть точным — в момент моего рождения, — отвечает он.

У меня вырывается смешок.

Взгляд Аполлона скользит с лица Лав на её грудь, задерживаясь на секунду дольше необходимого на изгибах, а затем проходит по всей длине раны.

— В ящике лежат антисептик и марля. Швы, скорее всего, не понадобятся. Обработай её и дай обезболивающее, будем надеяться, что инфекции нет, — произносит он монотонно.

Но враждебность тут же возвращается: — Не хочешь говорить по-хорошему — заговоришь по-плохому.

Аполлон может быть самым добрым человеком на свете, если не давать ему повода сомневаться в тебе. Но если, по чистой случайности или ошибке, ты дашь ему повод подумать, что можешь предать его или подвергнуть опасности кого-то из нас…

— Завтра пятница, — продолжает он. — И состоятся Игры Богов. Мои.

Окей, значит, это каноническое событие. У Аполлона бывает долгий период затишья, а потом он внезапно срывается с катушек и начинает вешать случайных людей.

— Брат, я не думаю, что это правильный подход.

— Ты сыграешь со мной в «Виселицу», — Аполлон перебивает меня. — Хочешь ты того или нет. И ты дашь мне ответы.

Лав вызывающе хмыкает: — Если ты ко мне приблизишься, Тимос оторвет тебе яйца и повесит их тебе на мочки вместо сережек.

— Ты только и умеешь, что прикрываться им, агент? Своими способностями напугать не можешь?

Я начинаю чувствовать себя лишним. Честно говоря, я ощущаю между ними больше сексуального напряжения, чем ненависти.

— Я приплетаю брата, потому что в глубине души он любит тебя достаточно сильно, чтобы просто ранить, не убивая. Если же этим займусь я — я не буду к тебе так милосердна.

Я поворачиваю голову к ней. Она сидит на крышке унитаза, ноги всё еще широко расставлены, грудь вздымается в неровном ритме.

Аполлон вскидывает обе брови: — Можешь попытаться, посмотрим, что выйдет. — Он хлопает по дверному косяку. — Завтра играем. И я жду всей правды, агент.

— Правда в том, что ты гребаный козёл.

Он поворачивается в профиль, чтобы она видела удовлетворенную усмешку, играющую на его губах цвета спелой вишни.

— Я защищаю свою семью. Докажи мне, что я могу тебе доверять, и я оставлю тебя в покое. Дай мне повод усомниться снова — и у тебя не будет шанса даже помыслить имя хоть одного из моих братьев.

Глава 10. ВИСЕЛИЦА

Аполлону не была свойственна слепая жажда мести, как Аресу или Гере, однако он умел быть неумолимым с теми, кто предавал его или насмехался над ним. Так случилось с Коронидой, его смертной возлюбленной. Когда девушка сошлась с другим мужчиной, Аполлон велел Артемиде убить её. Тотчас раскаявшись, он спас ребенка, которого она носила под сердцем: Асклепия, того, кто станет мастером искусства исцеления и медицины.

Лав

Меня грубо вырывают из мира грез, и я резко распахиваю глаза. Едва поворачиваю голову к тумбочке. Будильник показывает 4:13.

Гермес заставил меня спать в их комнате после вчерашних перевязок. Было уже поздно, и чтобы не будить моих соседок, мне выделили кровать.

До этого момента казалось, что всё идет хорошо.

Что-то не так, это ясно.

Еще не до конца проснувшись, я трачу несколько секунд на то, чтобы осознать: мои руки вытянуты над головой, запястья сведены вместе и…

Я чувствую теплое прикосновение пары грубых, мозолистых ладоней.

— Какого черта…

— Сотрудничай, и никто из нас не будет терять время, — бормочет хриплый голос Аполлона Лайвли, который меня связывает.

Чертов мерзавец.

— Ты спятил?

— Мы идем играть. Сейчас же.

Играть?

Мой мозг окончательно просыпается. «Виселица».

О нет, даже не обсуждается. Это не тот день, когда какое-то посредственное существо мужского пола отправит меня на эшафот только потому, что у него мания контроля и он не способен никому доверять.

Тело Аполлона нависает надо мной, и в темноте, к которой глаза начинают привыкать, я различаю черты его лица. Острый прямой нос и четко очерченная, сжатая челюсть. Волна его парфюма щекочет ноздри, отвлекая меня на долю секунды.

Его живот излучает сильное тепло, почти уютное… если бы только он не пытался меня обездвижить.

Я выжидаю мгновение, затем резко сгибаю ногу и наношу ему удар коленом в живот.

Аполлон чертыхается, шумно выдыхая воздух. Он тут же выпускает меня и отпрядывает назад. Ногой я толкаю его второй раз, заставляя повалиться на спину.

Руки выведены из строя, но ноги всё еще отлично функционируют.

Я бросаюсь к нему и сажусь на него верхом прежде, чем он успеет подняться и снова получить преимущество. Руки Аполлона ложатся мне на бедра.

— Стоило этого ожидать, — шипит он в ярости.

Я опускаю обе согнутые руки и бью его локтями в грудь. При движении я задеваю рану, что замедляет меня и лишает половины сил. У меня вырывается стон боли, и эта мимолетная заминка позволяет Аполлону одержать верх. Он хватает меня за предплечья и поднимает без малейшего усилия, несмотря на то что я брыкаюсь и осыпаю его ударами ног. Мои движения слишком разрозненные, а боль в левом боку становится еще острее.

В мгновение ока я оказываюсь на полу. Аполлон надо мной, и вес его мускулистого тела прижимает меня к доскам. Мне даже трудно дышать.

Он склоняется ко мне, его зеленые радужки будто светятся. От злости. От раздражения. И, возможно, где-то глубоко внутри — от возбуждения.

Должно быть, он понимает, что давит и на мою рану, иначе я не могу объяснить, почему он освобождает мой живот и соскальзывает ниже. Он прижимает свой пах к моему, перенося весь вес туда. Впрочем, он меня не недооценивает, потому что обеими руками блокирует мои запястья над головой.

Прядь выбивается из низкого хвоста, в который он собрал свои длинные волосы. Она щекочет мне щеку.

Я в ловушке.

Этот мерзавец выдает слабую усмешку.

— Ну так что, идем играть?

— Ты псих! — выплевываю я сквозь зубы.

— Я очень заботливый.

— Ты не в своем уме.

— Хватит комплиментов, агент Лиакос.

Не думаю, что я когда-либо ненавидела кого-то так сильно, как ненавижу Аполлона Лайвли в эту конкретную секунду. Он мне никогда не нравился, но сейчас… Боже, сейчас я думаю, что будь у меня в руке пистолет, я бы его пристрелила.

— Ты дождался, пока я усну, пробрался в мою комнату и связал меня во сне. И всё это ради того, чтобы затащить на свою дурацкую маньяческую игру, потому что ты не доверяешь мне после всех тех разов, когда мой брат и ЦРУ прикрывали ваши задницы?

— Отличный план, правда?

— Почему ты так хочешь, чтобы тебя ненавидели, Аполлон? Отпусти меня, и мы решим это по-другому.

Он делает вид, что раздумывает. — Если я тебя отпущу, ты возьмешь пистолет и пристрелишь меня.

Мне хочется рассмеяться, но я сохраняю серьезное лицо. — Отличный план, правда?

Аполлон прикусывает губу в тот самый миг, когда улыбка кривит его рот.

— Ну так что, будешь сотрудничать или нам придется побороться еще?

Если в этой ситуации меня что-то и бесит в Аполлоне больше всего, так это его спокойствие. Кажется, он почти развлекается, пока я буквально сгораю от ярости.

— Докажи мне, что я могу тебе доверять, сыграв со мной, и я оставлю тебя в покое. Обещаю. Мне нужно, чтобы ты дала мне подтверждение.

— Я могу тебе всё объяснить. Могу рассказать, что произошло за последние дни, без того, чтобы ты затягивал петлю у меня на шее, — замечаю я. — Развяжи меня, и давай поговорим прямо сейчас.

Он качает категорично головой. — Нет. Будешь говорить, пока мы играем. Только угроза смерти делает людей искренними. Я не верю в ту правду, которую ты мне обещаешь.

Этот парень невыносим. Я тоже горой стою за свою семью и выросла с таким, как Тимос, который начистил бы морду даже мухе только за то, что она жужжит рядом со мной.

Но Аполлон выходит далеко за эти рамки.

Что, черт возьми, с ним случилось, раз он стал таким?

Мне ничего не остается, кроме как согласиться и смириться.

— Ладно. Идем играть.

Он наставляет на меня указательный палец в паре миллиметров от лица. — Никаких фокусов.

— На данном этапе я так устала, что у меня нет желания сопротивляться.

— Kaló korítsi. («Хорошая девочка»).

Дрожь ярости пробегает по моему позвоночнику.

Мы поднимаемся на ноги; точнее, он встает сам, а потом помогает мне. Заметив, что на мне только майка и леггинсы, он достает из моего шкафа кардиган и мою обувь.

Легким толчком он заставляет меня сесть на кровать, пока я пялюсь в стену у него за спиной, стараясь не думать о том, насколько абсурдна эта ситуация. Его теплые руки хватают меня за щиколотки, чтобы обуть и повести на эшафот.

Напоследок он берет кардиган. Его взгляд медлит на моем торсе, и он даже не пытается это скрыть. На мне нет лифчика, и, думаю, для него это более чем очевидно.

Внезапно его щеки окрашиваются в алый цвет, и он поспешно набрасывает одежду мне на плечи.

Он заставляет меня идти впереди, но при этом кладет руки на основание моей шеи и направляет меня, будто я марионетка.

— Я могу идти сама.

— Рад за тебя.

— Как только я освобожусь, я переломаю тебе каждую кость в теле.

Он меня даже не слушает.

Он барабанит кулаками в дверь Гермеса и кричит: — Герм! Просыпайся! Ждем тебя в аудитории B01 западного крыла, сегодня играем.