Низкорослый полный человек запер за собой дверь в лавку и остановился на пороге. На него дохнуло нежилым духом полуподвального помещения. Кое-где в углах виднелись разводы от сырости. Повсюду были навалены коробки, мешки, пакеты. Свёрнутые в рулоны ковры валялись, как брёвна. От них пахло тёплым и душным запахом шерсти и керосина. Но в этом хаосе человек чувствовал себя лучше, чем дома. По сути, он и домой приходил только спать.

Это был очень смуглый и, судя по облику, очень уставший человек. Усталость разлита была в обмякшей фигуре: чёрная футболка обрисовывала вислый живот и складки жира на спине. Обувь была сильно потёрта и стоптана с внешней стороны: при ходьбе он косолапил, и к вечеру ноги наливались свинцом. Но больше всего усталости было в лице — в тонкой складке губ, морщинах на лбу, таких глубоких, что они выглядели иссиня-чёрными, и больших, как слива, чёрных глазах. Уголки их были опущены вниз, оттого казалось, что человек вот-вот заплачет.

Но вместо плача человек надкусил плитку шоколада и с любовью огляделся вокруг. Всё было ему знакомо, каждая вещь имела свою историю.

Маленький владелец антикварной лавки, он и сам не помнил, зачем решил ещё в 90-е открыть её.

— Ты прогадаешь, — плакала мать. Последние сбережения хочешь вложить неизвестно во что? Откуда у людей деньги — покупать всякое старьё? И зачем?

— Зачем тебе это нужно? — вторили родственники и знакомые. — Прибыль ничтожная, непостоянная. Только пыли наглотаешься среди старого хлама. Если уж так хочешь — открывал бы продуктовый ларек. Больше пользы было бы.

— Он думает, что это будет антикварный магазин. Ха! В лучшем случае — лавка старьевщика. Ветошник! — острили третьи.

Он никого не слушал. Лавка старьевщика — пусть! Люди несли и несли ему отслужившие своё, вышедшие из моды и даже совсем новые, но залежалые вещи — он покупал всё. За каждым визитом стояла чужая боль, бедность, страх. Реже — облегчение: как же — со старым хламом расстаются. Но большей частью — любовь.

За долгие годы он научился распознавать её под маской равнодушия или робости. Люди появлялись на пороге его лавки, и он мгновенно угадывал их состояние. Оно читалось в едва уловимых нервных движениях, по мольбе в глазах, по манере распаковывать принесённое.

— Что у вас? — спрашивал он, не глядя на посетителей. Трудно смотреть в глаза людям, расстающихся с дорогой реликвией. Он так и не смог стать безразличным.

Приносили разное. Старинные шали с длинными шёлковыми кистями, веера с перьями, лампы, бусы, мониста, золототканые скатерти, часы, вышитые туфли и кисеты, кожаные изделия, сервизы, статуэтки, хрусталь, столовое серебро. Тащили граммофоны, чугунные утюги, сундуки, ширмы и даже стиральные доски. И конечно, ковры всех мастей, расцветок и узоров — ворсистые, гладкие, вытертые и почти новые. Вещей было много, и воздух от них становился затхлым.

Он оценивал товар мгновенно и почти наверняка мог сказать — залежится он у него или сразу найдётся покупатель. Как правило, покупателями были иностранцы. Они заходили со скучающим видом, брезгливо тянули носом воздух и долго присматривались, прежде чем что-то взять. Он терпеливо отвечал на вопросы (пригодилось знание английского), подробно рассказывал о выделке, времени изготовления вещи или особенностях рисунка. Иностранцы оставались довольны и, выбрав что-то, расплачивались и уходили. Дверь за ними затворялась с мелодичным скрипом, словно вздыхала. Будто она тоже была частью товара и ей было жаль расставаться со своими собратьями.

А поставщики его товара?… Как много он перевидал их…

— Понимаете, очень нужны деньги, — сбивчиво лепетала старушка интеллигентного вида. — Я бы никогда не рассталась с этой сахарницей. Она очень старинная, настоящий веджвуд, но деньги очень нужны.

— Ой, это набор вилок, ножей, ложек. Мне подарили их когда-то. Но это такое старьё. Вот и решила сдать их сюда — может, кому-то и пригодятся, — кокетливо улыбалась молодая женщина в оранжевом приталенном жакете.

— Прадедушкин самовар. Только место занимает. Сколько дашь, брат? — доверительно сопел ему в ухо рослый детина. В его руках громадный самовар выглядел детской игрушкой.

— Я его выкуплю. Скоро поправим дела, и я его обязательно выкуплю, — женщина средних лет дотрагивалась до туго свёрнутого маленького паласа. — Это ручная работа, его моя бабушка ткала. Я его выкуплю, — твердила она как заклинание.

Торговец кивал, уверял, что так и будет. И они уходили, бросив прощальный взгляд на своё добро. Он ждал, пока за ними закроется дверь и молча расставлял купленное по углам и полкам. За все эти годы никто так и не вернулся за своими вещами.

Он полюбил их. Он даже сроднился с ними — с маленьким полуподвальным помещением, полумраком и грудой старья. В душе он даже называл его — «мои сиротки». Железные, кожаные, фарфоровые и тряпичные «сиротки» задумчиво поблёскивали со стен и углов, и в тихом блеске их чудилась благодарность.

От яркого света болели глаза. Он и раньше недолюбливал электричество, и сейчас зажигал яркий свет только, если кто-то входил в магазин. В электрическом свете вещи утрачивали волшебность, становились просто хламом. В эти минуты он особенно остро жалел своих «сироток». Они напоминали ему сильно пожилых женщин, которые ещё хотят нравиться. Но яркий свет безжалостен к их ухищрениям — для уходящей красоты нужны свечи. Только они с их мягким мерцанием способны вернуть былую прелесть. Да и то — если расставить их правильно.

В этот осенний день покупателей не было. Они и без того захаживали нечасто, но в последние дни словно вымерли. Обезлюдела городская площадь, многие магазины были заперты, а те, что работали, закрывались рано. Продавцы торопливо и сосредоточенно спешили домой. Вообще торопливость и сосредоточенность стали признаком времени. С такой же торопливой сосредоточённостью ветер гнал по площади палые листья. Они закручивались в воздухе разноцветным комом, и, шурша, мчались куда-то. От этого становилось тревожно.

вдруг всплыло со дна памяти. Он усмехнулся. Стоило окончить филфак, чтобы стать торговцем в антикварной лавке. Хотя, 90-е — чем не бесовский вихрь, когда всё сметалось, рушилось и переворачивалось с ног на голову. Только кружились не палые листья, а люди.

Он неспешно очистил гранат и стал есть. День угасал. В синих сумерках рубиновые зерна казались чёрными. «Так и в жизни, — невольно пришло ему на ум, — яркие краски юности постепенно сменяются холодными и строгими, а затем и вовсе чернеют». «Сиротки» важно поблёскивали со стен, будто соглашались.

Сейчас он доест гранат, закроет дверь и пойдёт домой. Ещё один день прошёл. «Сиротки» будут спать до завтра. И скорее всего это завтра будет таким же как сегодня.

Дверь звякнула с мелодичным скрипом. В лавку вошла молодая пара не старше 25 лет. Мужчина остановился в дверях, а женщина подошла к прилавку и в нерешительности огляделась.

В воздухе легко повеяло жасмином. На мгновение подумалось: так и должно благоухать молодое счастье — нежно, остро и тонко. В том, что это супруги, торговец не сомневался. Только у любящих молодожёнов такие светлые безмятежные лица.

— Что вы хотели? — он немного испугался своего сиплого голоса — намолчался за день.

— У вас есть, — она замялась. — М-м, что-нибудь такое с этническими узорами?

— Что именно? Ковры, посуда, лампы?

— Нет, что-нибудь маленькое, как сувенир, но, чтобы выглядело как настоящая вещь. Женщина явно не знала, как выразить свою мысль и улыбнулась. У неё была хорошая улыбка доброго и открытого жизни человека.

Он пришёл ей на помощь.

— Можно взять ножи в кожаных футлярах. Это настоящая кожа и старинная вышивка на ней. Адыгейский узор. Рукоятки ножей тоже украшены. Вот небольшие вазы, тарелки, кувшины тоже с росписью. Есть шали и небольшие скатерти с национальным орнаментом. Подушки, чеканки, кубачинская работа…

— Нет, нет, — она смешно наморщила носик. — Не надо никаких кинжалов. И остального тоже. Вот если бы… Знаете, когда-то моя бабушка продала в таком же магазине узорчатые туфли. Такие восточные, без задников. Они были с острыми носами и все расшитые золотом. У них ещё смешное название — бабуши. Их подарили бабушке на свадьбу. Она их не надевала никогда, хранила как сувенир. Я иногда ими играла.

Мне тогда было очень смешно: бабушка продала бабуши. Но на самом деле, это было грустно. Денег не хватало, вот и продала. Она одна меня растила. Она купила тогда продукты, приготовила много еды…

Глаза женщины чуть затуманились, но она улыбнулась и продолжила:

— Бабушка никогда о них потом не вспоминала. Но я подумала, что обязательно куплю ей такие же туфли, когда вырасту. А сейчас… Уже просто куплю, если повезёт… Но я хочу именно старинные, не новодел.

— Есть такие! Три пары. — Торговец достал с верхней полки несколько пар остроносых расшитых туфель и смахнул с них пыль. Они были похожи на задумчивых птиц в ярком оперении. — Вот, как по заказу. Одни золотые, другие серебряные, третьи — бисерные. Все старинные. Новых здесь не бывает. Выбирайте!

Мужчина подошёл к прилавку, и они с женой вполголоса стали что-то бурно обсуждать. Торговцу явно нравились эти люди. В них было много искренности, чистоты, и усталость ещё не исказила их черты.

— Вот эти! — звонко сказала женщина. — Они похожи на бабушкины. Те тоже были золотые, только узор немного отличается, но это ничего. Сколько с нас?

— Нисколько. — Торговец прищурился и отодвинул в сторону блюдечко с недоеденным гранатом.

— Но как это? — растерялись оба.

— Ничего, — повторил он твёрдо. — Я хочу, чтобы вы знали: не всё в мире можно купить или продать. Я хочу, чтобы у вас осталось на память что-то об этой антикварной лавке. Возьмите так.

И всмотревшись в их онемевшие лица, добавил устало:

— У меня сегодня день рождения. Я хочу вам сделать подарок. Имею я на это право?!

— Правда?! Спасибо! Ой, поздравляем! Как неудобно получилось! Ой, спасибо. Здоровья вам, счастья, удачи. Чтобы таких продавцов, как вы, было бы как можно больше! Спасибо! — тараторили они, пока он заворачивал бабуши в тонкую бумагу.

Дверь с мелодичным звоном затворилась за ними. В воздухе остался запах жасмина — тонкий запах молодого счастья. Даже «сиротки» на стенах и в углах блестели как-то празднично.

Он не спеша доел гранат, подобрал всё до последнего зёрнышка, сполоснул тарелку и стал собираться. Больше покупателей не ожидалось.

«А вовремя это я сообразил с днём рождения, — думал он. — Может быть, её бабушка именно мне продала свои бабуши. А их купил у меня какой-то турист. Хорошо, что у меня нашлись похожие».

Он запер дверь и вышел на улицу. Ветер по-прежнему гнал по улице листья. Они взлетали, подскакивали, с жестяным треском ударялись об асфальт и бежали, бежали, будто некто невидимый и злой подстёгивал их.

Было холодно и неуютно. Он покрепче запахнул куртку и вдруг почувствовал слабый запах жасмина. Видно, куртка пропиталась им в лавке.

Лёгкая улыбка тронула его губы. И лицо впервые за долгое время стало отдохнувшим и спокойным. Сегодняшний день не прошёл даром. Он был наполнен добром.

А завтра?…

Завтра будет завтра!