Глава 5. Дворец стирал меня с той же тщательностью, с какой натирают серебро

Уже к вечеру я поняла: вчерашняя трещина никого не остановила. Напротив. После сцены в янтарной гостиной дворец словно сделал вывод, что действовать теперь нужно не осторожнее, а быстрее. Если раньше у меня крали место у алтаря и отдельные детали жизни, то сегодня начали выскребать саму привычку этого дома ко мне. Не грубо. Не открыто. Именно так, как натирают серебро перед праздником: старательно, терпеливо, до блеска, пока с поверхности не исчезнет все лишнее.

Первой исчезла мелочь.

С утра я велела Нире принести мне темную накидку с меховой оторочкой — ту самую, в которой всегда спускалась в нижнюю библиотеку. Нира вернулась без нее.

— Ее нет в гардеробной.

— Поищи лучше.

— Я искала.

Она не смотрела мне в глаза, и я сразу поняла: дело не в небрежности.

— Кто брал ключи?

— Сегодня утром приходила старшая кладовщица. Сказала, что часть вещей нужно пересчитать из-за… обновления описи.

— Из-за обновления описи, — повторила я.

Тихо. Чтобы не сорваться на крик раньше времени.

Вчера они переписывали мою жизнь через слова и привычки. Сегодня добрались до ткани.

— Что еще пропало?

Нира замялась.

— Две шали. Ваш дорожный плащ. Красные перчатки с черным швом. И малый меховой воротник.

— Все, что носила я, но еще не успела надеть она, — сказала я.

Нира молча кивнула.

Я подошла к шкафу сама. Полки и впрямь выглядели так, будто кто-то незаметно выдернул из них куски памяти. Пустые промежутки между платьями. Сдвинутые в сторону коробки. Освободившееся место там, где раньше лежали зимние накидки. Самое мерзкое в подобных кражах — не сама потеря вещи. А то, как быстро пустота начинает выглядеть естественно. Будто так и было.

— Вернут? — спросила Нира.

— Нет.

— Тогда что делать?

Я провела рукой по пустой полке.

— Запоминать, — ответила я. — Все, что исчезает, исчезает не случайно. Они убирают не одежду. Они убирают мой силуэт из глаз этого дома.

На втором часу дня выяснилось, что дело не только в гардеробе.

Когда я спустилась в южную галерею, чтобы забрать книгу, оставленную там еще три дня назад, у окон уже не стояли мои кресла. Точнее, кресла были те же, но переставлены. Всегда стояли под углом к свету, потому что я любила читать не лицом к саду, а вполоборота, чтобы видеть дорожку к оранжерее. Теперь их развернули прямо к окнам. На маленьком столике лежал не мой сборник северных баллад, а модный южный роман с позолоченным обрезом. И белые лилии, которые вчера так раздражали меня, теперь стояли в двух вазах вместо одной.

Я остановилась посреди галереи и почувствовала вдруг почти физическое отвращение. Не к Эстере даже. К чьей-то усердной руке, которая ходит по моим местам и думает: вот это уберем, вот это заменим, вот так будет лучше смотреться новая хозяйка.

Слуга, натиравший подоконник, увидел меня и заметно побледнел.

— Кто переставил мебель? — спросила я.

— Я… по распоряжению леди Эстеры.

— А книги?

— Тоже, леди.

— А цветы?

Он сглотнул.

— Снова по распоряжению леди Эстеры.

— А вас не смутило, что вчера они уже стояли так, как велела она?

— Нам сказали, что леди любит симметрию.

Я усмехнулась.

— Забавно. Я тоже люблю. Просто не в тех местах, где она никогда не жила.

Я взяла роман с позолоченным обрезом и швырнула его на пол. Не театрально. Спокойно. Как вещь, не имеющую права лежать там, где лежала.

Слуга вздрогнул.

— Поднимите.

Он метнулся за книгой.

— И поставьте обратно мой сборник баллад. С верхней полки орехового шкафа, третий ряд слева.

Он смотрел на меня пустыми глазами.

— Не знаете, где это? Конечно. Потому что сюда вас вчера привели не для службы, а для стирания.

— Леди, мне только велели…

— Всем всегда только велят, — сказала я. — Именно поэтому дворцы и пахнут трусостью сильнее, чем воском.

Я ушла оттуда прежде, чем гнев успел стать шумом. Пока мне нужно было не шуметь. Мне нужно было видеть рисунок.

Он выстраивался слишком быстро.

Из гардероба убирали мои вещи. Из галерей — мои привычки. Из комнат — мои предметы. Даже запах в коридоре перед моими покоями изменился: вместо терпкого масла, которое я заказывала из северных мастерских, там распылили сладкую жасминовую воду. Воняло так, будто чужая мягкость пытается задушить дом, привыкший к камню и дыму.

— Они сошли с ума, — сказала Нира, когда я вернулась.

— Нет. Они спешат.

— Из-за чего?

— Из-за того, что вчера стало видно: подмена трещит. Теперь они пытаются сделать ее привычной раньше, чем правда успеет стать заметной.

К вечеру дворец ударил еще тоньше.

Я спустилась на малый внутренний двор, где по старой привычке кормили ручных огнекрылов — маленьких хищных птиц, которых держали при северной башне с тех пор, как помнили старшие линии рода. Они не слушались почти никого. Одних боялись, на других шипели, к третьим вообще не подходили. Ко мне привыкли давно. Не любили, нет, — эти твари никого не любили, — но хотя бы не клевали пальцы всякий раз, когда я приносила им мясо.

Сегодня на каменном бортике у вольера уже стояла Эстера.

В светлом дневном платье, с перевязанной тонкой лентой рукой, будто это была не ожоговая боль, а мелкая досадная царапина. Рядом с ней — мальчик-слуга с блюдом нарезанного мяса.

И одна из огнекрылых птиц сидела у нее на запястье.

Я остановилась так резко, что Нира, шедшая чуть позади, чуть не врезалась мне в плечо.

— Этого не может быть, — выдохнула она.

Я ничего не ответила.

Потому что мысль была той же.

Огнекрылые не садились на новых людей в первый день. И даже во второй. Их приходилось прикармливать неделями, иногда месяцами. Они шли на знакомый запах, на интонацию, на ритм шагов. Ко мне они привыкли не сразу, и каждый в доме это знал.

Эстера подняла голову и увидела меня.

— Как удачно, — сказала она с этой своей слишком мягкой улыбкой. — Я как раз думала, понравится ли вам, что Арш наконец принял меня.

Арш.

Я почувствовала, как Нира рядом напряженно выпрямилась.

Это имя я дала птице сама. И почти никогда не произносила при посторонних.

— Кто сказал вам, как его зовут? — спросила я.

— Он сам, наверное, — ответила она и тихо засмеялась, словно сказала что-то милое.

Арш дернул головой и вдруг глухо зашипел. Не на нее.

На меня.

Невозможность происходящего ударила в виски.

Птица узнала не меня.

Точнее — отреагировала не так, как должна была, увидев меня рядом с женщиной, которая еще вчера не смела бы подойти к вольеру.

Я шагнула ближе.

— Спустите его с руки.

Эстера чуть склонила голову.

— Это приказ?

— Это забота о ваших пальцах. Арш не любит, когда с ним играют не те люди.

— Кажется, вы слишком часто считаете все вокруг своим.

— А вы слишком быстро считаете своим то, к чему вас вообще не подпускали.

Птица снова шевельнулась на ее запястье. И только теперь я заметила на перчатке Эстеры темный след. Масло.

Особое масло из внутреннего зверинца, которое использовали, чтобы приучать огнекрылов к новому запаху. Его было трудно достать без прямого распоряжения смотрителя или кого-то из старших дома.

Я перевела взгляд на мальчика-слугу.

— Кто дал ей масло?

Он побледнел так быстро, что ответ был уже не нужен.

— Никто, — пролепетал он.

— Лжешь.

— Мне только велели…

— Кто?

Эстера резко повернулась к нему.

— Выйди.

Мальчишка почти убежал.

Мы остались втроем: я, она и Нира чуть позади.

Арш тревожно переступил когтями по ее запястью. Не доверял. Не любил. Но сидел.

— Это уже становится утомительным, — сказала Эстера. — Каждая мелочь в этом доме превращается рядом с вами в допрос.

— Потому что рядом со мной ваши мелочи почему-то все время оказываются моими.

— Может быть, вы просто слишком долго были уверены, что весь дворец вращается вокруг вас.

— Может быть. Но тогда ответьте, почему птица, которую вы видите второй день в жизни, сидит у вас на руке после масла из внутреннего зверинца и с моим именем на клюве.

Эстера на секунду утратила эту свою гладкую, вежливую маску. Совсем чуть-чуть. Но я увидела. Испуг. И злость, что я снова копаю глубже, чем ей хотелось.

— Вы ведете себя так, будто я каждый час должна отчитываться вам за то, что дышу в этом доме.

— Пока вы дышите здесь моей жизнью — да.

Арш вдруг резко сорвался с ее руки и ударил крылом по воздуху. Один раз, другой, взмыл на край вольера и оттуда уже хрипло закричал. Не боевой крик. Предупреждение.

Эстера сжала запястье и скривилась. Вот теперь боль от кольца или от птицы — неважно — наконец прорвалась на лицо.

Я шагнула ближе и увидела на ее перчатке две капли крови.

— Уходите, — сказала я.

— Не вам мне указывать.

— Нет, именно мне. Пока звери этого дома еще помнят разницу между подменой и хозяйкой.

Эстера побледнела сильнее.

— Осторожнее, Элинар. Когда женщина цепляется за то, что уже ушло, это выглядит жалко.

— Когда женщина слишком старательно надевает на себя чужую жизнь, это выглядит опасно.

Мы стояли друг напротив друга в холодном дворе, и внезапно я очень ясно увидела: она устала. Не от меня. От самой роли. От этого непрерывного натягивания чужого на себя. От кольца, от привычек, от слов, от цветов, от птиц. Это была не усталость победительницы. Это была усталость человека, которого заставили держать слишком тяжелую форму.

И тогда она сказала тихо, почти зло:

— Вы даже не понимаете, как вам повезло.

— В чем именно?

— В том, что вам хотя бы не пришлось становиться кем-то еще с такой скоростью.

Я прищурилась.

— Значит, все-таки пришлось.

Она тут же закрылась.

— Я ничего такого не говорила.

— Сказали достаточно.

Из внутренней арки донеслись шаги. К нам шел Кайран.

Конечно. Сегодня весь дворец, кажется, выстраивал свои мелкие сцены так, чтобы мы то и дело сталкивались под каким-нибудь новым углом. Он остановился у вольера, окинул взглядом меня, Эстеру, кровь на ее перчатке, взъерошенного Арша.

— Что произошло?

— Ничего, — быстро сказала она.

— Леди Эстера решила, что птица, которую растили годами, быстро принимает чужие руки, если смазать их нужным маслом, — ответила я.

Кайран посмотрел на Эстеру.

— Вы брали масло из зверинца?

— Мне сказали, что это поможет.

— Кто сказал?

Она молчала.

Снова.

Он перевел взгляд на меня.

— Ты поэтому здесь?

— Нет. Я пришла кормить птиц. Как делала всегда, пока этот дворец еще не решил, что проще вытеснить меня из всех углов сразу.

— Хватит, — устало сказал он.

— Чего именно? Моего присутствия? Тогда удивительно, как плохо у вас получается меня из него убрать.

Кайран провел рукой по затылку, и этот жест вдруг показался мне почти человеческим. Не властным. Раздраженным, сбитым, внутренне уставшим.

— Элинар, перестань превращать все в бой.

Я засмеялась. По-настоящему.

— Я?

Потом сделала шаг к нему.

— Вы утром сажаете меня среди вдов. Днем вывозите мои вещи из гардероба. В моих галереях переставляют мебель. Моими словами говорит другая женщина. Моих птиц пытаются приучить к ее рукам с маслом из вашего зверинца. И после всего этого вы говорите мне: перестань превращать все в бой?

Он замолчал.

Потому что сказать на это было нечего.

Арш снова вскрикнул, слетел с края вольера и неожиданно сел мне на плечо.

Тяжелый, горячий, пахнущий углем и сырым мясом.

На Эстеру он шипел.

На меня только переступил когтями и затих.

Нира почти неслышно выдохнула за моей спиной.

Я посмотрела на Кайрана.

— Видите? Не все в этом доме еще готовы переписать себя под вашу новую удобную правду.

Он смотрел не на птицу даже. На мое плечо, на то, как Арш прижался крылом к моей шее, будто выбирал место без всякого сомнения.

— Уберите его, — тихо сказала Эстера.

— Почему? — спросила я.

— Потому что он смотрит на меня, будто сейчас клюнет в лицо.

— Может, просто чувствует ложь лучше людей.

— Довольно, — отрезал Кайран.

Но уже без прежней уверенности.

Эстера медленно сняла окровавленную перчатку. След от кольца на коже стал еще ярче. Я заметила, как Кайран посмотрел туда и тут же отвел глаза, будто не хотел, чтобы я видела это движение.

Слишком поздно.

Я видела уже все, что мне было нужно.

— Я устала, — сказала Эстера.

— Идите в свои покои, — ответил он.

На этот раз в его голосе была мягкость. Настоящая. И это почему-то разозлило меня сильнее, чем если бы он снова заговорил приказами.

Потому что мягкость он находил для нее. Для женщины в моей жизни. А мне оставлял либо запреты, либо раздражение.

Эстера пошла к арке. На полпути остановилась и, не оборачиваясь, сказала:

— Можете сколько угодно считать это своей победой. Но дом все равно будет привыкать ко мне.

— Дом? — ответила я. — Может быть. А вот память у него, похоже, упрямее, чем вам обещали.

Она ушла.

Мы остались с Кайраном во дворе, где холод уже начинал впиваться под одежду. Арш все еще сидел у меня на плече. Я осторожно провела пальцами по его шее, и птица тихо щелкнула клювом.

— Что с вещами из твоего гардероба? — спросил Кайран после долгой паузы.

Я не сразу поверила, что он это действительно произнес.

— Вы не знаете?

— Я спрашиваю.

— Их забрали. Пересчитали. Перенесли. Переставили. Как вам больше нравится. Впрочем, думаю, завтра часть из них окажется на женщине, которую вы так красиво посадили рядом с собой.

Он резко посмотрел на меня.

— Кто это сделал?

— Разве это уже важно? — спросила я. — Или вы вдруг решили, что подмена не должна выглядеть настолько дешево?

— Я задал вопрос.

— А я задам свой. Сколько людей в этом доме получили негласное право разбирать мою жизнь по полкам, пока вы делаете вид, что держите все под контролем?

Он ничего не ответил.

И в этом молчании снова было слишком много.

Я сняла Арша с плеча и посадила на каменный край вольера. Он не сопротивлялся.

— Вы знаете, что хуже всего? — спросила я, не глядя на Кайрана.

— Что?

— Не то, что меня пытаются заменить. Хуже то, с какой скоростью все вокруг начали вести себя так, будто я уже давно ушла. Будто вы позволили им заранее репетировать мое отсутствие.

— Я не позволял этого.

— Тогда вы очень плохо чувствуете собственный дом.

— Или кто-то действует у меня за спиной.

— Какая неожиданность, — сказала я сухо. — Я пришла к этой мысли еще вчера.

Он подошел ближе. Так близко, что я снова почувствовала это раздражающее сочетание дыма, кожи и зимнего металла.

— Элинар.

— Что?

— Я разберусь.

Я наконец повернулась к нему.

— Поздно.

— Почему?

— Потому что это уже не про вещи. Не про галереи. Даже не про кольцо. Это про то, что кто-то в этом доме уверен: вас можно обмануть, а меня — стереть. И пока вы говорите «я разберусь», они действуют так, будто уже победили.

Он смотрел мне в лицо слишком долго.

— Ты не стерта.

— Правда? Тогда почему мне приходится доказывать это каждому креслу, каждой служанке, каждой птице и каждому вашему молчанию?

На этот раз он не нашелся с ответом сразу.

Ветер прошел по двору, качнул цепи на вольере, и огнекрылы тревожно зашевелились внутри.

— Возвращайся к себе, — сказал Кайран наконец. — Я распоряжусь, чтобы больше ничего не трогали.

— Как благородно.

— Я серьезно.

— А я тем более. Если завтра из моей жизни исчезнет еще хоть что-то, я начну говорить не с вещами, а с людьми. Публично.

— Это угроза?

— Нет. Это обещание. Угрозы вы в этом доме уже и без меня слишком любите.

Я ушла раньше, чем разговор снова превратился бы в круг из его запретов и моей злости.

На лестнице Нира тихо сказала:

— Он выглядел так, будто действительно не знал про гардероб.

— Возможно.

— Это что-то меняет?

Я подумала пару секунд.

— Да, — ответила я. — Делает все еще хуже.

— Почему?

— Потому что если даже он не контролирует, как быстро меня здесь стирают, значит, кому-то во дворце слишком выгодно, чтобы мы оба видели уже готовую замену.

Когда мы вернулись в покои, я первым делом подошла к зеркалу. Долго смотрела на себя. На волосы, на линию плеч, на собственные руки. Странное желание вдруг ударило в грудь: убедиться, что я все еще целая. Все еще я. Что меня не растащили по кускам — в цветы, в одежду, в интонации, в чужие пальцы, в привычки птиц и слуг.

— Леди? — тихо позвала Нира.

— Принеси бумагу, — сказала я.

— Зачем?

— Начну список.

— Какой список?

— Всего, что они у меня забрали.

Она посмотрела на меня внимательно.

— Это поможет?

Я медленно села к столу.

— Нет. Но когда придет время возвращать, я хочу знать точную цену.

Нира принесла бумагу, чернила, перо. Я написала первое слово:накидка . Потом второе:красные перчатки . Потом —южная галерея .Лилии .Сборник баллад .Арш .Шоколад без корицы .Цепь матери .

Список рос. И вместе с ним во мне росло не отчаяние.

Холод.

Порядок.

Понимание, что дворец стирает меня не в порыве злобы. Он делает это с системой. А значит, у системы есть центр. Рука. Намерение.

И я найду его.

В ту ночь, уже лежа в постели, я поняла самую неприятную вещь за весь день.

Меня пытались сделать призраком раньше, чем я успела стать угрозой.

А значит, кто-то боялся меня задолго до того, как я сама догадалась, насколько опасной могу быть.