Они курили в тамбуре — бабушка и внучка. Даже в тамбуре Акума придавала всему свои черты: теперь это был античный тамбур.

— Кстати, — сказала Аня-маленькая, — что это был за таинственный вечер, когда ты меня не взяла?

Анна сразу поняла, о чём речь: обычно она старалась с Аней не разлучаться.

— Это была встреча с одной эпигонкой, — сказала она. — С одной, писавшей под меня талантливее других.

— И как?

— Она мне не понравилась, — сказала Акума с той интонацией, с какой говорила про шведского журналиста: и вот, пока мы здесь умирали, они там сорок лет стирали и гладили эту рубашку… — Но что самое забавное — я ей не понравилась тоже.

— Что же тут забавного? — спросила Аня с лёгким раздражением. Она начала уставать от этих загадок.

— В общем, ничего, — сказала Акума. — Совершенно ничего.

Памятника в этой стране ей долго не ставили, даже такого, который разрешила она сама. Но есть смутное чувство, что истинный памятник ей, развивающий царскосельскую традицию, стоит в Москве, неподалёку от квартиры Ардовых на Ордынке, где она часто гостила. Это скульптура «Купальщица», она же «Ныряльщица», она же «Плывунья», как вне всяких норм русского литературного языка названа она в публикации «Вечерней Москвы» от 14 июня 1936 года. Там сообщается об установке в Нескучном саду, на Пушкинской набережной, переименованной к столетию дуэли, фонтана работы Ромуальда Иодко, впоследствии разгромленного за формализм и низкопоклонство, то есть за имя и фамилию, но уцелевшего. Установка фонтана приурочена к торжествам 1937 года и на первый взгляд не имеет никакого отношения к Ахматовой. Статуя, весьма заметная в упоминаемом нами ряду русалок, изображает девушку в купальной шапочке; лицо её, трагически напряжённое, имеет некое сходство как с царскосельской плакальщицей, так и с копенгагенской страдалицей. Она стоит в позе, естественной для прыжка в воду, и кажется, вот-вот прыгнет — прямиком на гранитные ступеньки, ведущие к воде; здесь она и сломит свою небольшую прилизанную голову. Вдоль ступенек стояли раньше так называемые «мальчики с карпами» — юные рыбаки, действительно держащие рыбок; из рыбок первоначально тоже били небольшие фонтаны, но скоро проржавели и пришли в негодность. Более или менее следили только за «Плывуньей», с которой хулиганы времён моего детства любили фотографироваться. Дело в том, что она стоит, оттопырив зад, так что так и тянет запечатлеться рядом с ней в позе пинка, чтобы она уже решилась наконец нырнуть в родную стихию. Ахматова, как известно, превосходно плавала — истинная принцесса Атлантиды, и хотя она завещала не ставить памятника у моря, с которым «разорвана связь», всё же ужасно тянет назвать этот памятник «Я была тогда с моим народом». Хочется, чтобы она уже решилась наконец. Честное слово, всем от этого было бы лучше.