Ой, красива немецкая сторонушка. После российской всеобщей заброшенности уютом так и окатывает. Маленькие города — как на картинке, и будто духами в воздухе отдают. А случись увидеть одинокие белые дома, построенные, как замки, на пригорках с простирающимися рядом зелеными полями, на которых лошадок и под попонками, и во всей натуральной красе увидеть можно, так и вовсе подумаешь, что счастье и покой живут именно там. Рванул бы туда без оглядки и остался навсегда поглядывать на мир из окошка в кружевах занавесок.

Берлин, правда, подкачал. Ну, не то что Берлин, а его пригороды — с краю заезжали: бумаги ветер по углам намел кучами, да и бетон кругом, глазу никакой отрады нет — ни деревца, ни кустика. Хоть и цивилизованно, а ой как тоскливо.

Мелькали чужие города и городки, почти сливаясь в одно представление о Германии — праздник, да и только. Всю страну автобус, набитый искателями счастья, пересекал, и в каждом городе часть их выходила, растворяясь в неизвестном мире.

Ольга устала от долгой езды. Да и на душе смутно — вперед смотреть страшно, а назад — чего там она не видела… Одно развлечение — в окно глядеть и ничего не думать. Да и чего думать? Где-где, а уж в России-то точно ничего хорошего нет, не было и не будет. А в новой стране нужно лишь язык выучить да работу найти.

Встретили Ольгу так, как и обещали в Москве. Обкатали уже фирмачи дорожку. Семья любезная, два года как в Германии, а уж в квартире все обуючено. В семье еще никто не работает — язык учат, на социале сидят. Ольга понимала, что это что-то типа пенсии или стипендии, а больше ей и знать незачем. Новые знакомые говорили о безработице, что никто не может устроиться и что все сложно. Но их квартира, выставленные на стол угощения, особенно после Ольгиного скромного житья, когда она покупала на прокорм лишь самое необходимое, экономя на всем, кроме того, что нужно для дороги, укрепляли в Ольге чувство правильно сделанного.

А чего сделала? Распродала все, что было, бросила все, что знала, — дело нехитрое и не тяжелое. Ай, не боязно? Нет?

И то. Там все цивилизованно, справедливо, никаких переворотов, никакой безработицы. И пьяниц нет, даже простых, уличных, не говоря уже о президенте. Никаких беспризорных детей, брошенных на произвол судьбы стариков, шеренг оголодавших людей обочь дорог, стоящих с тощими котомками с самого утра в ожидании случайной работы, ярких стай вчерашних школьниц, на всех углах и дорогах заманивающих клиентов, никакой злобы, а лишь одни улыбки… И даже воры не зарятся на доходы простых граждан, а воруют у миллионеров излишки… И полицию никто не боится, не то что милицию, и взятки никому давать не надо за всякий чих, и суды справедливые, и медицина на высоте, и история государственная достойная, и воздух чистый, и продукты без пестицидов, и у детей есть будущее…

И у взрослых тоже.

Так чего страшиться, чего бояться идти к такой жизни? Отчего не рискнуть ради нее? Все это в бывшем Союзе поняли и знают, где и как люди жизнь живут, как хлеб жуют. Везде хорошо, кроме как у нас. Везде.

В Бонн, где расположено посольство Австралии, Ольгу повез на своей машине еще один бывший. Всего за двести пятьдесят марок плюс бензин. По германским меркам недорого. Чтобы с утра быть в посольстве, в три ночи выехали.

Рабочая Германия поднимается рано, по самой темноте. Сразу после трех все маленькие частные магазинчики, незадавленные еще супермаркетами, хранимые немцами, как часть их самих, готовятся к дневной суете. Приемщики продуктов — в белых фартуках, упитанные, щекастые — разгружают машины со всякой свежатиной. Ни тебе криков, ни грохота пустых лотков. И на это дивилась Ольга. Да и как не удивиться жизни мерной, веками отлаженной. Вовек такой не видала и такой не живала.

По узким улочкам выбрались на скоростную дорогу и до самого Бонна неслись по автобану с бешеной скоростью, глядя на встречающиеся городки, как на картинки, лишь издали.

Скоро и вежливо в посольстве Австралии приняли все привезенные Ольгой, оплаченные и подготовленные еще в Москве документы, взамен которых выдали бумажку. И иди, гуляй, дева, поглядывай в почтовый ящик, жди, какую козу тебе пришлют.

Так повернула Ольга свою жизнь, что вся без остатка в чужих руках оказалась. Одно только дело у нее и осталось — ждать, что будет. Или волком выть, или радоваться. А дорожка, хоть при каком ответе, лежит перед ней длинная-предлинная. Длиннее и быть не может.

Бреди по ней теперь, да гляди, головушку где свою приклонить. Не с отпуска, чай, домой возвращаться.

И начала отсчитывать дни в Германии. Страшно и подумать, если с остатками денег да обратно. Куда? И с готовым углом места в жизни себе не нашла. А о будущем размышлять, как его себе задумала, тоже боязно, не сглазить бы. Так ни о чем и не думала, по сторонам только и глядела. Благо было куда посмотреть. Красоты импортные завлекательные: хоть в булочную зайди немецкую — глаз радуется, и слюнки текут, хоть в супермаркет — чего хочешь, выбирай, хоть по антикварным магазинчикам поброди — есть на что посмотреть, поудивляться.

Первое время Ольге много чего хотелось купить, но куда брать-то, на какой стол сувенир поставить, под какой климат кофтенку выбрать? Приноровилась, как по музею, стала по магазину ходить. Да и к магазинам больше тянуло не страстное желание на товары заморские глядеть, а погода. Хоть и самый конец зимы и зима в Германии, что весна в России, а все зябко. С утра до вечера по городу шататься приходится, чтобы новым своим хозяевам не надоедать, своих забот у них выше головы, на новом месте обживаются. Да и много раз сказанное, что ее марки не покрыли бы и половины требуемой за постой стоимости самого дешевого отеля, дело свое делали.

Неделю отбродила Ольга по магазинам, и глаза бы уже ни на что не смотрели, как в воздухе так сильно запахло весной, будто она над городом свой победный, праздничный салют отсалютовала — враз стало небо бездонно-синим, а солнышко ласковым, и все скамейки на улицах и в парках оказались занятыми людьми, желающими насладиться приходом весны.

Для своего времяпрепровождения Ольга облюбовала пешеходную дорожку вдоль берега реки, делящей город на две части. И посидеть есть где, и побродить. По магазинам больше не шаталась и в супермаркет заходила теперь, только чтобы к чаю купить чего-нибудь — там все покупки без слов можно сделать. В маленькие магазинчики, в которых булочки вкуснее, и не совалась — в них без разговора никак не обойдешься, а тыкать пальцами в витрину Ольга устала. Все зачеты по немецкому сдавала с первого раза, а в магазине ловко связать два предложения одно с другим да, главное, понять, что тебе на них ответят, — не могла. Это не турпоездка, где вся группа рядом и много кто на что горазд, да гид с переводчиком в придачу — тут один пальцами шевелишь, а все на тебя смотрят. И не Россия, где иностранцев любят и угождают. Здесь на мычащего иностранца смотрят устало и безнадежно. Враз оробеешь.

Вот она — чужая сторонушка. И слышишь, а все равно, что глухой, и говоришь, а что немой… Чем не великолепные условия для начала новой жизни с чистого листа?

И случай как раз подвернулся подтвердить это. Совсем пустяшный.

Ветреный был день. Ветер не холодный, но неуемный, противный. Как задул с ночи, так весь день, не утихая и не крепчая, на одной ноте сифонил. А по узким улицам несся с ехидцей, порывами — то в спину толкнет, то в грудь, заставляя тех, кто послабее, детей да старушек, семенить резвее. И Ольгу утомил путающимся в ногах пальто, усталостью постоянно прищуренных от ветра глаз.

Оттопала она уже по ветру дневное время, на квартиру прилично было возвращаться. И полезла Ольга в карман за бумажником, глянуть, что там осталось. От нечего делать полезла. И в магазине бы глянула. Да и без взгляда помнила, что пятьдесят новеньких марок там у нее, одной бумажкой. Но от полного безделья вынула бумажник, чтобы заглянуть внутрь. На ходу все делала и бойчее пошла, к какому-никакому, а все к делу время подошло. И вспомнив, что в последний раз из-за защелок и молний в кошельке она замешкалась перед кассой, решила немецкую бумажку в карман переложить, чтобы никого более не задержать и без промедления расплатиться. Вынула ее. А как раз подоспевший очередной порыв ветра бумажку из рук рванул, крутанул в воздухе и тут же наземь швырнул. Метрах в пяти за забором, аккуратно отделяющим тротуар от частного дворика. И легла пятидесятка, прикрытая от ветра домом, так на виду, так заметно, немного вздрагивая, будто дразня приподнятым над землей краем, которого ветер едва-едва касался.

Ольга проследила взглядом валютный кульбит и, увидев, что деньги лежат надежно и не собираются лететь дальше, подошла к калитке, при взгляде на которую сразу поняла, что она на кодовом замке. Немного подумала и решила нажать кнопку звонка, чтобы вышел кто-нибудь, ведь иншульдигун-то — извините — она могла хорошо сказать, а денюжка лежит вся на виду, и бумажник, из которого она выпорхнула, в ее руках. Чего тут непонятного? Чего переводить? Любой немец поймет ситуацию с первого взгляда.

Но на звонки Ольгины никто не вышел. Стояла, размышляла. Заборчик-то плевый, европейский, из алюминиевой толстой сетки, закрепленный сверху таким же уголком, по пояс всего. Перепрыгнуть — раз плюнуть. Но если объяснить толком ничего не можешь, так сделать это боязно. Никак нельзя, чтобы ее фамилия в полицейские сводки, даже самые игрушечные, попала. Ведь если получит Ольга визу в другую страну, то ей нужна будет справка как раз из полиции, что она нигде и никогда ничего в этой стране не нарушала, а значит, и через заборы не перелезала…

И осталась стоять Ольга рядом с калиткой. И заоглядывалась по сторонам, держа слишком напоказ в руках бумажник как главный аргумент в разъяснении приключившейся с нею ситуации.

Что все понятно без слов, Ольге подтвердила группа подростков, что прошла через пару минут мимо. Мальчишки засмеялись, на ходу рекомендуя Ольге втягивать в себя воздух, чтобы притянуть марки, а девушки, более взрослые на вид, чем пацаны, и не поглядели в ее сторону, о своем деловито шептались. Следом за ними прошли трое молодых мужчин, которых Ольга, по своей привычке незамужней и молодой, застеснялась, поправляя волосы, давно взлохмаченные ветром. И один из трех вдруг, открывая при этом рот нараспашку, громко захохотал, поглядывая на Ольгу странно торжествующим взглядом. И пошел, что-то пересказывая про нее своим попутчикам, которые мазнули по ней глазами, до обидного не выражающими ни участия, ни интереса.

Задержалась Ольга возле своей пятидесятки и уйти, не дождавшись конца, уже не могла.

Неторопливо прошла, заставив Ольгу посторониться на пустом тротуаре, женщина с сумками, своим видом напомнив ей учительницу начальных классов в ее школе, только с непроницаемым лицом. А за ней, почти вприпрыжку, мужичонка лет пятидесяти. В клетчатой зеленой куртке и в такой же кепке. Настоящий бюргер, только худой. Этот, скользнув по Ольге взглядом и тут же заметив пятидесятку, что-то буркнув, свернул к забору, нагнулся и стал там что-то отыскивать.

Ольга, воодушевившись, как могла по-европейски, всеми зубами, ему заулыбалась, заворковав:

— Данке, данке[36]…

И руками еще себе помогала, как ей казалось, умоляюще и благодарно одновременно.

Немец завернул за угол и быстренько вернулся с довольно длинной палкой в руке. Перегнувшись через забор, который ему и до пояса не доставал, он концом палки прижал деньги к земле, да так ловко, что приподнятый дрожащий край сложился на ней пополам. Подтянул бумажку к забору, а нагнуться ему через забор, при его худобе и росте, ничего не стоило.

Ольга еще чаще залепетала:

— Данке, данке, о-о-о…

Немец разогнулся, держа бумажку в руках.

Поменяв выражение своего лица из дежурного на несомненно благодарное, Ольга всем туловищем подалась ему навстречу, к месту припомнив из немецкого:

— Вы так добры…

Однако бюргер и не глянул на нее. И не избегал вовсе смотреть, а будто никого рядом и не было. Положил Ольгины марки в карман своей клетчатой куртки и пошел, как ни в чем не бывало, не прибавляя и не замедляя шага, оставив позади себя Ольгу с выражением полного недоумения на лице и с пустым бумажником в руках.

И Германия на вид свой сразу поблекла.

Да и не собиралась Ольга в ней жить оставаться.

…Три недели после Бонна прослонялась Ольга по немецким дорогам, прежде чем пришла оттуда долгожданная краснокожая паспортина с вклеенной в нее оранжевой с кенгуру и страусом эму визой Австралии. Гостевой. На шесть месяцев.

Как-то в гостях Ольга услышала от ловкого на язык журналиста о правиле сумасшедшего. Солирующий за столом журналист заявил, что, мол, рисковать нужно без оглядки, только тогда будет успех. А если начнешь прикидывать и примеривать последствия и опасности — цели не достигнешь. И пример привел. По доске, крепкой и надежной, но проложенной между крыш двух высотных домов, кто пройдет — сумасшедший или нормальный? Нормальный будет точно знать, что с ним станет, если он оступится, и что с ним будет, если голова от высоты закружится… А сумасшедший пойдет по доске, не умея отягощать свой помутненный разум такими раздумьями, и достигнет противоположной крыши…

И хотя сумасшедшие в этой жизни падают не только с доски, перекинутой между крышами, по их правилу, выведенному журналистом, получилось и у Ольги.