Глава 16. У дракона оказалась память с выжженной дырой на моем месте

После найденной клятвы я уже не могла смотреть на последние дни как раньше. Раньше все казалось жестоким, но все же хаотичным: старый долг, чужая женщина, слуги, которых натаскивают на новую хозяйку, жрецы, трусливо прикрывающие дымом огонь, и дом, который слишком любит красоту своих преступлений. Теперь в этой красоте проступил порядок. Кто-то не просто пользовался ситуацией. Кто-то выстраивал ее по шагам. Сначала подготовить Эстеру. Потом смягчить текст обряда. Потом не дать мне слишком близко подойти к словам. Потом начать перепривязывать дом через вещи, запахи, привычки и ритуалы. Потом красиво убрать, если я все еще мешаю. Все это уже не было ссорой, ревностью или даже старой семейной подлостью. Это было ремесло.

А ремесло всегда оставляет повторяющийся рисунок.

Если у Лиоры вычистили имя и память мужчины рядом с ней начала проваливаться именно в том месте, где должно было быть что-то личное, значит, нынешняя история не просто похожа на старую. Она ее повторяет. С поправками. С лучшими руками. С большим опытом.

Вечером я сидела над своими записями и все больше злилась не на Эстеру, не на Иару и даже не на жреца. Больше всего меня злил сам характер этой схемы. В ней слишком многое было завязано на Кайране, и при этом слишком многое делалось так, будто его собственное согласие уже неважно, лишь бы он шел по нужной дорожке и считал ее своей. Это могло работать только в одном случае: если его память уже была тронута до того, как он начал понимать, что происходит.

Значит, теперь нужно было перестать ходить вокруг этого вопроса кругами.

Мне нужно было не подозревать, а увидеть.

Нира застала меня с книгой Лиоры на коленях и третьим переписанным вариантом подменной клятвы на столе.

— Вы опять не едите.

— Еда плохо сочетается с осознанием того, что вокруг тебя несколько недель подряд переписывали сам язык дома.

— Тогда хоть выпейте отвар.

Я послушно взяла чашку.

— Где сейчас Кайран?

— В восточном крыле был после ужина. Потом его видели в малом совете. Сейчас, кажется, у себя.

— Один?

— Не знаю.

— Узнай.

Она вздохнула.

— Я даже не буду делать вид, что мне нравится направление ваших мыслей.

— Тебе никогда не нравится правильное направление, пока оно не становится уже единственным.

Нира ушла и вернулась через четверть часа.

— Один. В своем кабинете. Двоих просителей развернул. Жрецов не принимает. Иара к нему заходила, но ушла быстро.

— Отлично.

— Ничего не отлично.

— Для меня — да.

— Леди.

— Не начинай. Мне нужно с ним говорить именно сейчас. Пока он еще не успел убедить себя, что подменная клятва — это просто допустимая форма старого ритуала ради общего спокойствия.

— А вы думаете, он попытается?

— Он мужчина, выросший внутри власти. Конечно, попытается. Даже если сам уже чувствует, что почва под ним врет, ему все равно захочется назвать это чем-то более выносимым, чем прямое вмешательство в его память и волю.

Нира побледнела.

— Вы собираетесь сказать ему это прямо?

— Да.

— Это может плохо кончиться.

— Уже слишком многое плохо кончилось до того, как я начала говорить прямо.

Кабинет Кайрана находился в северной части главного крыла, рядом с внешней галереей, откуда зимой было видно почти весь внутренний двор. Он не любил роскошь в тех местах, где работал. Я помнила это еще с тех времен, когда мне вообще позволялось помнить о нем не через боль. В его комнате всегда было больше камня, чем бархата, больше книг и карт, чем украшений. Стены темные, стол широкий, окна высокие, огонь в камине обычно ниже, чем нужен для уюта, но достаточно для работы. Я знала это слишком хорошо и ненавидела себя за то, что знала.

Когда я подошла к двери, страж снаружи дернулся, но не преградил путь. Уже научились. Я даже не стала спрашивать разрешения. Просто вошла.

Кайран стоял у стола, склонившись над каким-то раскрытым списком. Услышав дверь, поднял голову и сразу понял по моему лицу: я пришла не ругаться по привычке. Не за новой сценой. За чем-то хуже.

— Элинар.

— Да.

— Уже поздно.

— Для вежливости — да. Для правды как раз самое время.

Он не ответил сразу. Просто отложил перо.

— Что ты нашла теперь?

— Клятву.

Его взгляд стал тяжелее.

— Какую?

— Настоящую. И ту, которую зачитали вместо нее.

Молчание в комнате изменилось. Из обычного — в опасное.

— Объясни.

Я подошла ближе и положила на стол лист с переписанными строками. Он опустил взгляд. Читал быстро, но я видела, в каком месте его дыхание сбилось. На словах «слово “истинная” избегать». На замене полного ввода в память рода внешним признанием к месту и имени. На пометке про сопротивление огня.

— Где ты это взяла? — спросил он очень тихо.

— В часовне. В рабочей тетради жреца. В шкафу, куда, видимо, предполагалось, что полезут только те, кто слишком любит быть убитыми за любопытство.

Он дочитал до конца. Не сел. Не выругался. Даже не отбросил лист, как сделал бы раньше. И именно это было страшнее.

— Значит, — произнес он медленно, — в день обряда нам читали не полную связку.

— Да.

— И меня подвели к слову “избранная” заранее.

— Да.

— И если бы прозвучал полный текст…

— Все вышло бы иначе.

Он поднял на меня глаза.

— Насколько иначе?

— Достаточно, чтобы либо огонь отказал открыто при всем дворе, либо вы не смогли бы произнести нужное имя так спокойно. Или не то имя.

Он смотрел на меня, и я почти физически ощущала, как в нем ломается еще одна подпорка. Не быстро. Не красиво. Медленно, мучительно. Как ломается кость, по которой долго шла незаметная трещина.

— Они дали мне чужой текст, — сказал он.

— Да.

— И я не заметил.

— Нет.

— Ты заметила бы сразу.

— Если бы стояла ближе и слышала каждую строку — да.

Он коротко, зло усмехнулся без веселья.

— Именно поэтому тебя и держали в стороне.

— Наконец-то.

Он отошел от стола и уперся ладонями в край камина. Я видела этот жест раньше. Так он держал себя, когда гнев был уже слишком близко к поверхности, а выпустить его некуда. Но сейчас в нем было что-то еще. Не просто ярость. Пустота. Будто с очередной строкой он начинал понимать: дело не в одном неверном выборе, не в одной уступке роду, не в одном жестоком решении. Кто-то очень долго готовил вокруг него мир так, чтобы нужная реальность казалась естественной.

— Скажи мне честно, — произнес он, не глядя на меня. — Ты давно уже думаешь, что со мной это сделали намеренно?

— Да.

— С какого момента?

— С того, как вы назвали меня именем, которого не должны были помнить.

Он закрыл глаза на секунду.

— Лина.

Это имя в его голосе прозвучало уже не как случайная оговорка. Как проверка самого себя о собственную боль.

— Да.

— И ты сразу решила, что у меня не просто плохая память.

— Нет. Сначала я решила, что у вас слишком удобное незнание. А потом башня показала мне женщину из прошлого, у которой было то же самое.

Он резко открыл глаза.

— Покажи.

— Что?

— Записи из башни.

— Нет.

— Элинар.

— Нет, Кайран. Не сейчас. Сначала вы ответите мне на один вопрос.

— Какой?

Я подошла к нему ближе. Не вплотную. Ровно настолько, чтобы он понял: я не уступлю.

— Где у вас первое пустое место? Не вообще. Не абстрактно. Первая дыра. В каком воспоминании вы впервые почувствовали, что не можете дотянуться до чего-то, хотя должны?

Он молчал.

Я ждала.

— Не знаю.

— Лжете.

Он поднял голову.

— Нет.

— Тогда вы просто боитесь смотреть туда до конца.

— Возможно.

— Хорошо. Бойтесь и смотрите.

Он сжал зубы.

— Ты думаешь, я не пытался?

— Нет. Думаю, вы пытались так, как вам было безопасно. В пределах того, что можно потом объяснить усталостью, давлением, долгом рода и прочими удобными мужскими словами. А мне нужен момент, который вы не можете объяснить ничем, кроме вмешательства.

Он смотрел на меня долго. Потом отвернулся к огню.

— Есть один.

Я ничего не сказала. Просто ждала.

— Зимняя охота три года назад, — произнес он наконец. — После возвращения. Был вечер. Ты вошла в малую галерею. Я точно это помню. Помню, что ты что-то сказала… нет, не сказала…

Он нахмурился.

— Ты была зла. Или ранена. Нет.

Он резко провел ладонью по лицу.

— Я помню все вокруг. Свет. Запах мокрой шерсти. Твои волосы. Плащ. Но не помню, что между нами тогда произошло. Вообще. Только знаю, что после этого несколько дней не мог спокойно находиться рядом с тобой.

Я почувствовала, как внутри меня все сжимается.

Потому что я помнила.

Ту ночь.

Ту галерею.

Свою злость. Его руку на моем горле не в боли, а в каком-то диком, почти испуганном желании удержать. Поцелуй, который не должен был случиться. И его лицо потом — как у человека, который сам испугался себя сильнее, чем меня.

— Вы не помните, — сказала я очень тихо.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

— После этого?

— Осталось только ощущение, что между нами что-то сдвинулось и я должен бы знать что. Но сама сцена — пусто.

Вот она.

Не просто забывчивость. Не усталость. Не удобное вытеснение. Выжженная дыра.

Я подошла к столу и оперлась пальцами о дерево, чтобы не выдать, как сильно у меня дрожат руки.

— А еще?

— Что?

— Другие такие места.

Он молчал несколько секунд.

— Есть еще одно. Лекарская. Северный спуск. Ты сломала запястье.

Я резко подняла на него глаза.

— И?

— Я помню, как тебя принесли. Помню кровь на перчатке. Помню, как лекарь велел мне выйти. Помню, что не вышел. А потом — снова пусто. Только знаю, что после той ночи мне стало невозможно слушать, когда кто-то называет тебя полным именем.

Я закрыла глаза.

Потому что это тоже совпадало.

И совпадало слишком точно.

— А вы думаете, это ничего не значит? — спросила я.

Он горько усмехнулся.

— Уже нет.

— Хорошо. Потому что это не “в голове само стерлось”. Это кто-то бил именно по тем местам, где между нами появлялось нечто, с чем потом было бы трудно провести подмену спокойно.

Он замер.

— То есть…

— То есть не все. Не общее. Не годы целиком. А определенные точки. Ваши личные сдвиги ко мне. Те, после которых простой приказ рода уже не работал бы достаточно чисто.

Он уставился на меня так, будто я только что назвала форму его собственной раны лучше, чем он сам когда-либо умел.

— Это невозможно, — сказал он.

— Невозможно — это если верить, что ваш род до сих пор живет только красивыми обрядами и семейным благородством. А если верить фактам, это просто дорогое, старое и очень точное насилие.

Он резко оттолкнулся от камина и прошелся по кабинету. Два шага. Еще два. Остановился у окна. Снова повернулся.

— Кто мог это сделать?

— Тот, у кого был доступ к вам в эти моменты, к жрецам, к внутренним ритуалам и к прежней схеме Лиоры.

— Иара.

— Не одна.

— Жрец.

— Почти наверняка.

— Лерн.

— Возможно, но он скорее часть исполнения, а не архитектор.

Он кивнул слишком резко, будто хотел удержать мысли в строю.

— И что им нужно было от тебя, если меня уже вели к Эстере через долг?

Вот это был правильный вопрос. Тот, ради которого я и пришла.

— Не от меня, — сказала я. — От того, что через меня дом уже начал узнавать. Рианна назвала это лицом судьбы. Я бы сказала проще: в этом доме слишком многое уже было настроено под меня. Вещи, ритуалы, запахи, звери, огонь, даже ваши личные сдвиги ко мне. Меня нельзя было просто убрать и поставить другую. Пришлось бы перепрошивать весь дом. Именно это они и делали.

Он слушал молча.

— Поэтому Эстеру кормили моими письмами, — продолжила я. — Поэтому брали мои вещи, переставляли кресла, подсовывали ей мои привычки, мои слова, мои лилии, мои книги. И именно поэтому вас нельзя было просто оставить с вашими полными воспоминаниями. Пока вы помнили, где между нами началось настоящее смещение, дом бы не принял подмену до конца.

— Значит, они выжигали не тебя из дома, — сказал он медленно. — Они выжигали тебя из меня.

Комната замолчала.

Даже огонь в камине, казалось, стал тише.

Я не сразу ответила.

Потому что да.

И потому что слышать это из его рта было хуже, чем говорить самой.

— Да, — сказала я наконец.

Он медленно опустился в кресло, как человек, который внезапно ощутил вес собственного тела иначе. Не тяжесть усталости. Тяжесть того, что в тебе могли работать без разрешения — годами, точечно, интимно — и ты даже не понимал, насколько это меняет не только прошлое, но и каждое твое решение после.

— Я ненавижу это, — произнес он очень тихо.

— Поздновато.

— Знаю.

— И что теперь?

Он поднял на меня взгляд.

— Теперь я хочу знать все места, которых не помню.

— Нет.

Он нахмурился.

— Что значит — нет?

— Это значит, что я не собираюсь сейчас красиво выкладывать вам вашу жизнь по кускам, пока вы сидите и пытаетесь не захлебнуться от собственной ярости. Сначала вы начнете искать, кто к вам имел доступ именно в эти периоды. Кто был рядом после зимней охоты. Кто приходил в лекарскую после моего падения. Кто работал с жрецами в те недели. Кто держал вас рядом с нужными людьми и подальше от меня ровно после этих событий.

— Я и сам мог это забыть без вмешательства.

— Нет.

— Откуда ты так уверена?

Я посмотрела на него долго.

— Потому что я помню вас в ту зиму. И знаю, каким вы были после охоты. Не человеком, который сам ничего не понял. Человеком, который понял слишком много и испугался этого.

Он замер.

— Что тогда произошло?

Я подошла ближе. Почти вплотную к столу.

— Хотите услышать сейчас?

— Да.

— Нет.

Он смотрел на меня так, будто боролся не с ответом даже, а с правом требовать его.

— Почему?

— Потому что сначала вы должны сами дойти до той точки, где вам станет невыносимо жить с этой дырой. Иначе вы снова попробуете спрятать услышанное под удобным словом вроде “ошибка”, “молодость” или “трудный период”. А это было не ошибкой. И не периодом.

Он ничего не сказал.

Но по его лицу я поняла, что попала точно.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда другое. Лекарская. Что было там?

Я усмехнулась без радости.

— Вы удивительно быстро учитесь задавать неправильные вопросы в правильной последовательности.

— Элинар.

— Вы назвали меня Линой.

Он замер.

Я продолжила:

— В ту ночь. Не сейчас. Тогда. В лекарской. Вы думали, что я уже сплю. И назвали. Если это имя выжгли, значит, именно там было что-то, что им было нужно стереть.

Он смотрел на меня, не моргая.

— Я не помню.

— Я знаю.

— Но ты помнишь.

— Да.

— И не скажешь.

— Пока нет.

На секунду мне показалось, что он сейчас сорвется — не криком, а чем-то хуже, более тихим и злым. Но нет. Он только очень медленно выдохнул.

— Хорошо. Тогда я сам найду.

— Вот и отлично.

— Ты не веришь, что смогу.

— Напротив. Боюсь, что сможете слишком быстро и тогда опять захотите решить все силой.

Он поднялся.

Подошел к столу.

Остановился напротив.

— Ты действительно думаешь, что во мне выжгли именно тебя?

— Нет. Не меня.

— А что?

— Право помнить меня не как красивую будущую хозяйку рода, а как женщину, после которой вам уже не подошла бы удобная версия сделки.

Он стоял так близко, что мне снова пришлось бороться с совершенно лишней памятью тела. Последнее, что мне было нужно в такую минуту, — это ощущать тепло его присутствия как что-то знакомое. Но именно этим и опасны выжженные дыры. Они оставляют тело помнить то, что голова утратила.

— А ты? — спросил он тихо. — У тебя тоже есть дыры?

Этот вопрос ударил точнее, чем он, возможно, хотел.

Я ответила не сразу.

— Не такие.

— То есть есть.

— Есть места, куда я не смотрела достаточно долго, потому что было слишком больно.

— Это не одно и то же.

— Зато тоже форма защиты.

Он кивнул. Медленно.

И впервые за все это время между нами возникло нечто почти страшное в своей трезвости. Не нежность. Не примирение. Просто понимание: нас обоих ломали, только разными инструментами.

Это ничего не прощало.

Но меняло тон.

— Я найду жреца, который был в лекарской, — сказал он.

— Начните не с жреца.

— Почему?

— Потому что если все это действительно старая схема, жрецы лишь исполняют. Ищите женщину, которая знала, какие именно ваши воспоминания нужно выжечь, чтобы потом другая могла встать на мое место.

Он смотрел на меня слишком долго.

— Ты про Иару.

— Я про ту, кто знает, как дом выбирает и как стирает. Если это Иара — значит, ее. Если нет — значит, ту, чье имя вы пока не называете, потому что сами не хотите верить, что у этой схемы есть женская память старше вашего гнева.

Он отвернулся первым.

Пошел к окну.

Стоял там несколько секунд. Потом тихо сказал:

— Если все это правда, я не знаю, что в себе останется, когда я доберусь до конца.

Я сжала пальцы на спинке кресла.

Потому что это была уже не бравада и не приказ. Это было почти признание страха.

— Останется то, что они не смогли выжечь, — ответила я.

Он обернулся.

— И ты так уверена, что оно там есть?

Я подумала о западной башне. О двери, которая открылась под моей рукой. О погасших свечах. О его голосе, называющем меня тем именем, которое не должно было выжить. О том жаре, который пробежал по коже, когда он схватил мою ладонь в часовне.

— Да, — сказала я. — Иначе вы бы не трещали так заметно каждый раз, когда дом пытается окончательно соврать вместо вас.

Это почти заставило его улыбнуться. Почти. Но вместо улыбки вышла только усталая, острая тень.

— Ты невозможна.

— А вы слишком поздно начинаете это ценить.

Когда я уже была у двери, он окликнул меня:

— Элинар.

Я не обернулась сразу.

— Что?

— Если я найду еще одно пустое место…

— Да?

— Я приду к тебе до того, как меня успеют убедить, будто это ничего не значит.

Я закрыла глаза на одно дыхание.

— Хорошо.

И вышла.

В коридоре было холодно. Я шла быстро, почти не чувствуя пола, и только у своей двери позволила себе остановиться. У дракона действительно оказалась память с выжженной дырой на моем месте. Не метафора. Не романтическая глупость. Реальная, точная, чья-то работа. А значит, теперь дело уже не в том, вернет ли он чувства или вспомнит все красивым потоком. Дело в том, сколько еще таких дыр в нем спрятано и что именно сделали, чтобы его собственное решение у алтаря стало возможным.

Когда Нира открыла мне дверь, я сказала только одно:

— Приготовь еще бумаги.

Она посмотрела на мое лицо и не стала спрашивать, почему.

Правильно.

Потому что после такого вопрос “почему” уже становился слишком маленьким.

Теперь нужен был другой.

Кто выжигал.

И как давно.