Глава 12. Я увидела страх в глазах той, которую ненавидела

После разговора с Рианной во мне словно сменился сам угол зрения. Раньше я смотрела на происходящее как женщина, у которой отняли место, унизили при дворе и теперь медленно, с холодным удовольствием, стирают из привычки дома. Теперь этого было недостаточно. Я уже знала, что речь не только о боли и не только о любовной подлости. За Эстерой стояла старая сделка. За мной — украденное лицо судьбы. За Кайраном — выжженные провалы памяти. И где-то между всем этим шла чужая рука, слишком давно и слишком умело переставлявшая нас местами, запахами, жестами, словами и правами.

Когда меняешь угол зрения, меняется и ненависть. Она становится не слабее. Опаснее. Раньше мне было достаточно видеть в Эстере женщину, которая носит мое платье, мое кольцо, мою цепь и мои привычки. Теперь этого было мало. Я начинала видеть в ней еще и то, что ей самой может быть страшно до тошноты. А это всегда мешает ненавидеть удобно.

Ненавижу неудобные чувства.

Они отнимают время.

А у меня его и так было слишком мало.

К вечеру дворец снова начал шептаться. После малого обряда у огня слухи расползались быстрее, чем я ожидала. В больших домах можно приказать слугам молчать, можно ограничить доступ к залу, можно назвать увиденное «технической неровностью ритуала», но нельзя заставить людей забыть, как именно пламя пошло не туда. Мне это даже нравилось. Пусть шепчутся. Пусть путаются в версиях. Пока они спорят о форме, я разбираю внутренний механизм.

Нира вошла ко мне уже в сумерках.

— Леди, лорд-распорядитель распорядился подать ужин в ваши покои.

Я подняла глаза от бумаг.

— С чего такая щедрость?

— Сказал, что после тяжелого дня вам лучше отдохнуть вдали от общего стола.

— Конечно. Когда женщину нужно медленно убирать из видимых мест дома, всегда начинают с заботливого ужина в тишине.

Нира нервно сжала поднос.

— Мне велеть вернуть блюда назад?

— Нет. Я все равно не голодна.

Она поставила еду на стол и помедлила.

— Еще кое-что. Леди Эстера не выходила из восточного крыла с полудня. К ней дважды вызывали лекаря.

Я молчала.

Нира смотрела на меня слишком внимательно.

— Вам все равно? — спросила она.

— Нет.

— Это плохо?

— Это неудобно.

Я поднялась.

— Кто дежурит у восточного крыла?

— Двое людей Иары и одна старшая горничная леди-матроны.

— Значит, не просто забота.

— Вы пойдете туда?

— Да.

— Прямо сейчас?

— Именно сейчас. Когда они уверены, что я должна сидеть здесь тихо и благодарно принимать свое отсутствие за проявление такта.

Восточное крыло по вечерам было другим, чем северное. Больше мягких светильников, больше светлой ткани, меньше сурового камня. Когда-то именно поэтому я не любила его. Слишком вежливое пространство. Слишком гладкое. Здесь было удобно прятать женщин под видом уважения к их покою. Сегодня этот вкус вежливой клетки ощущался особенно сильно.

У входа в коридор перед покоями Эстеры стояли двое стражей. Увидев меня, оба явно внутренне выругались, хотя на лицах, конечно, ничего подобного не отразилось.

— Леди Элинар, леди Эстера не принимает.

— Как жаль. А я не в гости.

— Нам велено никого не впускать.

— Даже меня?

— Особенно… — он осекся, — никого, леди.

Я медленно улыбнулась.

— Забавно. Еще неделю назад меня не нужно было отдельно не впускать ни в одно крыло этого дома.

— Приказы изменились.

— Да. И именно поэтому я все еще стою здесь.

Я шагнула ближе. Не резко. Спокойно. Так, как подходят к пугливым лошадям или очень глупым мужчинам.

— Скажите мне, — тихо произнесла я. — Когда в этом доме женщину прячут после ритуала, это больше похоже на заботу или на карантин?

Один из стражей побледнел.

Второй попытался сохранить лицо.

— Леди, не вынуждайте нас…

— Что? Позвать Иару? Зовите. Я с удовольствием спрошу у нее вслух, почему после отшатнувшегося огня женщина, сидящая на моем месте, внезапно стала слишком хрупкой для чужих глаз.

Этого оказалось достаточно. Один из них все же открыл дверь.

— Недолго.

— Как всегда. Все самое интересное в этом доме длится недолго, потому что его слишком стараются прикрыть раньше времени.

Внутри пахло лекарственными травами, теплой водой и чем-то горьким, почти сладким на изнанке. Красивая спальня, слишком светлая для зимнего вечера. Полупрозрачные занавеси, узкий огонь в камине, зеркало у окна, на столике — открытый футляр с мазями. Эстера сидела не на кровати, а в кресле у огня, в темном домашнем платье без украшений. Правую руку ей перевязали тонкой белой тканью, но я сразу увидела: повязка слишком свежая. Под ней еще работает жар.

Она подняла голову, и в первое мгновение в ее глазах вспыхнуло обычное — настороженная злость, привычная готовность держаться, пока не устанет тот, кто пришел. Но потом она узнала меня. И за этим вспыхнуло другое.

Страх.

Настоящий.

Не перед тем, что я могу сказать. Перед тем, что я теперь уже слишком много вижу.

Вот это меня и остановило.

Потому что я вдруг поняла: впервые за все это время передо мной не женщина, которая играет хозяйку моего будущего. Передо мной — женщина, которая боится не проиграть мне. Боится понять, насколько она сама уже глубоко в ловушке.

— Вы? — спросила она.

— Я, — ответила я. — Не радуйтесь, пришла не мириться.

— А на что вы вообще теперь способны, кроме как приходить туда, где вас не хотят видеть?

— Очень многое. Но сегодня мне достаточно и этого.

Я закрыла за собой дверь.

— Как рука?

Она дернулась так, будто я ударила ее по лицу вопросом.

— Вас это не касается.

— Уже касается все, что в этом доме пытаются прикрыть слишком красивой тканью.

— Тогда вам стоит заняться собой. Вас в последнее время прикрывают не хуже.

Я усмехнулась.

— Это почти была хорошая попытка.

Я прошла ближе и остановилась у столика с мазями. Две баночки. Одна для ожогов. Вторая — для раздражения от ритуальной ткани. Вот так. Значит, не только кольцо. И не только платье. Ее тело уже несколько дней расплачивалось за то, что на него натягивали чужую судьбу.

— Вам больно, — сказала я.

— Вам приятно это видеть?

Я посмотрела на нее честно.

— Нет.

Она моргнула. Я тоже почти пожалела, что сказала правду так быстро.

— Тогда зачем вы здесь?

Я облокотилась на край столика.

— Потому что вы знаете больше, чем говорите. И потому что, если вас дожмут раньше, чем вы это поймете, мне потом придется распутывать еще и ваш труп вместо ваших слов.

На этот раз она не оскорбилась. Только устало закрыла глаза.

— У вас удивительный дар делать даже заботу похожей на угрозу.

— Я не забочусь о вас. Я забочусь о том, чтобы не остаться единственной живой дурой в чужом расчете.

— Какая честь.

— Не обольщайтесь.

Некоторое время мы молчали. Огонь тихо потрескивал в камине. За дверью кто-то прошел по коридору и остановился, будто прислушиваясь, потом пошел дальше. Эстера сидела очень прямо, но я уже видела, какой ценой. Спина натянута, как струна. Подбородок чуть выше обычного. Так держатся те, кому больно наклоняться и еще больнее показывать это.

— Покажите руку, — сказала я.

Она резко открыла глаза.

— Вы сошли с ума.

— Возможно. Но не настолько, чтобы поверить, будто там уже все в порядке.

— Вам не врач.

— Зато я достаточно хорошо видела, как ваш палец выглядел до повязки.

— И что?

— И то, что кольцо вас все еще не отпускает, хотя формально уже должно было лечь спокойнее.

Ее губы дрогнули.

— Вы слишком внимательно смотрите.

— Это у меня теперь профессиональная необходимость.

Она помолчала. Потом неожиданно спросила:

— Вы правда читали договор?

— Да.

— И все поняли?

— Достаточно, чтобы перестать верить в сказку о любовном выборе.

Она горько усмехнулась.

— Эту сказку я тоже уже почти перестала любить.

Это «тоже» прозвучало так устало, что я впервые почувствовала не раздражение, а пустую, сухую трещину внутри. Мы сидели в одной комнате, каждая по-своему раненая этим домом, и все равно между нами было слишком много причин ненавидеть друг друга дальше.

— Тогда давайте без сказок, — сказала я. — Кто именно учил вас мне?

Эстера посмотрела в огонь.

— Если отвечу, вы что сделаете? Пойдете к Иаре? К Кайрану? Устроите еще одну сцену в зале?

— Нет. Сначала проверю, не врете ли вы.

— Честно.

— Я теперь иначе не умею.

Она долго молчала. Потом подняла на меня взгляд.

И в этом взгляде я снова увидела страх. Не обычный. Не поверхностный. Очень старый. Такой, какой появляется у человека, если его долго и методично учили: лишнее имя, сказанное не тому уху, может стоить кому-то слишком дорого.

— Не один человек, — сказала она наконец. — Несколько.

— Имена.

— Леди Морайя приносила мелочи. Говорила, как вы держите чашку, какие книги любите оставлять открытыми, где предпочитаете сидеть за светом, как говорите с теми, кого терпеть не можете.

Я кивнула. Это уже было похоже на Морайю. Мелкая, жадная, внимательная к поверхностям.

— Дальше.

— Лорд-распорядитель говорил, что дому будет легче, если новая хозяйка не станет казаться слишком чужой. Он следил за тем, чтобы мои покои переставляли «по вашему вкусу». Он же велел принести ваши ткани в восточное крыло раньше времени.

— Тоже ожидаемо.

— Но это не все.

Я молчала.

— Некоторые вещи говорила Иара.

Слова прозвучали почти шепотом.

Я почувствовала, как по коже проходит лед.

— Какие именно?

— Что вы слишком много лет жили как уже признанная. Что у слуг тело запоминает быстрее головы. Что дом дышит запахами и привычками, а не красивыми клятвами. Что если меня к нему не приучить заранее, он сам будет все время тянуться не туда.

Я медленно выдохнула.

Рианна была права. Это была не просто мелкая дворцовая возня. Это была схема. Целая. Осознанная. И Иара в ней не просто молчала в стороне.

— Кто научил вас моим словам? — спросила я.

Эстера отвела взгляд.

— Иногда они давали ваши старые письма.

У меня потемнело в глазах.

— Какие письма?

— Те, что вы писали в дом матери, когда были младше. Не все. Отрывки. Мне говорили читать и запоминать, как вы строите фразы, когда злитесь и когда хотите быть вежливой холодно.

— Где они были?

— У распорядителя. Иногда у Иары.

Я стиснула край столика так, что ногти впились в дерево.

Вот почему мои письма пропали. Вот почему некоторые выражения звучали у нее как чужая кожа, надетая на живое горло. Они не просто подслушивали меня. Они кормили ею другую женщину по кускам.

— Сколько времени? — спросила я.

— Что?

— Сколько времени вас учили этому?

— Недели.

— Сколько?

Она колебалась.

— Сначала понемногу. С осени. После того как стало ясно, что день выбора действительно приблизился.

Осени.

То есть они начали не в последний момент. Они готовили ее заранее. Пока я еще жила в уверенности, что мне просто предстоит тяжелая, но понятная церемония, они уже репетировали мою замену по частям.

— А кольцо? — спросила я.

Эстера побледнела сильнее.

— Что кольцо?

— Когда его надели на вас впервые?

Она молчала.

— Эстера.

— За день до обряда.

Я закрыла глаза на секунду.

— Где?

— В малой ритуальной комнате за внутренней часовней.

— Кто был там?

— Жрец. Иара. Лорд-распорядитель. И…

— И?

— Кайрана не было.

Это уже не удивило. Почти.

— Вы знали, что так нельзя?

— Конечно, знала. Я не идиотка.

— И все равно позволили.

— А что мне оставалось? Сказать нет и вернуться в южный дом, который уже поставил на меня все, что у него было? После того как меня сюда привезли как долг, нарядили как надежду и объяснили, что теперь от моей кожи зависит, расплатится род или пойдет ко дну? Вы все время говорите так, будто у меня была роскошь выбора.

Она сказала это резко, почти зло, и в голосе впервые не было ни одной чужой интонации. Только она сама. И это, как назло, делало ее живой. Слишком живой для удобной ненависти.

— Нет, — сказала я тише. — Я уже не думаю, что у вас была роскошь. Но у вас был момент, когда вы могли прийти ко мне раньше.

Эстера посмотрела на меня долго. Потом совсем тихо произнесла:

— А вы бы поверили?

Я не ответила.

Потому что честный ответ был неприятным.

Нет. Не поверила бы. Возможно, рассмеялась бы ей в лицо. Возможно, сочла бы красивой южной лгуньей, которая пытается заранее вызвать жалость. Возможно, вообще решила бы, что это очередная тонкая игра.

Она заметила мое молчание и горько улыбнулась.

— Вот именно.

Снова тишина.

На этот раз более тяжелая. Не враждебная. Хуже. Почти человеческая.

— Покажите руку, — повторила я.

Эстера посмотрела так, будто хотела отказать просто из упрямства. Потом, видимо, устала даже от него.

Медленно размотала белую повязку.

Кожа вокруг пальца была красной, воспаленной, в двух местах — почти темной. Не гниль. Но уже не просто ожог. Кольцо действительно не отпускало след. Как будто вцепилось в то, что не могло носить на себе спокойно.

Я почувствовала не торжество, а холодную, пустую ярость на тех, кто довел до этого.

— Лекарь что сказал?

— Что нужно терпеть и не раздражать руку.

— Какой умный совет. Жаль, в этом доме им лечат все подряд, от ожога до предательства.

Эстера неожиданно тихо фыркнула. Почти смех. Очень короткий. Я сама не сразу поверила, что услышала его именно в этой комнате.

Потом она увидела, что я смотрю на нее, и тут же снова стала настороженной.

— Не обольщайтесь, — сказала она. — Мы не подруги.

— Боже упаси.

— Хорошо.

— Но вы напуганы.

Вот теперь она действительно напряглась.

— Нет.

— Лжете.

— Вам так хочется этого?

— Нет. Мне просто уже надоело видеть женщин, которых этот дом ставит на доску как фигуры, а потом удивляется, что у них начинают дрожать руки.

Она очень медленно вдохнула.

— Да, — сказала наконец. — Я напугана.

Это было сказано почти беззвучно.

Но я услышала.

И именно в этот момент моя ненависть впервые дала трещину.

Не исчезла. Не смягчилась. Просто перестала быть удобной прямой линией. Потому что передо мной сидела не только соперница. Передо мной была женщина, которая уже понимала, что на ней сходится слишком много чужих долгов и слишком мало настоящего выбора.

— Чего именно вы боитесь? — спросила я.

Она не ответила сразу. Потом посмотрела на свою руку.

— Что если они не смогут окончательно заставить дом принять меня, они просто найдут другой способ сделать так, чтобы вас здесь не осталось.

Я молчала.

Она подняла глаза.

— И что если это произойдет, мне все равно не станет легче. Потому что тогда я останусь здесь не победительницей. Просто следующей женщиной, которую будут подгонять под форму до тех пор, пока тоже не начнет рвать по швам.

Страх в ее глазах был уже не тем, который можно было назвать слабостью. Это был страх человека, который впервые увидел стенки своей клетки целиком.

— Вам угрожали? — спросила я.

— Нет прямо.

— А косвенно?

— В этом доме все косвенно. Разве вы сами не заметили?

Я усмехнулась без веселья.

— Да. Заметила.

— Мне говорили, что если я сорву исполнение старого обязательства, это ударит не только по мне. По матери. По брату. По остатку южного дома. По людям, которые и так еле удержались после последних долгов.

Я сжала зубы.

Сделка, конечно. Любая большая сделка любит выбирать себе женщин с хорошим чувством вины.

— А вы сказали это Кайрану?

Она резко вскинула голову.

— Вы с ума сошли?

— Значит, нет.

— И не скажу.

— Почему? Боитесь, что он не поверит?

— Боюсь, что поверит слишком поздно и от этого станет только хуже.

С этим тоже трудно было спорить.

Мы снова замолчали. Я смотрела на нее и понимала: мне все еще хочется встряхнуть ее, заорать, спросить, как она вообще выдержала надеть на себя столько моего. Но вместе с этим уже было ясно, что она сама застряла в чужой конструкции куда глубже, чем изображала.

— Хорошо, — сказала я. — Тогда слушайте меня.

Она насторожилась.

— Что?

— Если к вам снова придут с моими письмами, вещами, запахами, книгами — берите все, но запоминайте, откуда и кто принес. Если вас снова поведут к огню без меня — тяните время. Если заставят надеть что-то еще из внутреннего хранилища — сначала покажите подкладку. И если хоть кто-то еще раз скажет, что дому будет легче, если вы станете меньше собой и больше мной, — перескажите это мне дословно.

Эстера смотрела на меня так, будто не верила ни одному слову.

— Вы предлагаете мне шпионить для вас?

— Нет. Я предлагаю вам не умереть красивой дурой в чужом проекте.

— А вы, значит, выживете умной?

— Постараюсь. И вам советую.

Она неожиданно опустила взгляд.

— Я не знаю, смогу ли.

— Сможете. Если начнете бояться не меня, а тех, кто учил вас моему голосу.

Она долго молчала. Потом очень тихо спросила:

— Вы меня ненавидите?

Вот этого я не ожидала.

Даже не вопроса. Того, как он прозвучал. Не кокетливо. Не с жалобой. Как будто ей действительно важно было услышать ответ именно сейчас.

Я не стала юлить.

— Да.

Она кивнула. Почти благодарно. Как человек, которому хотя бы на секунду дали твердую почву.

— Но теперь уже не только вас, — добавила я.

И это было правдой.

Ее губы дрогнули.

— Это… почему-то звучит лучше, чем могло бы.

— Не привыкайте.

В дверь осторожно постучали.

Мы обе повернули головы.

— Леди Эстера, — прозвучал голос горничной. — Леди-матрона велела узнать, не нужно ли вам что-то еще.

Вот так. Проверка под видом заботы.

Эстера посмотрела на меня.

И я увидела это снова.

Страх.

Только теперь не острый, а очень глубокий. Она боялась не боли в руке. Не меня. Она боялась того, что за дверью уже считают ее достаточно слабой, чтобы начать проверять покой каждые несколько минут.

— Скажите, что мне ничего не нужно, — ответила она.

— Сию минуту, леди.

Шаги удалились.

Я поднялась.

— Мне пора.

Эстера тоже попыталась встать, но чуть повела плечом и поморщилась.

— Сидите, — сказала я.

— Как великодушно.

— Нет. Просто мне не хочется, чтобы вы опять упали в обморок на моих глазах и испортили сцену.

— Я не падала в обморок.

— Пока.

Я уже дошла до двери, когда услышала за спиной:

— Элинар.

Я обернулась.

— Что?

— Если кто-то из нас сейчас действительно лишняя… это, наверное, не вы.

Несколько секунд я просто смотрела на нее.

Потом ответила:

— Поздно поняли.

И вышла.

В коридоре мне пришлось остановиться у окна, чтобы перевести дыхание. Разговор оказался тяжелее, чем я думала. Потому что теперь я знала точно: за Эстерой стоит не любовь. За ней стоит долг, страх за семью и дом, который учат принимать ее через мою кожу. А еще я знала, что она наконец начала это понимать сама.

А значит, дальше будет опаснее.

Женщина, которая верит в свою победу, предсказуема.

Женщина, которая поняла, что ее тоже едят заживо, — нет.

Когда я вернулась в покои, Нира бросилась ко мне почти сразу.

— Ну?

— Она напугана.

— Это хорошо?

Я сняла перчатки, положила их на стол и долго смотрела на свои пальцы.

— Нет, — сказала я. — Это всегда означает, что игра дошла до той стадии, где фигуры начинают видеть руки над доской.

— И что теперь?

Я вспомнила ее глаза. Не мягкие. Не победные. Испуганные.

Вспомнила, как ровно она до этого держалась, даже когда кольцо жгло, платье рвалось, огонь уходил в сторону. И как только сейчас позволила себе показать, что понимает собственную клетку.

— Теперь я уже не могу позволить себе роскошь считать ее просто врагом, — сказала я.

— Вам это не нравится.

— Ужасно.

Я подошла к столу и взяла чистый лист.

Написала вверху:страх .

Ниже:мать ,брат ,долг ,письма ,Иара ,распорядитель ,Морайя ,до обряда ,ритуальная комната ,непрямые угрозы .

Нира подошла ближе.

— Это уже похоже не на книгу, а на расследование убийства.

— Почти. Только пока не ясно, кого именно здесь готовят убить первым — меня, ее или память мужчины между нами.

Она вздрогнула.

— Не говорите так.

— Почему? От правды она перестает быть правдой?

Нира промолчала.

Я тоже.

Потому что в глубине души понимала: если страх наконец показался в глазах той, которую я ненавидела, значит, мы обе слишком близко подошли к точке, где старый расчет перестанет довольствоваться мягкими средствами.

А такие вещи редко заканчиваются только красивыми интригами.