Вожак очнулся от взрыва (стодвадцатка упала рядом с Черёмухой), резко вскочил со шконки и захлопал глазами. В первое мгновение он растерялся, забыв, кто он такой и где находится, но это ощущение было коротким, как вспышка, и длилось не дольше секунды. Потом память обрушилась на Кирилла, придавила его и заставила вновь присесть на шконку. – Ты чего, Кирюха? – спросил Француз. Он колдовал с газовой горелкой, пытаясь вскипятить кружку кофе. – Ничего. Приснилось. – А-а-а… Бывает. – Где Калина? – спросил Вожак. – Вышел к дежурному. – А сколько времени? – Час ночи. – Понятно. Я пойду, проветрюсь. Голова была тяжёлой, чугунной, мысли с трудом прокручивались, как шестерёнки заржавевшего механизма. Всё опять повторялось, как муторный сон. Он вышел из тесной каморки и очутился в холодном тёмном подвале. Вдоль чёрных, покрытых копотью стен сидели бойцы, дремали, ёжились от холода. В центре помещения стояла ржавая бочка, в ней разожгли небольшой костёр, экономя дрова, которые были здесь на вес золота. Жёлтые блики плясали по стенам, освещая грязные и уставшие лица бойцов. Кирилл закурил сигарету, сплюнул под ноги густую тягучую слюну. Ему вдруг показалось, что за пределами промки мира не существует. Что он обречён бесконечно проживать один-единственный день, видеть каждый раз, как умирает Калина, и нет выхода из этой временной петли, в которую его затянула чужая необъяснимая воля. Чувство обречённости и бессилия сжало сердце холодными пальцами, и было не спрятаться от него, не скрыться и не прогнать. Из дежурки вышел Калина. – О, проснулся… Я с Гувером сейчас разговаривал – он на Локомотиве. Завтра кровь из носу надо отстреляться, заминировать тропинки. Чтобы хохлы не кинули подкрепление на Ларёк. – Калина… – начал Вожак. – Мне надо сказать тебе… – Что? Вожак споткнулся на полуслове. Он долгим и внимательным взглядом смотрел на товарища, а потом произнёс: – Нет, ничего… Забей. – Странный ты какой-то. – Устал просто. – Ну пойдём тогда покемарим до утра. Завтра тяжёлый день. – Это точно, – ответил Вожак. Заснуть не удавалось. Ночью вернулись разведчики со Сливы, и в каморке стало тесно. О том, чтобы лечь на шконку, нечего было и думать. Бойцы дремали сидя, привалившись спиной к стене. Где-то на поверхности продолжали рваться мины, становясь привычным фоном изломанной реальности. Кирилл сидел с закрытыми глазами и прокручивал в голове всё произошедшее. Промка не отпускала их двоих. Ей нужна была жертва. Она уже вцепилась в неё своими гнилыми зубами и держала цепко, не разжимая пасть. Надо было что-то придумать, что-то неожиданное, внезапное. Надо было во что бы то ни стало обмануть смерть. В три часа ночи Черёмуха ожила, зашевелилась. На промку заливались группы свежих бойцов – предстоял новый штурм. В половине четвёртого уверенная рука откинула плащ-палатку, закрывающую вход, и двое медиков завели в каморку пожилого бойца. Тот сипло дышал и еле стоял на ногах. – Братцы, – начал медик, – тут боец залился – совсем плохой. Пусть у вас пару часиков посидит, отогреется. – А что с ним? – Сердце прихватило. – Так у нас ничего нет от сердца, – ответил Вожак. – У нас есть. Уже дали ему валидол. Ему согреться надо и отдышаться. У вас хоть тепловая пушка работает – у нас-то совсем дубак. – Ну, пусть проходит, раз такое дело. Старик был то ли бурятом, то ли казахом по национальности. Чёрные раскосые глаза, приплюснутый нос, короткий ёжик седых волос. Он дышал тяжело, воздух со свистом выходил из лёгких, глаза его расширились от напряжения. Его одежда и автомат были в грязи, видно было, что он несколько раз падал в траншее, пока шёл на Черёмуху. С перчатки на левой руке капала грязная вода, правая перчатка была потеряна. Старик с трудом сел на шконку, тяжело дыша и дрожа от холода. Стянул с левой руки вязаную мокрую перчатку и бросил её на пол, попытался разжать онемевшие пальцы. – Чай будешь? – спросил Вожак. Старик слабо кивнул в ответ. Вожак вскипятил на газовой горелке кружку воды, бросил туда пакетик чая, два куска сахара, передал горячую дымящуюся кружку старику. Тот дрожащими руками поднёс её к губам и сделал большой жадный глоток, обжигая губы и гортань. Поперхнулся от кипятка, но кружку из рук не выпустил. Дальше он пил мелкими частыми глотками, запуская тепло в измученное тело. – Тебя как зовут? – спросил Кирилл. – Шаман. – Бурят, что ли? – Удэгеец. – А зовут-то как? – Миша. – Ну, и на хрена ты сюда попёрся, Миша-Шаман? Сколько тебе лет? – Пятьдесят семь. – М-да… В войнушку решил поиграть на старости лет? – Деньги были нужны. Жене на операцию. – Ясно. Получил подъёмные? – Нет ещё. – Охренеть. – Две недели как контракт подписал. Сначала полигон, а потом сюда, одним днём. – Здесь надо очень быстро бегать. Здесь война, Шаман, здесь убивают по-настоящему. – Я знал, что не вернусь, – ответил Шаман и впервые посмотрел Вожаку прямо в глаза. – Ну, ты не хорони себя раньше времени. Кирилл поставил на горелку ещё одну кружку с водой, достал из рюкзака сникерс, разломил его пополам. – На, поешь. Силы скоро понадобятся. – Мой дед был чёрным шаманом, – ответил старик, принимая из рук Вожака шоколад. – Он мог подниматься и спускаться во все миры: Верхний, Нижний и Срединный. Мало кто так умел. Он гадал на камнях и опавших листьях, он был сильный человек, он видел будущее. Отец тоже был чёрным шаманом, но Срединный мир был от него закрыт. Я же могу подниматься только в Верхний мир. Я – белый шаман. А дочь моя живёт обычной жизнью и не занимается этой ерундой. – Так ты реально шаман? – Да. – И что тебе сказали в Верхнем мире? – Что я не вернусь с войны. Но это мой путь, и я должен его пройти. Шаман ещё раз внимательно посмотрел на Кирилла и добавил: – У тебя тоже есть свой путь, не такой, как у всех. Я вижу это в твоих глазах. Но ты ещё не знаешь своего пути, бредёшь в темноте и не понимаешь, где надо свернуть. А темнота не оттого, что вокруг ночь, а оттого, что ты сам бредёшь с закрытыми глазами. Открой глаза, и всё станет ясно. – А как их открыть? – Этого тебе никто не скажет. Ты сам всё узнаешь, когда придёт время. Вожак разозлился. – Вон там, за стеной – промка! Ты выскакиваешь на поверхность и бежишь изо всех сил, просто пытаясь выжить, не думая ни о каких Верхних и Нижних мирах. Тупо пытаешься уцелеть в этом аду. Вот и всё. Но только там, наверху, от тебя ничего не зависит. Поэтому выбрось эту дурь из головы и постарайся обмануть смерть. Старик тихо засмеялся себе под нос. – Я что-то смешное сказал? – спросил Вожак. – Ты так ничего и не понял. – Что я не понял? – Смерть нельзя обмануть. Её можно только победить. Через два часа за Шаманом пришёл дежурный по Черёмухе. – Ну что, старый, отогрелся? Собирайся, твоя группа выдвигается на Вишню через десять минут. Шаман без слов поднялся, взял автомат. В лице его читалась покорность судьбе. – Подожди, – сказал Вожак. Кирилл открыл свой рюкзак и вытащил пару сухих вязаных перчаток непривычного, ярко-красного цвета. – Возьми, – протянул он перчатки Шаману. – Пригодится. Шаман принял подарок, прижал перчатки к сердцу, как драгоценность, а потом вдруг поставил автомат у стены и провёл ладонью над головой Кирилла, едва касаясь мягких волос. Не произнося ни слова, он развернулся, вновь взял автомат и шагнул прочь из каморки. В шесть утра открыл глаза Калина. Он подался вперёд со шконки и, ещё не проснувшись окончательно, выплывая из предсонья, непонимающим взглядом уставился на Вожака. – Всё в порядке? – спросил Калина. – Да, всё норм. Ночью до черта штурмов залились на Черёмуху. Сейчас группами рассасываются по промке. – Это плохо. – Да, ничего хорошего. – Тихо не проскочим. – Как получится. Давай кофейку попьём и позавтракаем. – Ты поспал? – Нет, так и не смог заснуть. Вожак вскипятил две кружки воды, щедро закинул кофе и сахару. Проснулся Француз, потянулся и широко зевнул во весь рот. – Братцы, а может, не пойдёте никуда? – спросил Француз. – Также отстреляемся от Черёмухи, Гуверу скажем, что отработали со Сливы… А? Калина покачал головой. – Надо идти. Приказ есть приказ. Больше эту тему не поднимали. Позавтракали и начали собираться на задачу. Калина взял гранатомёт, Вожак перекинул через плечо подсумок с выстрелами и минами ПОМ-2. Немного подумал и закинул за спину автомат. – Зачем тебе ствол? Лишний вес, – произнёс Калина. – На всякий случай. Мне так спокойнее. – Смотри сам. Калина поправил бронник, подтянул лямку гранатомёта. – Присядем на дорожку. На несколько секунд застыла непривычная тишина. Даже взрывы и стрелкотня на промке прекратились. Калина торопливо перекрестился: – С Богом! Вожак уже знал, что будет делать. Нужно было затаиться, чтобы промка ни о чём не догадалась, подумала, что он смирился, сдался. Он и Калине ничего не сказал, чтобы не дразнить смерть, не будить её. Пусть думает, что у неё всё получится. Всё повторилось: Дуб, Слива, Скелет. Весёлый и Фунт, танковый обстрел. Всё это уже было. А потом… …Вожак рывком взобрался на плиту и со всех ног рванул к Дубу по Ясиноватскому переулку. Пейзаж вокруг был привычным, знакомым, только трупов вокруг прибавилось. Приглядевшись, в одном из них он узнал Шамана. Тот лежал на спине, широко раскинув руки в разные стороны. Шлем отлетел в сторону и валялся рядом в нескольких метрах. Осколком мины бойцу разворотило челюсть, лицо превратилось в кровавую кашу, и Кирилл узнал его только по красным перчаткам. Не снижая темпа, Вожак пробежал мимо, чтобы скорее спрятаться в спасительном Дубе. На тропинку рядом с разбитым ангаром прилетела привычная мина. На Дубе вновь тяжело дышали, приходя в себя после гонки со смертью, сплёвывали на бетонный пол густую слюну. Слюна не сплёвывалась и повисала на подбородке, и вновь не было сил, чтобы поднять руку и вытереть её. Вожак знал, что произойдёт в скором времени, что они вплотную подошли к точке невозврата, но гнал от себя любую случайную мысль об этом, чтобы не вспугнуть притаившуюся смерть. – Звериная у тебя чуйка, – цокнул языком Калина, когда отдышался. – Где-то я это уже слышал, – криво усмехнулся Вожак. – Ещё один рывок до гаражей, а там уже, считай, дома. – Чуть-чуть осталось. Прорвёмся. «Тихо, тихо, – думал про себя Вожак. – Всё идёт так, как ты хотела. Видишь, я даже повторяю всё слово в слово. Не соскользни только…» – Давай теперь я первым номером, – сказал Калина. – Хватит тебе судьбу испытывать. – Плюс. Выбежали из Дуба и рванули к гаражам. Как и в тот раз, Калина бежал первым номером. Он бежал изо всех сил и сразу вырвался вперёд. Вожак бежал размеренно, стараясь сохранить дыхание ровным. «Сейчас он уйдёт с тропинки», – подумал Кирилл. Так и произошло. Калина ушёл вправо, понял, что сбился с маршрута, заметался на одном месте. – Левее, – заорал Вожак. – Левее бери. «Сейчас… Сейчас…» И смерть, наконец, выбралась на поверхность, зажужжала за спиной. – Комик, – закричал Вожак, остановился и повернулся лицом к летящему навстречу дрону. Он одним резким движением сдёрнул из-за спины калаш, вскинул автомат на плечо. Патрон уже был дослан в патронник; Вожак снял оружие с предохранителя и прицелился. Дрон летел прямо на него, никуда не сворачивая. Мерзкий звук винтов усиливался с каждым мгновением. От этого звука густела кровь в жилах. Этот звук подавлял волю к жизни и к сопротивлению. Вожак слышал, как остановился Калина, ощущал спиной его воспалённый взгляд. «Сейчас… Поближе, тварь…» Одиночный выстрел разломил промку пополам. Мимо. Дрон продолжал лететь на Вожака, приближаясь с каждой секундой. Ещё один выстрел. Снова мимо. «Да чтоб тебя…» Вожак перевёл планку предохранителя на автоматический огонь и резанул в воздух длинную очередь. Оружие тряслось в руках, прицелиться было невозможно, но Кирилл продолжал стрелять, ощущая, как бьётся приклад в плечо. Дрон начал пикировать, заходя на удар. Жужжание винтов сорвалось на фальцет. И в этот момент, когда от смерти Вожака отделяло две секунды и пятнадцать метров, одна из выпущенных пуль попала в корпус дрона-камикадзе. Птица дёрнулась в сторону и взорвалась в воздухе, озарив вечернее небо ярко-жёлтой вспышкой. – Получи, тварь! – заорал Вожак и, не теряя ни секунды, развернулся и побежал по тропинке к гаражам. Укрывшись в гаражах, тяжело дышали. – Ну, ты фартовый, Кирюха, – произнёс Калина. – Пригодился автомат… – Пригодился. – Я с тобой теперь и в огонь, и в воду! Вожак криво усмехнулся: – Я ещё на машинке вышивать умею. – Один добрый рывок остался. Считай, уже дома. Вожак ничего не ответил. Чувство тревоги не покидало его. Он обманул смерть, и она сейчас в ярости: жертву вырвали буквально из самой пасти. Она не успокоится и не сдастся – Вожак слишком хорошо успел изучить эту суку. – Ну что, погнали, Калина? – Давай. Пятьдесят метров, которые отделяли сапёров от Черёмухи, пролетели на одном дыхании, нырнули в спасительную темноту подвала и без сил рухнули на бетонный пол. Они сделали это, добежали. Они были живы! Уже в каморке, после того, как отдышались и выпили по кружке горячего кофе, обоих накрыло волной адреналина. – Я, главное, бегу по тропинке, бегу, – рассказывал Калина Французу, размашисто жестикулируя, захлёбываясь от слов, – а потом вижу, что не туда бегу, тропинка потерялась под ногами. У меня – паника, а Вожак кричит: левее, мол, давай, левее. Смотрю на него, а он вообще не торопится, бежит на расслабоне, только что не курит на бегу. И только я возвращаюсь на тропинку – слышу, летит, тварь. А вокруг открытка, не спрятаться, не убежать. До гаражей ещё метров семьдесят-восемьдесят… Всё, думаю, приплыли, хана нам! И тут этот крендель останавливается, достаёт ствол из-за спины и медленно так, не торопясь, прицеливается. Ну, вылитый Рэмбо! Помнишь, как во второй части он вьетнамского офицера из лука забаранил? Вот один в один! Спокойный такой стоит, не дёргается, не суетится, – на опыте… Как будто каждый день перед завтраком по дрону сбивает. Первый выстрел – мимо! Второй – тоже мимо. А комик приближается, уже на удар заходит. Ей-богу, я испугаться не успел. Только подумал, что кабзда Вожаку. И ещё подумал, а как я его тащить буду до Черёмухи? Сил ведь не хватит… А Кирюха планочку переводит на калаше и начинает очередью шпарить. Вот клянусь тебе, секунда до удара оставалась, и тут эта тварь взрывается в воздухе. Метров десять не долетел… – Пятнадцать, – улыбнулся Вожак. – Да десять, я тебе говорю! Мне со стороны виднее было. – Ну хорошо, пусть будет десять. – И Вожак кричит ему: получи, сука! А потом спокойно так разворачивается, ствол за спину и так же не торопясь бежит дальше по тропинке… – Да у меня сил не было быстро бежать! Я уже мысленно попрощался со всеми… – Короче, фартануло нам. Нереально фартануло. Просто чудо какое-то. – Чудес не бывает, – ответил Француз. – Только выучка, опыт и стальные яйца. – Бывают чудеса, – посерьёзнел Калина. – Бывают. Но не здесь. Не в этом месте. Оно проклятое какое-то. – Это точно, – подтвердил Вожак. – Какие дальше у нас планы, Калина? – спросил Француз. – Задача выполнена. Завтра утром идём на откат. Ночь пролетела незаметно. Впервые за много дней Вожак спал крепко и без сновидений. Проснулись в шесть утра, позавтракали и стали собирать рюкзаки, готовиться к выходу. Кирилл отдохнул за ночь, он физически чувствовал, как по всему телу разливаются спокойствие и уверенность в собственных силах. Вспомнил Шамана, его слова о том, что смерть нельзя обмануть. Но вспомнил как-то мельком, походя, не задерживая эту мысль в голове. В половине седьмого утра в каморку ввалились штурмовики: Кремень, Лотос, Гамбит, Бомбер и Малец. Мужики выглядели, как побывавшие на том свете: грязные, осунувшиеся, заросшие, с пустыми глазами. От них пахло порохом, смертельной усталостью, тленом, гарью и страхом. – Ну как? – спросил Калина. – Штурманули, – выдохнул Кремень. – Красавчики… – А где Инженер? – спросил Вожак. Дурное предчувствие электрическим разрядом пронзило всё тело. Парни не отвечали. И в глаза не смотрели. – Кремень, где Макс? – Макс двести.