Как-то утром, выходя на работу, я обнаружила под дверью букетик тюльпанов. Сомнений не было: их принес, вырвавшись в самоволку, Дима! Цветы подняли мне настроение, и весь день я провела в хорошем расположении духа. Но вечером пришли Лера и Женька.

Открыв дверь, я остолбенела от вида девчонок:

— Что случилось? На вас лица нет.

— У Тамары беда, — еле вымолвила заплаканная Женя.

— Валеру должны вот-вот привезти. В цинковом гробу, — сквозь рыдания подтвердила Лера мои страшные догадки.

Мы хорошо знали Валеру Жуковского — парень жил в соседнем дворе, был старше нас на три года и дружил с Томой с ее пятого класса. Все вокруг понимали: они любят друг друга, а когда Валера вернется — обязательно поженятся. Но жизнь распорядилась иначе.

То, что случилось с Валерой, происходило тогда довольно часто. Чуть ли не каждую неделю с улицы — то ближе, то дальше — доносились звуки похоронного марша. Все как по команде сбегались к месту трагедии, чтобы проводить в последний путь совсем молоденьких мальчишек — бывших одноклассников, соседей, друзей. Их привозили из Афганистана, где в самом разгаре были военные действия и ребята выполняли интернациональный долг. Проклятая война, покалечившая или вовсе отнявшая столько жизней!

Немного успокоившись, я наконец-то начала соображать:

— Хоронить когда будут?

— Завтра. Везли двое суток, к тому же, говорят, он погиб еще неделю назад, — сквозь слезы сообщила Женя.

— А вы как узнали и почему Томка нам ничего не сказала?

— Я встретила возле магазина соседку Валеры, — произнесла Лера. — Надо Томке позвонить, поддержать ее. Представляете, в каком она сейчас состоянии?!

— Конечно, надо, — в один голос согласились мы.

— Не только позвонить. Идти нужно. Но сначала возьмем себя в руки, приведем в порядок лица и успокоимся, иначе помощи от нас никакой не будет, — трезво рассудила Женя.

— Сейчас валерьянки принесу, — я вскочила с кресла и побежала в кухню. Выпив лекарство, мы немного успокоились, а потом приняли решение больше не плакать и изо всех сил держать себя в руках, хотя бы перед Тамарой и матерью Валеры.

Страшное время! Уже стало традицией в таких случаях собираться возле подъезда, где жил погибший. Вот и сейчас небольшими группками около дома стояли люди — и дети, и взрослые. Мы подошли ближе и остановились. Со смертью хорошо знакомого человека мы столкнулись впервые, поэтому не знали, как правильно вести себя, что говорить и о чем лучше помолчать. Но надо было действовать, и Лера, как самая смелая и решительная, скомандовала:

— В общем, так, девчонки: держаться, не плакать! И пока ни о чем у Тамары не спрашивать, все потом. Пока спросим у родственников, может, помощь какая нужна. Пошли.

Мы молча вошли в подъезд, где почти на каждом этаже курили мужчины, а женщины в темных одеждах переходили из квартиры в квартиру с кастрюлями и мисками — видимо, готовили поминальный стол. Дверь квартиры оказалась приоткрыта. Стараясь не шуметь, мы вошли внутрь и сразу же увидели мать Валеры, одетую в черную блузку и такую же юбку. Женщина, еще молодая, ей было чуть за сорок, постарела сразу лет на десять, так что ее трудно стало узнать.

— Здравствуйте, Любовь Терентьевна, — почти шепотом произнесли мы. Она посмотрела на нас совершенно мертвыми глазами, как-то сквозь нас, и так же тихо ответила:

— Здравствуйте, девочки, проходите. Томочка в спальне, к ней идите.

Мы прошли в комнату Валерки, где в окружении каких-то женщин сидела Тамара, поздоровались со всеми и подошли к подруге. Тома, едва взглянув на нас, разрыдалась с новой силой. Было понятно, что она плачет беспрерывно уже очень давно и нужно как-то ее успокоить, но вместо этого мы сами как по команде расплакались, хотя и собирались держать себя в руках.

Спустя какое-то время я прервала тихие рыдания, прошептав:

— Как это случилось, известно?

— Застрелили ночью, когда он был в карауле. Пуля попала в голову. Хочется верить, что умер сразу, не мучился, — сквозь слезы начала рассказывать женщина, сидящая около Тамары. — А потом, утром, говорят, душманы, моджахеды афганские, под командованием какого-то Исмаил-хана — будь он проклят! — зарезали почти всех наших мальчиков. Сегодня в Белоруссию доставили пятнадцать цинковых гробов, а вообще в Союз — больше пятидесяти.

— А когда домой привезут? — спросила Женя.

— Скоро, — отозвалась Тамара.

Действительно, через минут десять началось активное движение, и в квартиру внесли закрытый цинковый гроб. Любови Терентьевне, как и многим другим женщинам, стало плохо, потом кто-то бегал с каплями, кто-то вызывал скорую, а кто-то просто плакал.

Через некоторое время, немного успокоившись, возле гроба сели родители и сестры Валеры, Тамара и ее мама. Мы же пошли на кухню, чтобы помочь готовящим стол женщинам. Народу собралось еще больше — столько, что похороны стали напоминать правительственные. Во главе с директором пришли учителя и старшеклассники нашей школы, бывшие Валерины одноклассники и молодежь, жившая неподалеку; приехали коллеги родителей Валеры и, конечно же, многочисленные родственники. В итоге из-за количества людей по двору невозможно было пройти. Повсюду яркими пятнами алели, желтели, зеленели цветы и венки. Казалось, что горем охвачен весь Минск.

На кладбище, как всегда на похоронах погибших «афганцев», выступил представитель районного военкомата. Похороны получились пышными и, несомненно, затронули сердца всех без исключения. Даже подростки с гитарами, которые каждый вечер оккупировали лестничные площадки многоэтажек и распевали там песни «Машины времени», приумолкли и после случившегося почти две недели не появлялись на глаза. Горе действительно тронуло многих, но главное — могло произойти с каждым парнем, чей возраст приближался к восемнадцати годам…