Стихотворение безвестной монахини Новодевичьего монастыря

Боже мой, какое счастье — тишина! Лиля никогда не думала, что эта мысль будет посещать её всё чаще. Она всегда была сгустком кипучей энергии, её жизнь неслась в темпе «очень живо», частенько переходя в «presto» — стремительно… С годами это «частенько» исчезло, и жизнь тупо выплясывала какую-то бешеную тарантеллу. Лиля любила читать перед сном — ей нравился мягкий свет бра, подарка свекрови на свадьбу, с сетчатым фарфоровым плафоном. Он уже был поломан в нескольких местах; бирюзовый, с лёгкой позолотой рисунок почти стёрся, но Лиля не решалась заменить его на новый. Близкие вначале уговаривали её, твердя, что поломанные вещи в доме не держат, что это не к добру. Уговоры сменились насмешками и уверениями, что такие светильники освещали ещё первобытные пещеры. Лиля парировала мягко и упорно. К вещам она привязана не была и, более того, опасалась такой привязанности как признака старости. Но к этому бра испытывала странное чувство — нечто среднее между болезненной слабостью и жалостью. Так обычно относятся к увечному или очень старому человеку в семье — сострадание пополам с нежностью.

Но в последнее время даже на эту нежность не оставалось сил. В бра всё реже загорался свет — Лиля падала в кровать и мгновенно засыпала. И всё больше жизнь казалась ей огромным унитазом, куда сливались без разбору её будни и праздники, месяцы и годы. Даже собственное имя казалось ей уже слишком фривольным. Лиля, Лилечка, Лилея — так когда-то звали её родители, когда Лиля была пухленькой малышкой с яркими щёчками и смеющимися глазами. Круглые щёчки превратились в две продольные скорбные складки, смеющиеся глаза стали напряжёнными, а лоб украсила сеточка морщин. Такая вот нехитрая геометрия была у природы, по большому счёту ничего особенного, но весеннее имя Лиля как-то само собой сменилось солидным Лилия Константиновна. И солидной Лилии Константиновне все больше хотелось тишины и покоя, чтобы можно было просто вздохнуть и собраться с мыслями.

А поразмыслить было о чём. Как говорится, «земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу». Лесом, конечно, Лилину жизнь не назовёшь: всё же — дипломированный специалист, с двумя «вышками» — филолог и психолог, боец педагогического фронта, переводчик с трёх языков, кандидат филологических наук, жена и мать. Три девочки — старшая шестнадцати лет и десятилетние близняшки. И муж, четвёртый ребенок, пятидесяти двух лет. С детьми долго не получалось, супруги почти потеряли надежду, но в 34 года Лиля родила первую, а через шесть лет ещё двух.

Однако райским садом такую жизнь тоже сложно назвать. Оглядеться назад — можно сказать одной фразой: «Глаза страшатся, а руки делают». Лилю подчас бросало в дрожь при воспоминании о середине девяностых. Дети были маленькими, и они с мужем-инженером работали как оглашенные на двух работах. А вечерами Лиля со свекровью пекла сладкие кексы и пирожки с ливером и картошкой, чтобы к семи утра успеть отвезти их в буфет ближайшей школы. За выпечку директор школы платил им нормально, она разлеталась мгновенно, но труда и продуктов требовала немало. Лиля вспоминала, как засыпала в начале четвёртого, просыпалась в половине седьмого, сдавала выпечку в школу, бежала на работу, после работы на рынок, потом домой и так всё по кругу. Но усталости не было. На всё были силы, находилось время и желание шить себе обновки, завивать кудри, носить каблуки и висячие серьги, успевать на выставки и концерты, танцевать и любить.

Девяностые миновали, как спутанный сон. Но по пробуждению Лиля обнаружила, что свекровь так и осталась во сне… Худощавая, тихая женщина с улыбающимися глазами…

Ничего общего с обывательским понятием «свекровь», как чего-то монстроподобного, она не имела. Наоборот, осталась в памяти Лили воплощением деликатности и какой-то старинной изысканной интеллигентности. И дело было вовсе не в том, что свекровь знала в совершенстве французский и итальянский и была специалистом по искусству раннего Возрождения, словно заведомо парила в эмпиреях. Вовсе не в этом. Просто свекровь обладала каким-то нутряным сознанием того, что делать можно, а что нельзя. Она никогда не входила в комнату внучек без стука, а если у тех собирались маленькие подружки, то вообще превращалась почти в тень. Осторожно постучится, невесомо пройдёт к столу, поставит поднос с чаем и пирожками, приветливо улыбнётся и так же невесомо растворится. На ошарашенное хлопанье глазами юного племени отвечала просто и кротко:

— Гостю честь и место. Если у тебя гости, так им надо внимание уделить, а не в кухне возиться. А мне нетрудно и приятно. Пирожки-то понравились?

Вопрос был излишним. Блюдо опустошалось молниеносно, а в глазах внучкиных подружек надолго застывало выражение изумления и тоскливой зависти: «Нам бы такую бабушку!»

Лиля не помнила, чтобы хоть раз к приходу после работы её не ждал накрытый стол на кухне. Снедь была нехитрая — суп, котлетка с пюре или вермишелью, зелень. Но свекровь умела оформить это так, будто накрывала стол в Версале. Льняная серая скатерть с красной прошивкой, фарфоровые тарелки, салфетки. Свекровь не признавала клеёнок, суп подавала, несмотря на все смешки и уговоры, только в супнице. Даже для горчицы у неё находилась пузатая фарфоровая баночка с крышкой в виде головы льва.

— Мама, зачем всё это? Зачем этот пафос, когда мы едим котлеты из кильки, даже курятина нам не по карману? — иногда срывался сын. — Тебе своих рук не жалко или Лилькиных — все эти скатерти-салфетки стирать?

— Будет день, будет и пища, — с улыбкой, но твёрдо отвечала мать, и верилось: она знает что-то такое, для чего будут уместны и нарядная яркая скатерть, и крахмальные салфетки, и фарфоровая посуда.

Со свекровью прозрачными и ясными становились неписаные правила житейского бытия. Именно она ненавязчиво учила Лилю, что, идя в поликлинику или в какую-нибудь контору, хорошо бы захватить маленькую шоколадку для секретарши или регистраторши. «Тебе это не составит труда, а человеку приятно». Именно она просто объясняла, что при встрече с людьми надо улыбаться и непременно спрашивать, как у них дела, как дети, и участливо выслушивать ответы. «Всегда приятно сделать что-нибудь хорошее».

На все возмущенные речи родных свекровь отвечала тихо, но твёрдо:

— Так меня учили. «Ничто так дёшево не стоит и так дорого не ценится, как вежливость».

Фраза Сервантеса, растиражированная в любом хлебном магазине, звучала в устах свекрови искренне и легко. Щепетильность была её забралом, внутренним стержнем и девизом.

Свекровь никогда не забывала дни рождения родственников и друзей. Каждая доживающая свой век бабулька могла быть уверена, что в забытый Богом и родными день рождения её непременно поздравят. Неважно, что именинница или именинник зачастую сами не помнили о нём, а поздравление достигало их слуха и разума сквозь толщу старческих болячек. Суть была в том, что вспомнили, поздравили, и ещё долго глаза стариков увлажнялись нечаянной радостью.

Лиля никогда не называла свекровь «мамой». Всегда по имени-отчеству — Анастасия Владимировна. Собственной матери она лишилась рано, у отца давно уже была другая семья, но Лиля крепко вбила себе в голову, что мать у человека может быть только одна. А свекровь ни разу не намекнула, не заметила невестке, что ей приятно было бы обращение «мама». Раз по имени-отчеству, значит, так тому и быть. Деликатность превыше всего.

Свекровь любила цветы. Весь балкон был уставлен вазонами и кадками. Между ними надо было маневрировать, это было утомительно, но свекровь ухаживала за своими зелёными питомцами трепетно, и они благодарили её пышным цветением.

Больше всего любила она крупные королевские нарциссы с их ненавязчивым травяным ароматом и очень сокрушалась, что в день её рождения, 14-го декабря, они ещё не цветут. Но сокрушалась как-то тоже тихо, деликатно — погладит узкой ладошкой проклюнувшиеся побеги в вазонах, вздохнёт и всё. А выгонку считала варварством — издевательством над природой. «Всё должно быть вовремя, в свой срок, в свой час, тогда и тебе приятно, и живому не во вред», — приговаривала она.

— Ты присмотри за ним, — однажды тихо обратилась свекровь к Лиле, и зеленоватые глаза её, обычно улыбающиеся, стали печальными. Словно засветилось бирюзовое фарфоровое бра.

— За кем? — не поняла Лиля.

— За мужем своим, — кротко пояснила свекровь. — За моим сыном.

— А что такое? — недоумевала Лиля.

— Понимаешь, нет в нём ярости. Мужчина должен быть иногда яростным, страстным, бешеным. В разумных пределах, конечно, но — должен. Я растила его одна, возможно, поэтому он такой…

— Какой?

В глазах свекрови мелькнула беспомощность.

— Ведомый. Не оставляй его, хорошо? Не возмущайся, я знаю, что ты скажешь. Но женщине слабость к лицу, она может быть ведомой, а мужчина нет. А у вас наоборот. У тебя всё получится, а он растеряется. Не оставляй его.

— Да куда я денусь, — попробовала отшутиться Лиля. — Анастасия Владимировна, с чего вы это?…

Но свекровь слабо махнула рукой и прикрыла глаза. Когда она вновь открыла их, выражение было обычным, улыбающимся.

Через неделю свекрови не стало. Муж плакал так, что Лиле отчётливо стало ясно: больше никто и никогда не будет любить и жалеть его так, как мама. Поняла она это сразу, без горечи и обиды. Со свекровью из их дома навсегда ушло что-то очень хрупкое, скромное и деликатное.

Поминки неожиданно выявили, как свекровь любили и уважали на работе. Пришла уйма бывших коллег и студентов, все говорили о глубоких знаниях и огромном человеческом даре Анастасии Владимировны — проявить участие к каждому.

— Золото, а не человек, — трубно всхлипывал необъятного размера мужчина, давний сослуживец свекрови. — Сейчас таких не делают. Сердце хрустальное…

— Мам… — пауза для воспоминаний была нарушена. На пороге стояла одна из близняшек. — А пожевать есть чего?

— Возьми в холодильнике, — машинально пробормотала Лиля. — Сыр, колбаса, овощи.

— Не хочу холодное, — скривилась дочь. — И без того зима.

— Сейчас разогрею котлеты, мой руки. — Лиля отправилась на кухню.

На стене висел календарь. Лиля улыбнулась. Ещё одна память о свекрови. Она всегда запасалась такими календарями к Новому году. Находила особые, с репродукциями картин мастеров Возрождения, и на все протесты близких, мол, старомодно и выглядит нелепо в современном дизайне, отвечала:

— Ну, это просто такая красота была, что я не могла пройти мимо. Посмотрите, какая печать, как хорошо переданы краски.

Сейчас эта традиция — вешать на стену календарь — осталась лёгкой горчинкой в памяти.

— Отстань! — сердито выкрикнула старшая одной из близняшек. — Не видишь, у меня настроения нет.

— А что такое? — съехидничала сестра. — Ах, да, я забыла, сегодня же тринадцатое, правда, вторник!

— Тебе какое дело? — огрызнулась та. — Хоть среда!

«Значит, завтра четырнадцатое, — обожгло Лилю. — Надо бы на кладбище съездить».

Она разогрела котлеты, позвала детей ужинать. Старшая отказалась, вбила в голову, что ей надо худеть и грызла яблоко. Муж дремал перед телевизором. Лиля осторожно тронула его за плечо.

— Завтра четырнадцатое. На кладбище заехать бы…

— Не смогу никак, дел по горло, — муж помолчал минуту, будто что-то решая, и снова прибавил: — Нет, никак не получится.

Он просительно заглянул ей в глаза:

— Может, ты сама, а? И от меня цветы положи, пожалуйста. Я как-нибудь в другой раз. Мёртвые ведь не обижаются? Ну не могу я.

— Конечно, положу, — улыбнулась Лиля. — Конечно, не обижаются.

…Она несла в руках восемь маленьких белых гвоздик. Было холодно, Лиля прижимала цветы к пальто и старалась согреть дыханием, но они всё равно заиндевели и напоминали испуганных балерин в кружевных пачках.

— Здравствуй, мама, — вдруг как-то само собой просто сказала женщина и опустилась перед небольшим серым камнем. — С днём рождения, — она положила цветы на землю и вздрогнула.

Из сизовато-седой от мороза, каменной земли торчали стрелки королевских нарциссов. Луковицы высадили сразу после ухода свекрови, они расцветали, как положено, каждую весну, но чтобы сейчас, в декабре?! Лиля не верила собственным глазам. Но почти каждая тёмно-зелёная стрелка была увенчана победным тугим бутоном.

— Мама? — полувопросительно прошептала Лиля, и горло её сжалось.

Солнце прорезало плотное мглистое небо, несмело скользнуло по земле и легло на руку женщины.

В этот день впервые за много лет у Лили было спокойно на душе. Не то чтобы тревоги отступили, они, кажется, были ей приписаны навечно, но появилось что-то такое, от чего верилось: всё непременно будет хорошо, всё исполнится в свой срок, в свой час.

— Положила цветы от меня? — голос мужа звучал виновато и устало.

Лиля оторвала взгляд от книги. Бирюзовое бра отбрасывало мягкую тень, и женщина даже поёжилась от удовольствия. Боже, какое это удовольствие — читать перед сном в кровати!

— Да. Ты представляешь, у неё на могиле распускаются королевские нарциссы!

— Не может быть! В декабре?!

— А по-моему, ничего удивительного. Мама столько отдала нам тепла при жизни, что оно согрело даже землю.

— Мудришь ты что-то. Скажи ещё — соблюдается закон сохранения энергии.

— Называй, как хочешь. А по мне просто круговая порука добра. Иначе и быть не могло. Мама знала об этом.