Это было новое каменное здание в самом центре города, напоминающее собой первоклассный отель, однако своим мрачноватым колоритом оно отличалось от белых экстракрасавцев для богатой публики. Оно притягивало и манило не внешним видом, а тем, что относилось к тому типу зданий, которые обычный прохожий может осмотреть только снаружи, вход в которые для праздных зевак запрещен.
Джон ее ждал. Анна шла на встречу с ним, будучи уверенной, что его не увидит в назначенное время и в оговоренном месте. Солдат проспится и не вспомнит о своих ночных слезах и обещаниях. Шла, чтобы с чувством человека, давшего слово и сдержавшего его, вернуться домой. А увидев Джона, радостно подбежавшего к ней и восхищенно заглядывавшего в глаза, растерялась.
— Я боялся… Да-да! Очень боялся, что ты, А-ана-а, не придешь… — ее имя он произнес неправильно по-русски, но так любовно, так восхищенно, что Анна даже приостановилась, сбитая с толку.
— Джон, я пришла, потому что дала вам слово. Но я не единственная русская девушка в Шанхае, вы можете найти здесь себе жену, даже не приглашая ее в консульство…
— У нас совсем мало времени, и я хочу не другую девушку, я хочу, чтобы только вы были моей женой и ждали меня… Молились за меня… Чтобы молились…
Обширное фойе, меблированное многоместными расставленными вдоль стен креслами и тяжелыми даже на вид диванами перед широким окном с кустом с резными широкими листьями в обитой для надежности кованым обручем кадке, было наполнено солнечным светом. Все кресла были заняты людьми, в большинстве своем по облику деловыми, но встречались и военные, и солдаты, как Джон. И тоже с девушками.
Джон усадил ее на диван, и Анна, чувствуя себя героиней водевиля, до конца не зная, как ей быть, не находила в себе отваги подняться и уйти.
Джон нервничал, он оглядывался по сторонам, часто вставал и подходил к секретарю и, наклонившись низко к его столу, просил о чем-то, уговаривал. Но добился только того, что секретарь громко, чтобы слышно было всем, объявил, что консул примет лишь тех, кому был назначен прием, что список посетителей консула расписан на несколько дней вперед и прочим лучше удалиться…
И тут случилось совсем неожиданное. Джон схватил Анну за руку и, не обращая внимания на секретаря и на замеревших в удивлении присутствующих с вытянувшимися как по команде лицами, решительно направился к плотно закрытым высоким дверям кабинета консула. Анна, словно на привязи, едва за ним поспевала, не имея ни малейшего понятия, что выйдет из всей этой истории. Секретарь с его малым ростом и слишком рыхлым, раздавшимся телом не мог всерьез воспрепятствовать энергичному напору Джона, только подпрыгивал перед ним, растопырив руки.
Когда за ними захлопнулась дверь, Анна испытала ощущение, будто мимо нее промчалась машина, шумно и неожиданно, едва не сбив с ног. Внутри у нее все досадливо сжалось, воспротивилось. Она понимала всю нелепость ситуации, участницей которой неожиданно для себя оказалась. Но быстрая смена событий не давала ей никакой возможности каким-нибудь образом повлиять на происходящее.
Консулом оказался немолодой человек в круглых очках и с черной как смоль аккуратной ухоженной бородкой. При неожиданном появлении на пороге своего кабинета Джона с Анной ничто не изменилось в его лице, он лишь привстал из-за стола, прервав разговор с тремя господами в строгих темных костюмах, и молча смотрел, ожидая объяснений.
— Господин консул, — отдав честь, резко начал Джон. — Вечером наша часть покидает Шанхай. Меня отпустили только до трех часов полудня. Поэтому я не могу сделать запись у вашего секретаря, чтобы дождаться своей очереди. Я хочу жениться сегодня, сейчас…
— О! — рассмеялся консул. — Вы воевали? Конечно… Чувствуется умение ходить в атаку… Сегодня Америка надеется на таких солдат, как вы, и я готов выполнить ваше желание. Что я могу для вас сделать?
Его веселость сразу подхватили и трое господ, сидевших до того онемевшими истуканами. Все как по команде заулыбались, переглядываясь друг с другом, согласно кивая на слова консула.
Анне хотелось только одного — уйти, исчезнуть, оказаться в другом месте. А Джон, наоборот, жадно рванулся ближе к консулу:
— Вы должны сделать запись в книге. Официальную запись, что мы муж и жена, чтобы моя жена могла получать помощь от Америки, в то время когда я буду за нее воевать…
Консул взглянул на секретаря, с виноватым видом замеревшего у двери, сделал знак рукой, чтобы тот подошел ближе:
— Возьмите документы у молодых людей. На их основании сделайте запись в журнале и принесите мне на подпись. Своей подписью и данной мне властью я скреплю этот союз. Мы должны любить наших героев и уважать их желание, ведь они проливают кровь за Америку…
Джон торопливо вытащил из нагрудного кармана документ, поощрительным взглядом пригласил и Анну сделать то же самое.
— У меня нет паспорта.
В комнате наступила тишина. Все взгляды устремились на Анну.
— Ну, — первым пришел в себя консул, — тогда дайте то, что у вас есть… Любую бумагу, которая бы могла подтвердить вашу персону…
— У меня нет ничего. Мою личность могут подтвердить только мои родители… Мы беженцы… Мы потеряли все, даже документы, а новых не приобрели…
К Анне вернулось спокойствие. Она понимала значительность того, что происходило вокруг. Но ничуть не кривила душой. В Шанхае никто не спрашивал паспорта, и в этом городе никто не нарушал право человека работать без паспорта или умереть в придорожной канаве. Называйся князем, графом, хоть королем африканским, если цвет кожи позволяет это сделать, — были бы деньги. Живи в любом фешенебельном отеле, бери себе звание профессора, под любым именем тебя зарегистрируют и под ним ты войдешь в список проживающих людей. Потревожат только в случае, если не сможешь заплатить за проживание. Об этом все знали и не удивились словам Анны.
— Мы сделали для вас все, что могли, — вышел из-за стола консул. — Но я не могу нарушить законы Америки в угоду даже герою Америки. Пусть ваша невеста получит сначала нансеновский паспорт, как я понимаю, она русская, и, когда вы вернетесь из воинской командировки, мы по закону оформим вашу семью…
Его голос звучал участливо, проникновенно. Говоря о том, что он не может нарушить священный закон Америки, голос его дрогнул, и он вытянулся, как перед флагом, когда слушают гимн. И Джон на это не мог ничего ему возразить.
Анна чувствовала себя виноватой:
— Поверьте, Джон, моим паспортом, как только мы оказались в Китае, служила мне моя кожа. Я как русская не могла пользоваться никакими привилегиями, которыми пользуются европейцы, но моя белая кожа защищала меня, чтобы быть осужденной по китайским законам…
Джон уже справился с постигшим его разочарованием. Он смотрел на Анну каким-то ласковым, но уже отстраненным взглядом.
— Я так хотел тебе помочь… И я так хотел, чтобы ты меня ждала… Но, когда я снова окажусь в Шанхае, у тебя должен быть паспорт, и тогда ты станешь и американкой, и моей женой…