Ты есть Брахман, в котором отражается вселенная, как город в зеркале, — зная это, ты достигнешь конечной цели своей жизни[14].
Шри Шанкарачарья
В Керале стояла черная непроглядная ночь. Пальмы, растущие вдоль берега Памбы, бесконечно тянулись к горизонту, застывшими фейерверками вздымая к небу длинные стволы и раскидистые листья. Я шел по дымному следу через мангровый лес и джунгли к маленькой храмовой деревне Аранмула, чтобы найти женщину, известную как Хранительница Тайны.
Кокосовые пальмы, похожие на фирменный знак «Найка», низко склонялись над кромкой воды, над красноватой землей колыхались листья размером со слоновьи уши. Накануне вечером на берег косыми струями падали горячие, тяжелые капли дождя размером с пятак, и в воздухе все еще висел привкус влаги от муссонных облаков, зависших над юго-западным Малабарским побережьем Индии. Я пробирался сквозь густую сырую темноту, как будто находился у кого-то во рту, слушая влажный, теплый и сладкий шепот, в котором таяли ароматы корицы и ванили. Сверчки трещали в унисон, их хор нарушался клоунскими воплями диких павлинов, возившихся в хаотичных трудноразличимых сплетениях зелени. Вскоре дорогу осветили огни от ряда хилых домиков-срубов, и показался шлейф дыма, выходящий из открытых железных ворот.
Там, за ними, Хранительница Тайны, более известная как Судхаммал Джей, чиркнула спичкой, зажигая маленькую латунную лампу с изображением Лакшми, супруги Господа Вишну. Она поставила подношение перед деревянным сараем под открытым небом, стоящим напротив ее белого шлакоблочного дома. Умиротворив индуистскую богиню процветания и удачи, Судхаммал приступила к работе.
Женщина 48-ми лет убрала от лица длинные черные волосы, приоткрыв круглые золотые серьги-кольца, обтянула подол голубого платья-курта длиной до щиколоток и присела на низкий деревянный табурет, едва возвышавшийся над земляным полом сарая. Затем она начала крутить рукоятку, прикрепленную к старой электрической воздуходувке для листьев, круг за кругом, издавая ритмичный стук швейной машинки. По белой ПВХ-трубе, подсоединенной к этому устройству, воздух поступал в отверстие в нижней части очага, представляющего собой пять рядов кирпичей, уложенных квадратной башенкой. Шлейф дыма вскоре превратился в облако, которое поднялось к одинокой лампочке, свисающей из-под черепичной крыши сарая. Свободной рукой Судхаммал размахивала куском картона, раздувая огонь и время от времени останавливаясь, чтобы вытереть пот со лба и с коричнево-желтого бинди. Когда после 40 минут непрерывного раздувания пламя из оранжевого превратилось в желто-голубое, Судхаммал встала и исчезла.
Через несколько минут она вышла из дома с двумя пакетами и медленно развернула их передо мной. В одном лежали длинные узкие ленты свернутой в тугой рулон меди, в другом — зазубренные осколки олова размером с ладонь, блестевшие на свету. Она положила олово в U-образный тигель, раскаленный на огне, и закрыла емкость, подхватив щипцами крышку. Затем она набила очаг древесным углем и сушеной кокосовой шелухой, собранной на берегу реки, и все это начало постепенно тлеть, расплавляя олово, а ее сын Ниранджан, молодой мужчина 26 лет, взялся крутить рукоятку. Час спустя Судхаммал с помощью железного ковша залила сплав в две прямоугольные формы, выдолбленные в кусках старой черепицы и обмазанные мокрой глиной, чтобы раскаленный жидкий металл не протек в щели. Когда оловянные заготовки остыли, став из огненно-оранжевых пепельно-серыми, Судхаммал разбила их молотком на кусочки размером с гальку и завернула кучу этих обломков в красную бандану. Затем она точно так же разбила медные стержни, которые накануне отлила в другом тигле, собрала такую же горсть медных кусочков и посмотрела на меня.
— Следуйте за мной, — мягко позвала Судхаммал на малаялам, языке, который звучит так же мелодично, как и его название. Она провела меня через груды джутовых мешков и керамических заготовок, похожих на бутылочное горлышко, в темный угол сарая, достав древний кераланский безмен, велликол. — Очень немногие люди за пределами семьи когда-либо видели этот этап работы, — сказала Судхаммал, сверкнув натянутой улыбкой. — Но и вам я не все покажу.
Она обмотала веревку вокруг плеча безмена и привязала красную бандану с оловом к крюку снизу. Удерживая балансир весов за веревку одной рукой, другой она осторожно, словно обращаясь с аптечными весами, принялась двигать петлю с тонкого конца весов к более толстому и тяжелому краю. Когда концы безмена застыли в идеальном равновесии, она ухватилась обеими руками за веревку, затаила дыхание, пока качание груза и весов полностью не прекратилось, и отметила точку на шкале, замеряя вес олова. Потом она отложила олово в сторону и точно так же взвесила медь, чтобы переплавить ее вместе с оловом. Но сперва она на всякий случай отвернулась от меня, чтобы секретная формула священного изделия, которое она как раз изготавливала, осталась известной исключительно небольшой группе алхимиков, передающей ее по наследству.
Сотни лет под покровом темноты семья Судхаммал смешивала жидкие металлы, чтобы создать Аранмула каннади — редкое и загадочное зеркало из металлического сплава, которое, как считается, способно раскрыть ваше истинное «я». Говорят, что вы никогда по-настоящему не видели себя, пока не взглянули в полированную поверхность Аранмула каннади. В стандартных плоских зеркалах изображение, которое вы видите, исходит не от поверхности, по которой можно провести пальцем, а от серебряного или алюминиевого покрытия за стеклом. Когда свет проходит через стекло к этой задней поверхности, а затем обратно, возникает так называемая аберрация, искажение; то есть ваше отражение, которое вы видите, показывает не совсем то, каким вас видят другие люди{105}. Уникальность Аранмула каннади заключается в том, что оно изготовлено вручную с использованием особого сплава меди и олова, благодаря чему отражающей является именно передняя его поверхность. Поскольку свету не нужно проникать через преломляющую среду и менять направление, то лицо, которое смотрит на вас из зеркала, и является идеальным вашим отражением.
Никто точно не знает, когда и как началось изготовление металлических зеркал, но вот уже более 300 лет точное соотношение меди, олова и дополнительных компонентов вроде хлорида аммония, входящих в состав сплава, является строго охраняемым секретом, передаваемым из поколения в поколение внутри одной большой семьи из Аранмулы{106}. Хранителями этой формулы всегда были члены общины Вишвакарма — касты ремесленников, чье имя означает «создатель всего» и которые утверждают, что являются прямыми потомками Вишвакармы, божественного архитектора Вселенной. На отливку, формовку и полировку хрупкого сплава, который позволяет добиться идеального отражения, уходит около пяти дней. Считается, что в наше время только 26 человек знают точные пропорции металлов. Но из-за огромного объема тяжелого ручного труда по изготовлению Аранмула каннади, активно поддерживает эту традицию едва ли половина их них. И вот они как раз по-прежнему живут на родине зеркала: в сонной деревне, любимой паломниками, с населением 16 тысяч человек, расположенной на середине пути вдоль русла реки Памба на запад от покрытых пряными зарослями нагорий Западных Гат к Аравийскому морю. Деревня окружает тысячелетний центральный храм, посвященный индуистскому божеству Кришне, и именно здесь, как утверждается, родилось зеркало.
По легенде, где-то в XVI или XVII веке раджа Аранмула нанял мастеров Вишвакармы из соседнего штата Тамилнад, чтобы они отлили бронзовых идолов для храма. Жена главного мастера молилась о том, чтобы ее муж смог произвести впечатление на царя, и в ту ночь сам Кришна открыл ей во сне секретную формулу зеркала. По другой версии, полируя для царя корону из меди и олова, мастера обнаружили, что ее зеркальная поверхность обладает необыкновенной отражающей способностью. Царь был так доволен, что дал тамильским ремесленникам землю для поселения вокруг храма, а саму зеркальную корону решил отдать богам. Вскоре люди Вишвакарма использовали ту же технику сплава для создания ручных зеркал овальной формы, называемых ваал каннади (vaal kannadi), которые предназначались только для королевских особ и священников и использовались для проведения религиозных ритуалов{107}.
Сегодня эти таинственные зеркала стали более доступными и продаются по цене от 40 до 350 долларов, в зависимости от размера, но их секретная формула и духовное значение остаются неизменными. В Керале считается, что Аранмула каннади приносит дому, в котором хранится, процветание и удачу. Его часто дарят на свадьбу, рождение ребенка и новоселье, также оно является одним из восьми благоприятных предметов, входящих в набор аштамангальям, используемый в индуистских священных таинствах. И если в современном мире большинство зеркал используется просто для оценки внешности, то в Керале они служат инструментом самоанализа, позволяющим исследовать как тело, так и душу{108}.
В 2004 году Аранмула каннади стал вторым товаром в Индии, получившим право географического наименования, после чая Дарджилинг — это означает, что только те, кто унаследовал от своих предков его запатентованную формулу, могут продолжать ремесло в Аранмуле. Традиционно эта тщательно охраняемая формула передается от отца к сыну, однако Хранительница Тайны — исключение из общего правила.
— Мои деды были мастерами каннади. Мой отец, М. С. Джанардханан Ачари, тоже занимался этим делом, но у него родилось четыре дочери, — говорит Судхаммал, пока Ниранджан разжигает огонь, а ее 68-летняя мать Поннаммал предлагает нам кхир[15], щедро приправленный шафраном. — В 2007 году он сильно заболел лихорадкой. Из всех дочерей здесь жила только я, и за день до смерти он взял меня за руку, раскрыл мне формулу и попросил беречь эту традицию. Я видела все с детства, поэтому многое знала, но девочкам попросту не разрешалось работать и даже входить в мастерскую. А я решила, что буду продолжать дело, даже если оно считается неженским. Такова была последняя воля моего отца.
Сегодня Судхаммал — одна из немногих женщин в истории, которые, как считается, занимались изготовлением Аранмула каннади, и времени на освоение ремесла у нее было не очень много. Через несколько дней после смерти отца она оставила работу учительницы начальной школы, чтобы заняться семейным бизнесом, и внезапно узнала, что крупная компания из Кералы заказала отцу две тысячи зеркал. Понимая, что ей нужна помощь, Судхаммал поручила матери собирать глину для отливок на близлежащих рисовых полях, сыновьям, которым тогда было одиннадцать и четыре, — делать из глины те самые бутылочные горлышки, а дяде, К. Г. Мохану Ачари, — наставлять ее и учить всему, что он знал сам. Семья неустанно работала три месяца подряд, выполняя как можно больше заказов, чтобы эти всеми почитаемые предметы могли освятить дома индусов по всему Малабарскому побережью.
Но хотя считается, что зеркала Аранмула каннади приносят удачу своим владельцам, эта удача обделила вниманием мастеров, которые трудятся над их созданием, — многие из них живут небогато и потеряли почти все несколько лет назад во время сильнейшего наводнения, какие случаются едва ли раз в жизни. Теперь будущее этих священных зеркал и алхимиков, которые их отливают, под вопросом.
Зеркала всегда имели над нами некоторую власть. Они могут влиять на наше ощущение счастья, управлять нашим поведением и формировать восприятие реальности. Английское название зеркала — mirror — происходит от латинского mirari («восхищаться» или «удивляться»), а людей всегда увлекало наблюдение за собственным отражением, начиная с человека, который первым увидел свой образ в луже, и заканчивая Нарциссом, который был настолько поглощен своей отраженной красотой, что утонул, глядя в собственные глаза{109}. Мы являемся одним из немногих видов, способных узнавать себя в зеркале, причем никакой другой объект не связан с нашим самосознанием настолько тесно. Взгляд в зеркало позволяет одновременно рассмотреть сразу две вещи, которые иначе недоступны для наблюдения: это и вы сами, и то, каким вас видит мир. На протяжении всей истории человечества эта способность видеть невидимое придавала зеркалам флер волшебства и таинственности. В результате люди прилагали немало усилий, чтобы и увидеть свой отзеркаленный образ, и понять его значение.
Узнать, когда люди впервые обнаружили свое отражение, не представляется возможным, но мне хочется думать, что это произошло, когда какая-нибудь молодая особь гоминина наткнулась на ручей в тихой части его русла. Наклонившись попить, она, возможно, заметила странное лицо, уставившееся на нее, а когда поняла, что это существо проявляет к ней не меньший интерес, высунула язык и принялась гримасничать. Где-то между этой первой встречей и эпохой неолита, когда люди начали селиться общинами, одомашнивать животных и изготавливать каменные орудия, мы вдруг поняли, что эти любопытные существа, смотрящие на нас из темной, неподвижной воды, — мы сами. К 6000 году до н. э. ремесленники в центральной Анатолии (современная Турция) полировали обсидиан до тех пор, пока на поверхности черного вулканического стекла не проступало их лицо. Потом обработанный кусок выпуклой стороной закрепляли в камне, и так получались первые в мире ручные зеркала. Некоторые археологи считают, что эти предметы использовались просто для изучения своей внешности. Но поскольку их ценность была весьма велика, что подтверждает наличие таких зеркал в захоронениях, бытует также мнение, что ими пользовались шаманы для изучения сверхъестественных явлений{110}.
Прошло еще несколько тысяч лет, прежде чем наши предки научились плавить и смешивать металлы, отражающая способность которых, как оказалось, выше, чем у обсидиана. Самые ранние металлические отражатели появились в Месопотамии около 4000 года до н. э.: изготовлением медных зеркал занимались древние иракцы. К 2900 году до н. э. египтяне полировали бронзу и формировали из нее плоские эллиптические диски, опирающиеся на ручки, напоминающие стебли папируса, — таким образом они символически изображали, как Ра, бог Солнца, выходит из первобытного болота и создает Вселенную{111}. В книге «Зеркало зеркал» Марк Пендерграст пишет: «Египтяне верили, что у каждого человека есть двойники: первый, Ка, представляет собой непосредственно духовную сущность, энергию и личность человека, а второй, Ба, — душу или сознание». Считалось, что зеркала, наряду с мумификацией, сохраняют и Ка, и Ба, и Пендерграст отмечает, что они «были важным элементом захоронений»{112}. Когда люди по всему миру начали создавать все новые и новые отражающие поверхности, долго и пристально всматриваясь в их глубины, эти волшебные зеркала обросли множеством мифов и верований.
Одна из самых ранних цивилизаций Мезоамерики, ольмеки, еще в 2000 го-ду до н. э. изготавливали зеркала из камня и считали их порталами в другое измерение, которое можно увидеть, но в которое нельзя войти{113}. Их потомки, майя, плавили шарики железной руды и полировали их до блеска, чтобы общаться с богами и своими предками, которые, по их мнению, обитали в глубине таких зеркал{114}. Примерно в то же время в Древнем Китае мастера начали делать бронзовые зеркала круглой формы, что символизировало удачу и целостность{115}. Китайцы верили, что душа человека заключена в его отражении, поэтому после смерти было принято накрывать или выносить из дома все зеркала — к подобной практике и в наши дни прибегают многие скорбящие католики и иудеи.
В своей книге «История зеркала» (The Mirror: A History) Сабина Мельшиор-Бонне объясняет, что древний мир был одержим красотой не меньше, чем современный{116}. От Египта до Италии и от Мексики до Китая археологи обнаружили сотни изображений на античных сосудах и гравюрах, где наши предки смотрят на себя в маленькие диски из полированного металла. Но помимо нанесения макияжа, укладки париков и любования своим обликом, зеркала в древнем мире, похоже, чаще всего использовали для предвидения будущего и влияния на него. Всматривание в блестящие поверхности — одна из древнейших форм гадания: оракулы пристально глядят в своих мистических посредников, чтобы увидеть нужные образы или узнать пророчества. Задолго до того, как мы научились смотреть в хрустальные шары, шумеры, арабы и персидские волхвы (от которых мы узнали слово «магия») заглядывали в наполненные водой кубки ради еще не явленных видений. В книге «Уродливая история красивых вещей: Эссе о желании и потреблении» (The Ugly History of Beautiful Things: Essays on Desire and Consumption) Кэти Келлехер описывает, как «древние греки использовали зеркало, чтобы поймать свет луны, и, глядя в него, прочитать предсказания будущего»{117}.
А в своем труде «О граде Божьем против язычников», написанном в V веке, богослов Святой Августин писал, что в III веке до н. э. фессалийские ведьмы писали свои оракулы на магических зеркалах человеческой кровью{118}.
Возможно, ни одна цивилизация не любила так часто смотреть в зеркала для предсказания будущего, как римляне. В классическом Риме орден священников, известный как specularii, утверждал, что может видеть прошлое, настоящее и будущее в зеркале из металлического сплава, называемое speculum — отсюда и произошло слово «спекуляция»{119}. У римлян также были специальные прорицатели, называемые «мальчиками с завязанными глазами», которые, как пишет Келлехер, «могли вызывать образы будущего на тонкой пленке конденсата на поверхности зеркала»{120}.
Согласно тексту IV века Scriptores Historiae Augustae, смерть императора Юлиана была с помощью этой техники предсказана мальчиками с завязанными глазами{121}. Путешественник II века Павсаний описал, как римские прорицатели также использовали зеркала для предсказания исцеления больных, объясняя, что они прикрепляли к зеркалу нитку, опускали его в воду и «затем, глядя в зеркало, [видели] предвестие смерти или выздоровления»{122}. Как и многие до них, римляне верили, что в отражениях заключена вся наша сущность, и таким образом человек, разбивший зеркало, был обречен на семь лет невезения, поскольку именно столько времени требовалось душе на обновление, — причем большая часть западного мира до сих пор придерживается этого поверья.
Согласно «Естественной истории» Плиния Старшего, первые стеклянные зеркала были изготовлены в Сидоне (современный Ливан) в I веке. Эти бета-зеркала были крошечными (примерно от 2,5 до 7,5 сантиметров в диаметре), изогнутыми (как в комнате кривых зеркал) и пользы от них было не много. Кроме того, их было очень сложно сделать. В результате металлические зеркала пользовались популярностью у мировой знати более тысячи лет{123}. Только в XV веке мастера из Мурано, что в Венецианской лагуне, наконец-то разгадали секрет изготовления прозрачных и прочных стеклянных зеркал. Как и производители зеркал в Аранмуле, венецианские стеклянных дел мастера ревностно охраняли свою тайную формулу, и в течение следующей сотни лет ремесленники по всему миру ударились в шпионаж и подкуп, пытаясь воспроизвести их методику.
Но особенно драматично события развивались во Франции, когда Людо-вик XIV в 1660-х годах якобы приказал похитить трех лучших стеклоделов Мурано и попытался силой вытащить из них секреты{124}. «Король-Солнце» питал особую симпатию к стеклянным зеркалам и хотел открыть местное производство муранских зеркал в Париже. Но, как рассказывает Мельшиор-Бонне, прежде чем мастера смогли раскрыть полную формулу, они один за другим начали умирать при загадочных обстоятельствах. Следователи того времени подозревали, что печально известный венецианский правительственный Совет десяти послал шпионов, чтобы отравить и убить предателей. Однако единственный выживший мастер, Джероламо Барбин, принял участие в создании знаменитого Зеркального зала Версаля в 1684 году, и он же сообщил миру секретную формулу Мурано{125}.
Благодаря промышленному шпионажу Людовика XIV французские мастерские вскоре начали выдувать, собирать и полировать свои собственные зеркала, став одними из первых, кто начал массовое производство стеклянных зеркал, сделав их доступными для буржуазии. Историк Ян Мортимер в своей книге «Тысячелетие: От религии до революции. Как изменилась цивилизация за тысячу лет» (Millennium: From Religion to Revolution: How Civilization Has Changed Over a Thousand Years) объясняет: трудно переоценить, насколько распространение стеклянных зеркал изменило человеческий опыт.
К 1600-м годам стеклянные зеркала в телескопах и микроскопах революционно повлияли на нашу способность смотреть вглубь и за пределы осязаемого мира, поскольку люди возжелали лучше понять свое место во Вселенной и разобраться, что же именно делает нас теми, кто мы есть. Но как только зеркала стали доступны широким массам, человеческая идентичность, как утверждает Мортимер, кардинально изменилась. Мы перестали воспринимать себя в первую очередь как часть сообщества — как члена деревни, гильдии или церкви — и начали осмысливать свою уникальность. Чем больше мы смотрели на себя и становились центром собственного внимания, тем ярче расцветал наш индивидуализм. Именно тогда мы начали ценить собственное пространство и перестали спать в одной комнате с другими членами семьи. Написание личных писем и романов от первого лица стало привычным делом, а мир искусства насытился призрачными, экзистенциальными автопортретами людей, которые глядят на зрителя, как бы требуя: «Посмотри на меня!», но одновременно задаваясь вопросом «Кто я такой?»{126}.
«Появление стеклянных зеркал знаменует собой важнейший исторический сдвиг, поскольку они впервые позволили людям увидеть себя как следует, со всеми своими уникальными проявлениями и особенностями, — пишет Мортимер. — Полированные металлические зеркала из меди или бронзы, отражавшие лишь 20 % света, были очень неэффективны по сравнению со стеклянными»{127}. Однако так было не везде, и пока европейские фабрики старательно шлифовали и серебрили стекло, небольшая община мастеров на поросших пальмами берегах реки Памба открыла в металлическом сплаве более точное отражение, чем показывало любое другое зеркало.
Главным мировым экспертом по Аранмула каннади является доктор Шарада Шринивасан, археолог, защитившая докторскую диссертацию по южноиндийской металлургии и изучающая зеркала Аранмулы уже более 30 лет. Как она объяснила, от месопотамцев до цивилизации майя древний мир был наполнен металлическими зеркалами, передняя поверхность которых давала искаженное изображение, потому что доля определенных сплавов в них была либо слишком высокой, либо слишком низкой. Затем люди научились изготавливать стеклянные зеркала, и как только увидели, что они отражают более точно, чем их металлические предшественники, больше не оглядывались назад — явно не подозревая, что отражение от задней поверхности все равно претерпевает некоторое искажение.
— Что действительно уникально в Аранмула каннади, так это то, что у нас есть сообщество творцов, которые продолжают изготавливать зеркала аутентичным способом, как это давным-давно делали древние общества, только вот этим мастерам удалось определить идеальный состав сплавов для достижения так называемой дельта-фазы, — говорит Шринивасан, имея в виду соотношение олова и меди с точностью до десятых долей процента, при котором полученный материал может быть нужным образом отполирован для получения идеального зеркального изображения. — Металлурги скажут вам, что очень трудно «поймать дельту» даже в лабораторных условиях, так что эти умельцы добились кое-чего поистине впечатляющего. Это одна из величайших металлургических инноваций древности, наряду с китайским производством чугуна, использованием стекла в Иране и инкскими сплавами золота с медью.
Сегодня, когда нам нужно точное отражение, будь то медицинские лазеры или космические исследования, мы используем металлические зеркала с передней отражающей поверхностью. Но одно дело, когда инженеры-биомедики и NASA разрабатывают металлические зеркала в самых современных оптических лабораториях, и совсем другое — когда мастера-самоучки создают их в джунглях.
Трудно сказать, как и когда мастера Вишвакарма нашли это идеальное соотношение. Самый древний экземпляр Аранмула каннади, изученный Шринивасан, относится к 1600–1700-м годам, и, как она говорит, «это абсолютно, почти полностью чистая дельта-фаза». Но наряду с Древним Египтом и Месопотамией на территории современного Пакистана и северо-западной Индии процветала третья культура бронзового века — цивилизация Инда, которая начала изготавливать бронзовые зеркала уже в 2800–2600 годах до нашей эры. Эти мастера производили свои артефакты с зеркальной поверхностью, используя так называемую технику утраченного воска, когда расплавленный металл заливается в форму, созданную по восковой модели{128}. Это очень похоже на то, как сегодня Вишвакарма изготавливают Аранмула каннади. Шринивасан отметила, что британские археологи тщательно исследовали зеркало, сопоставимое с Аранмула каннади, датируемое 500 годом до н. э. и найденное в Тамилнаде, откуда родом мастера Аранмулы. Поэтому она считает вполне вероятным, что эти древние индские зеркальных дел мастера могли мигрировать на юг и придумать формулу Аранмула каннади задолго до появления легенды о храме.
— Возможно, это последнее сохранившееся сообщество изготовителей зеркал в мире, — говорит Шринивасан. — Удивление вызывает сама мысль о том, что эти мастера все придумали много веков назад. В их труде столько достоинства — за ними очень трогательно наблюдать. Индийские мастера-ремесленники обычно остаются безымянными, так что сохранение таких традиций зачастую держится на подлинной самоотверженности. Ремесло — это одновременно и воплощение единства народа, и путь к спасению души.
В Аранмулу невозможно забрести случайно. Эта деревня не упоминается ни в одном путеводителе, здесь есть только один постоялый двор и нет ни одной приветственной вывески для тех, кто, возможно, два часа добирался сюда от безмятежных лагун, которые привлекают в Кералу большинство неорганизованных туристов. Когда я приземлился в главном аэропорту Кералы и таможенный агент попросил меня назвать планируемое место пребывания, я ответил: «Аранмула». Безучастно потаращившись на меня несколько секунд, он спросил: «…Это где?»
Аранмулу лучше всего рассматривать с ее двухэтажного храма, куда ведут 20 ступеней. Оттуда открывается вид на паутину провисающих телефонных линий, которые цепляются за приземистые строения с терракотовыми и жестяными крышами, пробираясь дальше и дальше, исчезая в джунглях. Пыхтящие авторикши, ворчащие мотороллеры и нахохлившиеся бродячие собаки соседствуют на раскаленных цементных улицах с торговцами в открытых витринах, продающими собранные в лесу бананы, джекфрут и манго. Район, в котором находится деревня, называется Патанамтхитта, это означает «несколько домов на берегу реки» и вполне подходит для описания спокойствия, которым пропитаны эти затененные пальмами деревушки. В Патанамтхитту практически не заезжают иностранцы, но южноиндийские путешественники наведываются сюда уже несколько веков — и их очень много. А все потому, что в 65 километрах к востоку от Аранмулы, где в туманных складках Западных Гат ряд крошечных ручейков сливается в единое целое и образует реку Памба, есть холм. На самой вершине этого холма стоит храм XI века под названием Сабаримала, где, по мнению индуистов, медитировал бог Айяппа (сын Шивы и Вишну). Это место является конечной точкой одного из крупнейших в мире ежегодных паломничеств{129}.
Каждый год с ноября по январь 20 миллионов верующих с Малабарского побережья и из Тамилнада надевают на шею медальон с изображением Айяппы и приступают к торжественному испытанию аскезой, называемому vrata (обет или преданность). В течение 41 дня они воздерживаются от половых контактов, мяса, алкоголя, курения и бритья, носят только черное и ходят босиком. Они отрешаются от материального мира, делая все возможное, чтобы приблизиться к версии бога, которого они надеются увидеть, когда доберутся до храма на вершине холма. Затем, ритуально выпустив воду из кокосового ореха, что символизирует избавление от земных привязанностей, паломники следуют по течению Памбы через Аранмулу и до Сабарималы, где, наконец, видят долгожданное божество — только это не статуя и не земное воплощение Айяппы. Вместо этого, поднявшись к храму по 18-ти золотым ступеням, они оказываются прямо перед большим глянцевым столбом и посланием, написанным над входом: «Тхатвамаси» («Это ты»). Бог, которым они надеялись стать, находится внутри них, и так было всегда. Увидев свое зеркальное отражение и впустив в себя истину, паломники сбрасывают черные одежды, спускаются с вершины горы и купаются в Памбе, чтобы очистить свою душу{130}.
— Знаете, Аранмула каннади — это гораздо больше, чем просто зеркало, — сказала мне Дивия Айер, магистрат Патанамтхитты, пока местные репортеры фотографировали нас. Мой визит в Аранмулу совпал с 75-й годовщиной независимости Индии, и пока официальные лица торжественно поднимали по всей стране индийские флаги, я получил неожиданное приглашение от Айер в ее белоснежный дворец. Казалось, не так много иностранных журналистов осмеливаются посетить этот уголок Кералы, и она очень хотела встретиться со мной и убедиться, что я понял глубокий смысл зеркала. — В индуистском образе жизни то, что мы считаем высшей истиной, называется ахам брахмасми. «Ахам» — это то, что внутри, и вся вселенная, все творение на самом деле содержится в вас. Процесс жизни — это попытка разгадать секреты вселенной через свое внутреннее «я». Таков кодекс индуизма. Зеркало — это идеальное отображение того, как вы пытаетесь увидеть Бога и вселенскую истину через свой собственный образ или внутреннее «я».
— Как вы думаете, каким образом Аранмула каннади делает это лучше, чем обычное зеркало? — спросил я ее.
— Давайте покажу, — ответила она и повела меня прочь от телекамер в комнату для пуджи — самую священную часть индийского дома, где семьи хранят изображения божеств, идолов и религиозные тексты, чтобы привлечь положительную энергию. Айер потянулась к запертому шкафу и достала Аранмула каннади, потемневшая латунная рама которого свидетельствовала о том, что ему не меньше века. — Помимо поиска окончательной истины внутри себя, еще одна базовая концепция индуизма заключается в том, что жизнь непрерывна, — сказала Айер. — Ничто не существует само по себе; все является продолжением чего-то. Мы все несем в себе кусочки и частички тысяч вещей, которые делали те, кто пришел до нас. Все представления о жизни, смерти и возрождении проистекают из этой концепции непрерывности. И когда вы берете в руки что-то вроде зеркала Аранмула, это символизирует продолжение жизни и традиций, не говоря уже о том, что оно является невероятно красивым воплощением культуры, науки и духовности.
От Древнего Египта до Мезоамерики и Рима зеркала всегда соединяли физический и невидимый миры, отображая не только то, как мы выглядим, но и то, во что мы верим. Однако, пожалуй, нигде зеркала не являются предметом более сокровенным, чем в Индии, где они издавна использовались как инструменты самоанализа и самореализации — и это особенно верно для Малабарского побережья.
Как объяснила Шринивасан, «каннади» — это тамильское слово, которое переводится как «зеркало», но его истинное значение несколько шире. «Kannu» — это глаз, а «adi» — вся глубина того, что видят глаза. Слово удивительное, у него множество метафорических слоев, но оно скорее обозначает не предмет, а разум, который определяет, что именно увидят глаза.
Эта символика помогает объяснить множество традиционных для Кералы ролей каннади. Мать дарит Аранмула каннади своей дочери в день свадьбы, чтобы та могла в последний раз посмотреть на нынешнюю себя, прежде чем ее душа соединится с душой ее партнера. В Вишу, малаяламский Новый год, детям завязывают глаза и ведут в комнату для пуджи, чтобы их первый взгляд в новом году был обращен к каннади. По всей Керале считается, что Бхагавати (Богиня-мать) настолько могущественна, что один лишь ее взгляд может погубить преданных, поэтому ей поклоняются через отражение в изысканном металлическом зеркале. Один из самых захватывающих примеров того, как зеркала связывают миры, разворачивается во время тейям — священного танца, исполняемого жителями северной части Кералы, который, как считается, появился еще до индуизма. В кульминационный момент, когда пламя костра лижет небо, а барабаны заходятся в неистовом ритме, исполнитель в гриме, напоминающем традиционный раскрас актеров кабуки, и сложном головном уборе высотой в несколько метров смотрится в зеркало, а затем превращается из человека в бога{131}.
Современным почтительным отношением к зеркалам Малабарское побережье обязано по большей части одному человеку: Шри Нараяна Гуру. Родившись в 1855 году в бедной семье, этот духовный лидер и социальный реформатор возглавил революцию против дискриминационной кастовой системы Кералы, призывая всех стремиться к просветлению, включая так называемых «неприкасаемых» далитов Индии, к которым относились как к объектам ниже человеческого достоинства. Гуру освятил более четырех десятков храмов по всей Керале и побудил тех, кого общество сторонилось, использовать зеркала для самосозерцания{132}.
— Раньше представителям низших каст не разрешалось посещать храмы. Эти люди видели, что другие общины не хотят их пускать, и им казалось, что они попросту не достойны молиться из-за своего слишком низкого статуса, — рассказывал мне Мурукан Раджан под молитвенные песнопения, доносящиеся до его маленькой лавчонки у подножия храмовой лестницы. Ему 39 лет, и он самый молодой в Аранмуле мастер по изготовлению каннади. — Но Шри Нараяна попросил поставить зеркала в каждом храме и призвал людей верить, что Бог находится везде, даже внутри каждого из нас. Поэтому при входе в храм вы должны склониться перед своим отражением и увидеть бога внутри себя. Он пробудил людей, вывел их на новый уровень.
Социальная революция гуру затронула и изготовителей металлических зеркал в Керале. Несмотря на то что Вишвакарма считаются потомками божественного архитектора, они исторически были одной из самых маргинальных групп населения штата и входили в список «отсталых классов», составленный индийским правительством, пока трехтысячилетняя кастовая система в стране не была официально отменена в 1950 году. Мурукан объяснил: «Традиция изготовления зеркал передавалась в моей семье сотни и сотни лет, но даже те из нас, кто делал [каннади], не имели собственных зеркал до недавнего времени, потому что только аристократы могли себе их позволить».
Затем Мурукан встал со своего места возле жужжащего вентилятора и подвел меня к витрине своего магазина. Он залез внутрь, достал Аранмула каннади и положил его на витрину рядом с обычным стеклянным зеркалом.
— Видите? — спросил он, вертикально приставив визитную карточку к поверхности зеркала. Я внимательно посмотрел на то место, где визитка касалась стекла, и заметил небольшое пространство между нижней частью визитки и местом, где начиналось ее отражение. — Появляется некоторое искажение, потому что обычное зеркало не точно, не идеально, — сказал он. — А теперь взгляните сюда. Вы увидите себя в этом зеркале совсем иначе. — Мурукан прислонил ту же визитку к каннади и удовлетворенно погладил свои черные усы. Просвет исчез; карта и отражение слились в единое целое. — Вот каким было послание Шри Нараяны низшим кастам: тхатвамаси. Это ты — и ты Бог. Все едино. Это одна из причин, по которой мы относимся к Аранмула каннади как к святыне.
Мурукан объяснил, что некоторые производители каннади в Аранмуле до сих пор используют аюрведическую технику для очистки металла, погружая медь и олово в смесь кипящей воды, коровьей мочи и листьев тамаринда на несколько дней. Когда я заглянул в подсобку позади его киоска, где двое его помощников занимались шлифовкой глины, он объяснил, что весь процесс изготовления каннади происходит с использованием местных ресурсов и не оставляет отходов, а все обрезки и осколки материалов возвращаются в следующую смесь. Чтобы сделать формы для зеркал, художники добывают глину на близлежащих рисовых полях. Они создают новые зеркала, сначала измельчая глиняные формы от предыдущей заливки в мелкий порошок с помощью каменной терки и плитки, похожей на скалку. Затем они поливают этот порошок водой, рубят джутовое волокно с помощью мачете и подмешивают эти тонкие волокна в глиняную смесь в качестве армирующего материала. Художник и его помощник — в случае Судхаммал этим занимается ее мать — придают глиняной смеси форму двух круглых рамок и оставляют их на несколько дней на улице высыхать на жаре. После высыхания они шлифуют обе стороны круглых глиняных рамок мелким порошком, а затем наносят слой влажного угля на одну сторону диска, чтобы заполнить поры в глине. Между двумя дисками должен быть небольшой зазор для затекания расплавленного металла, поэтому мастера кладут крошечные кусочки металлического лома на края одного диска, а затем накрывают его другим — получается своеобразный сэндвич. Ширина этого зазора определяет толщину будущего зеркала. Затем с помощью оставшейся глины они герметично скрепляют оба диска, а сверху прикрепляют ту самую глиняную часть в форме бутылочного горлышка. В получившееся отверстие и закладываются кусочки меди и олова в секретной пропорции. Перед тем как запечатать горлышко еще одним куском глины, мастер с помощью тонкого металлического стержня прокалывает в горлышке крошечное сквозное отверстие, по которому в щель между дисками и затекает расплавленный металл. После высыхания глины тигли готовы к отправке в огонь.
Помимо сохранения атмосферы секретности, есть и практическая причина, по которой производители каннади обычно работают по ночам.
— Днем слишком жарко, — рассказал К. Гопакумар. Ему 59, он мастер каннади уже в девятом поколении. — Чтобы не тратить хворост, художники обычно отливают столько металла, сколько могут за один раз.
Была ночь, я сидел в открытой шлакоблочной мастерской Гопакумара и наблюдал, как один из его помощников установил десять тиглей горловиной вниз, обложил камин углем и кокосовой шелухой, а затем с помощью такого же приспособления, как у Судхаммал, раздул пламя до синего цвета.
— Это самая сложная часть, — сказал Гопакумар. — Пламя может нагреваться до 1 200 градусов по Цельсию.
В зависимости от размера зеркала тигель будет находиться в огне от одного до пяти часов. Чтобы проверить, расплавилась ли смесь, мастер с помощью железных щипцов вынимает тигель из огня и помещает тонкий стебель пальмового листа в крошечное отверстие тигля. Если стебель вибрирует, значит, смесь закипела и готова к дальнейшей обработке. Затем тигель осторожно переворачивают так, чтобы металл заполнил все пространство между дисками, и оставляют его на ночь. На следующий день мастер, аккуратно постукивая молотком по верхней части горлышка, вскрывает его, как яичную скорлупу, и разъединяет два находящихся внутри металлических диска черного цвета. Если на горячую поверхность металла во время этой фазы капнет хоть одна капля пота, заготовка будет безнадежно испорчена, поэтому рабочие приступают к делу только тщательно обтерев брови. Прежде чем взяться за полировку, мастера с помощью двустороннего напильника придают литому металлическому диску форму круга или овала, двигая полотно напильник вперед-назад обеими руками и медленно поворачивая заготовку подошвами ног — вот почему Гопакумар и другие работают босиком.
После обточки металлического диска до идеальной круглой или овальной формы, мастера каннади приклеивают заготовку к деревянной рамке, используя смесь разогретой сосновой камеди и воска. Затем с помощью мок-рой наждачной бумаги они медленно выравнивают поверхность металла. Этот кропотливый процесс может занять несколько дней, и когда достигнута желаемая степень гладкости, на металл наносят несколько капель любого растительного или кокосового масла и еще раз доводят его джутом. На обратную сторону зеркала наносят клейкую смесь из песка, ладана и воска, ее пропорции также держатся в секрете, и прикрепляют его к латунной раме, которая изготавливается вручную методом литья в песок. После финальной полировки бархатной тканью и наклеивания голограммы, подтверждающей подлинность каннади, зеркало наконец готово показать вас настоящего.
В интервью Шринивасан описывала работу изготовителя каннади как танец, близкий к дзэну, когда движения повторяются снова и снова, пока эго не растворится, а ремесленник и ремесло не сольются в одно целое. Как сказал Шри Нараяна, все — едино. За время, проведенное в Аранмуле, я тоже погрузился в дзеноподобный ритм: научился просыпаться вместе с остальными жителями деревни, когда через жестяные динамики доносятся первые храмовые песнопения; собирать с тарелок из банановых листьев кончиками пальцев рис и карри, приправленные чили и тамариндом, заталкивая их в рот большим пальцем, как принято в Керале; идти через плавящий зной мимо кучи запыленных сандалий, которые верующие оставляют у подножия храмовой лестницы, прежде чем подняться на молитву; следовать по грязным переулкам за ароматом тлеющей кокосовой шелухи в мастерские с соломенными крышами, чтобы посмотреть, как мастера отливают священные зеркала, опираясь только на опыт и память. За неделю, проведенную в Аранмуле, я встретился со всеми оставшимися мастерами каннади, кого удалось найти, и провел с каждым из них несколько часов, часто возвращаясь к себе глубокой ночью и ложась ненадолго, неизбежно просыпаясь вдруг от отдаленного шума, похожего на то, как будто кто-то трясет сухой рис в миске. Я выходил на балкон и, когда шум приближался, а птицы улетали, подходил к перилам, смотрел вверх и вытягивал руки, позволяя летнему муссону пролиться на меня, как будто принимал божественный душ.
Индия — это целая вселенная. Здесь проживает более миллиарда человек, существуют миллионы богов и звучат сотни языков. Я приехал, чтобы найти одну крошечную звезду, пока она не погасла; увидеть это отражающее свет чудо, которое пленило меня с тех пор, как я впервые узнал о нем много лет назад из местной газеты. Вот чем я занимался в Индии день за днем. Я не могу передать, каково это — купаться в бирюзовых водах Кералы, бродить по ее кардамоновым холмам, пахнущим пряностями, или наслаждаться аюрведическим массажем. Но я до сих пор чувствую во сне древесные, шоколадные оттенки аромата обугленной кокосовой шелухи. Я помню глухой хлопок, который издает глиняный слепок, когда его разбивают молотком, помню яркий белый дымный шлейф, который вырывается из котлов, когда алхимики добавляют последнюю щепотку хлорида аммония в свой сплав. Чем больше времени я проводил с каждым мастером, тем очевиднее становилось, насколько взаимосвязаны их личные истории, и видел, как некоторые из них претендуют на роль законного наследника этой традиции, подобно персонажам «Игры престолов». Также стало ясно, что при всей одинаковости процесса работы разных мастеров, некоторые из них склонны добавлять в свои повествования такие детали, которые другие члены семьи быстро отметают.
Мурукан рассказал, что глину для форм можно брать только с берегов реки Памба. Однако его троюродный брат, пятидесятилетний К. А. Сельварадж Ачари, который беседовал со мной в своем шикарном шоуруме с кондиционером, расположенном в нескольких минутах ходьбы от дома, заявил, что глина может быть взята с любого близлежащего рисового поля. Он также сказал, что он и его брат Гопалакришнан, за которым я наблюдал, пока он вручную выбивал сложные узоры на латунных рамах, занимают особое положение среди мастеров каннади, поскольку они научились этому ремеслу у непрерывной линии отцов, насчитывающей 800 лет, в отличие от других современных мастеров, которые учатся у более дальних родственников. А вот по словам Гопакумара, этой традиции всего 500 лет. Он рассказал мне, что самые первые Аранмула каннади были, по сути, старинными карманными зеркальцами, которые использовали аристократки для нанесения порошка кумкум на лоб во время религиозных церемоний. Он также объяснил, что существует причина, по которой это ремесло традиционно передается от отца к сыну, а не от матери к дочери:
— Это слишком опасная и тяжелая работа, чтобы женщина в одиночку с нею справлялась, — сказал он, пока его помощники-мужчины рубили джутовые мешки лезвием, похожим на саблю.
А потом я вернулся в джунгли, к Судхаммал, и она сказала, что, по ее мнению, этой традиции примерно 300 лет, и попеняла Гопакумару на его заявление.
— Раньше во всей Керале обязанностью женщины было только приготовление еды. Сегодня все изменилось. Я очень горжусь этой работой и надеюсь, что другие женщины узнают секреты ремесла и присоединятся ко мне в будущем.
Именно тогда я рассказал Судхаммал то, чем не делился ни с одним другим изготовителем зеркал: у меня тоже есть секрет. За время моих интервью кое-кто случайно раскрыл мне тщательно охраняемую формулу каннади. Я никогда не стремился заполучить его, и, хотя я унесу этот рецепт с собой в могилу, но все равно сказал Судхаммал, что сам факт раскрытия этой тайны ощущается как нарушение священного договора. Как объяснила Айер, «секрет Аранмула каннади — это своего рода интеллектуальная собственность. Они сами решают, кого учить, кого нет, — и это способ поддержать традицию, а также контролировать свою судьбу». Но, к моему огромному облегчению, Судхаммал улыбнулась и сказала то, что каждый из других изготовителей каннади повторил бы независимо друг от друга: есть секретная формула, есть навыки ремесла, и только через годы опыта, наблюдений, неудач, пробных и повторных отливок эти элементы становятся единым целым, как и сам каннади. «Вот в чем заключается секрет», — сказала она.
Эта неотъемлемая истина связывает каждого изготовителя каннади так же сильно, как кровь, и, хотя каждый из них рассказывает немного другую версию того, когда зародилась многовековая традиция их семьи, у всех есть общая история о том, как она едва не оборвалась. В 2018 году Керала пережила сильнейшее за столетие наводнение: летние муссоны обрушили на регион более 240 сантиметров осадков, в результате чего погибли по меньшей мере 480 человек, еще 1,8 миллиона были вынуждены покинуть свои дома, а ущерб составил более трех миллиардов долларов{133}.
Одним из наиболее пострадавших районов была Патанамтхитта, где вода быстро вышла из берегов Памбы и поглотила все на своем пути. Восемнадцатого августа Сельварадж как раз вернулся из Дели, где подарил премьер-министру Индии Нарендре Моди каннади из Аранмулы. К четырем часам дня в его шоурум хлынула вода. Когда они с Гопалакришнаном поспешили перенести как можно больше зеркал наверх, в мастерскую, чтобы спасти их, снаружи здания упало огромное дерево, фактически заперев их внутри. По сути, они были одними из тех, кому повезло.
— Наводнение затронуло всех. Люди погибли, люди потеряли свои дома, свой бизнес, своих животных. Я потерял все, — сказал мне Мурукан. — Я потерял инструменты, зеркала, рамы, все смыло. Вода стояла до потолка, а весь магазин был завален грязью и песком. Мой ущерб составил минимум десять лакхов [около 12 030 долларов].
Не имея возможности работать, Мурукан взял кредит и был вынужден продать все украшения жены и даже серьги шестилетней дочери, чтобы спустя несколько месяцев возобновить свой бизнес.
Судхаммал как раз закончила очередную дюжину рамок в своей мастерской под открытым небом, когда началось наводнение. Это было как раз перед фестивалем урожая Онам в Керале — самым напряженным временем года для многих изготовителей каннади, поскольку старейшины обычно готовят подарки членам семьи.
— Все было готово, а потом разом все исчезло: отливки, коробки, инструменты, все, — говорит она. — А потом вода внезапно начала заливать дом, продолжая прибывать.
Судхаммал поспешила за матерью и двумя детьми на второй этаж, где жила семья. Когда вода дошла почти до крыши, они вчетвером выпрыгнули из окна в темный поток и рванули вплавь к узкой плоскодонке, которую спасатели каким-то образом протащили через джунгли. Семью отвезли в приют в соседней школе, где они пробыли почти месяц.
Когда я спросил Судхаммал, каково это — наконец-то вернуться домой, она приложила руку к груди и опустила взгляд.
— Мое сердце было разбито, — сказала она. — Грязи в доме осело столько, что невозможно было войти.
Керала — первый штат в Индии, куда приходят летние муссоны, и один из самых уязвимых штатов для наводнений. Отчасти это связано с природными особенностями региона, но многочисленные исследования показали, что по мере дальнейшего потепления муссоны будут становиться все более губительными и менее предсказуемыми.
На самом деле, каждое лето, начиная с исторического наводнения 2018 го-да, индийскому правительству приходилось проводить экстренные военные спасательные операции, чтобы спасти тысячи бедствующих керальцев. Согласно правительственному отчету 2018 года, Керала также является одним из наиболее отсталых штатов в управлении водными ресурсами, а несколько исследований завершились выводом, что местные власти грубо нарушили алгоритм действий при наводнении 2018 года, разом спустив воду из 59 плотин региона, чтобы предотвратить их прорыв{134}. Некоторые плотины вмещают столько же воды, сколько 1 625 олимпийских бассейнов, так что открытие даже одной плотины может вызвать эффект, подобный цунами. В разгар муссона 2018 года правительство открыло 34 плотины менее чем за неделю, вызвав приливную волну, которая поглотила целые города и затронула дома и имущество 5,4 миллиона человек{135}. Та же Судхаммал понесла ущерб — вместе с потерянными зеркалами и затопленным бунгало — на сумму более 15 тысячи долларов США, а такая сумма может радикально изменить жизнь в штате, где средний годовой доход составляет от 2 350 до 5 050 долларов. Сочетание частных займов, государственной помощи и поддержки таких групп, как Habitat for Humanity, в конечном итоге помогло и Мурукану, и большинству других производителей каннади, с которыми я встречался, и Судхаммал восстановить дом и возобновить свой бизнес. Однако вскоре после того, как она и ее семья снова начали отливать зеркала, разразилась пандемия. Судхаммал не получала ни одного заказа в течение целых восьми месяцев, просрочила выплаты по кредитам и была вынуждена взять дополнительные займы. По словам Судхаммал, из-за проблем с поставками, связанных с пандемией, стоимость сырья для каннади повысилась в два с лишним раза по сравнению с той, что была до пандемии. Но, несмотря ни на что, Судхаммал продолжает выполнять последнюю волю своего отца. Как производителю каннади удалось пережить две уникальные, редкие катастрофы, случившиеся с разницей менее чем в три года, остается только удивляться. Но, как я вскоре узнал, это удалось не всем.
Во время моего пребывания в Аранмуле снова и снова всплывало одно и то же имя: К. Г. Мохан Ачари. Он — самый старый из ныне живущих людей, который до сих пор знает, как делать зеркала, ему уже 77, и именно ему позвонила Судхаммал, когда ей понадобилась помощь в выполнении заказа на две тысячи зеркал после смерти ее отца. Мохан не только научил племянницу всему, что знал сам, но и подарил ей десять готовых зеркал, чтобы помочь начать свой бизнес. Мохан также научил своего племянника, Мурукана, делать каннади. А когда Мурукан почувствовал, что его тринадцатилетний сын готов освоить семейное ремесло, он не стал учить его самостоятельно, а отвел к Мохану. На самом деле 19 из 26 человек в мире, которые умеют делать Аранмула каннади, учились у Мохана. Он также дважды в одиночку спасал это ремесло от вымирания. После нескольких дней и ночей, проведенных с другими мастерами каннади, стало ясно, что если и существует человек, у которого на эту традицию больше прав, чем у других, то это Мохан. Оставалось только найти его.
Я не могу сказать, где живет Мохан, — не потому, что это секрет, а потому, что поездка на машине представляла собой такое тряское и тошнотворное блуждание по джунглям, что я потерял всякое представление о том, где нахожусь. Знаю только, что, когда машина остановилась, перед нами был самый последний дом на тупиковой грунтовой дороге, а в зеленых зарослях порхали желтые бабочки. Мохан живет в небольшом домике из красного кирпича, скрытом банановыми и баньяновыми деревьями. Голубой брезент закрывает часть жестяной крыши, которая в противном случае протекала бы в дождь, и тянется от дверной коробки, как тент, во двор, нависая над ковром из шести сшитых вместе рогожных мешков из-под кофе. Было слишком жарко, чтобы надевать рубашку, поэтому Мохан встретил меня в клетчатом саронге, обернутом вокруг талии и прикрывающем его босые ноги.
— Добрались-таки, — сказал он, улыбаясь во все лицо и сжимая ладони в знак приветствия.
В идеально уложенных, зачесанных назад волосах, соли было больше, чем перца, а под брезентовым навесом они вообще показались синими: он повел меня знакомиться с его женой, которая стояла, сжимая трость, в дверном проеме. Когда она ушла в дом готовить чай, Мохан жестом пригласил меня сесть на пластиковый стул напротив него. Затем он представился, назвав три основополагающих факта, которые, как я понял, были ключевыми в его самовосприятии: «Я — К. Г. Мохан Ачари, мы принадлежим к общине Вишвакарма, а наводнение 2018 года уничтожило все, что у меня было».
Мохан научился ремеслу каннади в одиннадцать лет у своего деда, Кришны Ачари (который также является дедом Сельвараджу и позже обучал его). В то время Кришна был одним из немногих, кто умел делать зеркала, поэтому он организовал курс обучения для десяти детей аранмульского рода Вишвакарма, чтобы традиция сохранилась.
— Из десяти учеников ремесленного класса полный секрет открылся только мне, — говорит Мохан с мягкой непринужденностью. — Мой дед обучил всех разным этапам производства зеркал, но он никогда не давал полного рецепта кому-то одному. Мастер дает подсказки своим ученикам, и если они действительно заинтересованы в обучении, то ради новых знаний всегда двигаются дальше. Мне было интересно, так что я прошел весь путь и сделал все возможное, чтобы передать эту традицию дальше, как хотел мой дед.
Даже после изучения секретной формулы Мохану потребовалось несколько лет, чтобы овладеть ремеслом. Ради экономии он делал собственные инструменты, и в конце концов смог открыть небольшой магазинчик возле храма, где продавал каннади.
— Тогда [в 1960-х годах] квадратное зеркальце шириной в два с половиной сантиметра продавалось за десять рупий. — Он улыбнулся. — Сегодня то же самое стоит две тысячи рупий.
Мохан десятилетиями спокойно продолжал работать в своей маленькой мастерской, но в 1990 году, когда людей как будто перестали интересовать палящая жара, долгие рабочие часы и изнурительный труд, необходимый для изготовления зеркал, производство каннади снова оказалось на грани исчезновения.
— Мы понимали, что ремесло вот-вот исчезнет, поэтому, чтобы возродить его, кто-то из нас должен был обучить следующее поколение, — сказал Мохан. — За это взялся только я.
Мохан отобрал десять учеников из общины Вишвакарма, обучил их и во второй раз в своей жизни обеспечил выживание Аранмула каннади.
В последующие годы Мохан путешествовал по южной Индии, представив Аранмула каннади на более чем 150 выставках и повысив его популярность за пределами Кералы, на благо всех алхимиков Вишвакарма. А в 2001 году Мохан однажды отправился на рынок за металлом для зеркал, и рикша, в которой он ехал, перевернулась, придавив его, сломав позвоночник и парализовав его на четыре месяца. Мохан три года был прикован к постели, но не терял надежды, что однажды сможет вернуться к изготовлению зеркал. После нескольких лет реабилитации Мохан в конце концов обрел достаточно сил, чтобы ходить, пусть даже с болью и прихрамывая, и снова принялся самостоятельно отливать, отбивать и полировать каннади. Он также продолжал учить других, и за годы, прошедшие после несчастного случая, он обучил всех членов семьи, кто обратился к нему с искренним желанием учиться.
Затем пришли дожди. Мохан рассказал мне, как в августе 2018 года сидел там же, где мы сидим сейчас, и наблюдал, как рисовые поля за его домом медленно затопляются. Когда вода поднялась, он увидел соседей, бегущих к возвышенностям, но поскольку был маломобилен, то фактически оказался заперт в своем доме. Когда вода уже доходила Мохану до пояса, пришли двое мужчин, подняли пластиковый стул, с которого Мохан не мог встать, и отнесли его в дом на холме, где он пробыл восемь дней. Когда он вернулся домой, его самодельные инструменты и отполированные каннади были настолько повреждены, что он продал некоторые из них на металлолом, а остальные раздал многочисленным мастерам, которых обучал, — труд всей его жизни смыло в одночасье водой.
За три года, что Мохан был прикован к постели, он не появлялся в мастерской. В результате, в отличие от других изготовителей каннади в Аранмуле, в 2018 году он так и не получил ни копейки от правительства или благотворительных организаций, потому что во время наводнения не занимался бизнесом. Мохан рассказал, что в годы, предшествовавшие пандемии, спрос на каннади из Аранмулы был выше, чем когда-либо, а цены превышали все, что он мог бы заработать за период обездвиженности. Между тем, сейчас он и его жена живут на ежемесячную пенсию в 3 200 рупий (38 долларов) и государственный паек из 20 килограммов риса. Лишь несколько его бывших учеников, например Мурукан, все еще приходят проведать его, хотя сам он уже много лет никого не учит. Пожалуй, наиболее душераздирающая часть истории — это когда Мохан и его жена вернулись домой после наводнения и к своему недоумению обнаружили, что на их стене остался нетронутым один-единственный каннади его работы — как проблеск света среди руин. Правда, за несколько недель до моего появления кто-то спросил Мохана, не осталось ли у него зеркал на продажу.
— Нам нужны были деньги, — сказал он. — Поэтому зеркало со стены я продал.
Я не мог не спросить Мохана о горькой иронии всего этого. Он посвятил свою жизнь обществу и ремеслу, спас традицию от исчезновения, бесплатно обучал ею других, но так и не воспользовался спросом, который сам же и помог создать. Это казалось неправильным. Однако Мохан смотрит на свою ситуацию со спокойной верой в карму, которая глубоко тронула меня и подтвердила все, что я узнал о преемственности, возрождении и понимании общей картины через собственное изображение.
— Если бы раньше популярность каннади была такой же, как сейчас, я бы получил выгоду, да, — сказал он, соединяя кончики большого и указательного пальцев в индуистском жесте осознанности и истины. — Я самый нищий из всех, кто делает каннади. У меня нет ни нормального дома, ни возможности передвигаться, в то время как остальные пользуются всеми благами. Но я начал учить людей, чтобы это ремесло не умерло и чтобы другие могли зарабатывать на жизнь. Даже если сейчас я не могу извлечь никакой выгоды, я чувствую себя полноценно, зная, что другие могут и будут это делать.
Той ночью меня снова разбудили раскаты грома и стук огромных дождевых капель о дверь. Я вышел на балкон, но на этот раз не потянулся к дождю, а отпрянул от него и молча сидел, вглядываясь сквозь черноту в берега Памбы. Как и в случае с Моханом, меня не покидала горькая ирония моего положения. Я приехал в Кералу, чтобы почтить традицию, но, преодолев 13 500 километров на пожирающем огромное количество топлива самолете, я вносил непосредственный вклад в то, что вскоре может смыть ее. Гораздо проще было сосредоточиться на полном надежды взгляде, который бросал на меня каждый мастер, когда узнавал, что кто-то — кто угодно посторонний — хочет не просто изучить их ремесло, но также понять источник их гордости и глубину их боли. Но не признать свою роль в том, что я способствовал обоим этим явлениям — значит не увидеть всей правды, которая смотрит на меня в ответ. Нельзя отделить намерение от следствия, хорошее от плохого. Все едино. Можно путешествовать, познавать мир, влюбляться в него и призывать других заботиться о нем, одновременно нанося ему вред.
На следующее утро я получил неожиданное сообщение из офиса магистрата. Бывший посол Индии в Нидерландах был в городе, и Айер хотела, чтобы я встретился с ним перед отъездом. Я быстро нашел последнюю свежую рубашку, и через 30 минут мы сидели под высоким потолком во дворце Айер. В Индии окружной магистрат отвечает за то, как регион расходует свои деньги. В штате Керала на них также возложена особая обязанность — управлять плотинами штата и решать, открывать ли их во время чрезвычайных ситуаций. Во время беседы Айер с послом стало ясно, что она испытывает огромное давление. За несколько недель до моего приезда практически безостановочный ливень привел к масштабным наводнениям, и многие жители Патанамтхитты опасались, что стоят на пороге новой катастрофы. Айер отметила, что в отличие от Нидерландов, где сеть дамб и плотин является вопросом национальной безопасности, в Керале сочетание государственных и частных водохранилищ делает координацию ответных мер практически невозможной. Затем два представителя правительства вежливо поинтересовались у приехавшего писателя, что он думает обо всем этом.
Я сочувствовал Айер. Проблема казалась намного больше зоны ответственности любого человека, и уж точно больше моей. Я поблагодарил ее за то, что она приняла меня в разгар сезона муссонов, и перевел разговор на другую тему, в которой чувствовал себя свободнее и которую Айер могла напрямую поддержать как руководитель районного управления финансами. Я рассказал ей, что, хотя миллионы индийцев проезжают через Аранмулу, чтобы увидеть бога внутри себя в Сабаримале, они, похоже, ищут Аранмулу именно ради ее одноименного каннади. За время моего пребывания здесь стало ясно, что эта гордость Патанамтхитты не существовала бы без труда одного человека, который дважды возвращал ее практически из забвения. Я рассказал о его обстоятельствах, о том, что он получил, что потерял, как он не может работать и как о нем по большому счету забыли. Признав, что лезть в местные события — не мое дело, я повторил слова Мурукана, сказанные мне однажды вечером после многочасового рабочего дня: «Этот человек заслуживает почестей, и если вы намерены их оказать — сделайте это, пока он еще жив».
Айер любезно пригласила меня остаться на обед, но было уже поздно, а мне предстояло сделать еще два дела до отъезда из Аранмулы. Попрощавшись, я покинул дворец и вернулся в джунгли. Судхаммал знала, что я приду, и поставила на стол у своей мастерской несколько зеркал, чтобы я мог в них посмотреться. По причинам, которые я не могу до конца объяснить, за все время, проведенное в окружении каннади в Аранмуле, я так и не набрался смелости, чтобы обратить к ним лицо. Вместо этого я попросил Судхаммал выбрать то зеркало, которое, по ее мнению, лучше всего мне подойдет. Она выбрала ручной ваал каннади и аккуратно упаковала его в красную бархатную коробочку, а я отдал ей половину всех оставшихся у меня рупий.
У меня не было возможности снова найти ее дядю, но зато это могла сделать она, так что я просто попросил ее отдать оставшуюся сумму Мохану. Точно так же я поступил и с Муруканом. Я не ожидал, что получу весточку от кого-либо из правительства Патанамтхитты по поводу всего, что я сказал Айер, но несколько месяцев спустя мне неожиданно пришло письмо от секретаря местного совета по туризму. Оказалось, что министр культуры согласовал с Айер фонд помощи Мохану, а сам совет по туризму организует несколько мероприятий в его честь. Это было похоже на знак. Тем вечером я достал красную бархатную коробочку, которая так и лежала нераспечатанной под комодом в моей спальне. Вытирая с нее пыль, я вспомнил слова Мохана: «У меня нет другого пути, кроме как поверить, что каннади священен. Для создания зеркала нужно быть чистым духовно и физически. Если ты отдашь себя Вселенной и отбросишь свое эго, ты увидишь, как Он смотрит на тебя». Я медленно открыл коробку, сделал глубокий вдох и поднес каннади к лицу — не зная, где заканчивается Он и начинаюсь Я.