Мы шли на северо-запад еще сутки, питаясь тем, что удавалось раздобыть по пути. Трофейная карта стала нашей надеждой. Она уже почти была протерта до дыр моими пальцами.

Рекс, окончательно оправившийся от ушиба, теперь работал в режиме сканера. Его мысленные доклады были лаконичны и точны: «Пахнет дымом. Человеческим. Далеко». Или: «Слышу топот. Не люди. Лось».

На исходе дня, когда мы уже начали сверять каждый шаг с картой, Рекс прислал тревожный сигнал.

«Хозяин! Чужой! Один. Пахнет кровью и… горелым. Но пока живой. Лежит».

Я поднял руку, останавливая своих.

— Стой. Рекс нашел кого-то. Надо бы глянуть.

Баба Нюра тут же прижала Катю к себе, ее глаза снова округлились.

— А надо ли? Вдруг снова немцы, — забеспокоилась она.

— Ждите здесь, — коротко велел я, не вдаваясь в лишние объяснения.

Я последовал в направлении, указанным псом, и через сотню метров, в густом ельнике, увидел человека. Не в немецкой форме, а в кожаной куртке и сапогах. Рядом, белея в траве, лежал купол парашюта, а стропы его безнадежно запутались в ветвях ели. Летчик. Сбитый.

Его лицо было бледным от боли, похоже, он крепко вывихнул левую руку при приземлении, возможно что-то еще. Он был в сознании, но взгляд был туманным от боли.

Увидев меня, он инстинктивно потянулся правой рукой к кобуре на поясе. Я резко отпрянул за дерево.

— Не стреляй, свои! — сипло крикнул я. — Мы свои!

Летчик замер, всматриваясь в меня, в мою потрепанную гражданскую одежду и винтовку за плечом.

— Кто… ты? — его голос был хриплым, без сил.

— Беженец. Из Загорья, — я осторожно вышел из укрытия. — Ты советский летчик?

Он слабо кивнул:

— Старший лейтенант Кожухов. Сбит… утром… — он сглотнул. — Воды…

Я дал ему попить из фляги. Пока он пил, в голове строился план.

— Где твой аэродром? Далеко?

Кожухов покачал головой, гримаса боли исказила его лицо.

— Не дойти… Нам не дойти… везде эти поганые черти. Когда летел видел: они и тут аэродром подскока начали обустраивать… километрах в пяти примерно отсюда… Там раньше наш был, вот они и используют. Полоса-то целая осталась. И самолетик ихний, «Шторьх», кажется, там видел. На краю полосы стоит. Связной такой, на длинных ногах.

«Полевой аэродром. „Шторьх“… Связной самолет… Садится на любом пятачке…»

Я перевел взгляд с лица летчика на его руку. А сможет ли?

— Бабушка! Катя! Ко мне, — тихо крикнул я, не отрывая взгляда от Кожухова. — Не шумите.

Пока они подходили, я начал оказывать помощь пострадавшему. Срезал несколько упругих веток с молодой березы, из вещмешка достал гимнастерку и ремень, снятые с одного из диверсантов. Стал нарезать из гимнастерки полосы, отбрасывая те части, что были в крови.

— Твоя рука, — сказал я летчику, опускаясь рядом. — Ее нужно зафиксировать. Будет неприятно, надо потерпеть.

Он кивнул, стиснув зубы. Его взгляд стал собраннее, в глазах появился интерес: кто этот странный пацан, который говорит и действует как опытный фельдшер?

Я работал быстро, почти на автомате. Память Михаила Суворова, забитая сотнями прочитанных книг и статей по выживанию, выдавала нужную информацию. Две лозы в качестве шины, плотно прижатые к руке выше и ниже локтя. Крепкие полосы ткани защитного цвета, фиксировали всю эту немудреную конструкцию. Я затягивал узлы, пока Кожухов не застонал, впиваясь пальцами здоровой руки в мох.

— Держись, старлей, — пробормотал я. — Сейчас самое страшное закончится. Повезло, что не сломал, а так, возможно, через пару недель и будет как новая. Будешь еще этой рукой девок обнимать!

Он улыбнулся сквозь боль:

— Откуда ты… это знаешь? — выдавил летчик. — Я будто в нашей санчасти побывал.

Я пожал плечами и ушел от ответа, завязывая последний узел. Шина была кривовата, но надежна. Рука была обездвижена, что предотвращало дальнейшие повреждения и немного снижало боль.

Кожухов попытался пошевелить пальцами здоровой руки и кивнул.

— Спасибо, пацан… — его голос все еще был хриплым, но в нем появилась твердость. — Да знаю, не первый раз такое… А откуда все-таки умение? В лесу санитаров не готовят.

Я почувствовал, как под взглядом летчика и бабы Нюры мне становится не по себе. Слишком много вопросов.

— В Загорье фельдшер старенький был, — соврал я, вытирая руки о мох. — Вечно заставлял бинты крутить да шины накладывать. Говорил, в жизни все пригодится. Вот и пригодилось.

Кожухов что-то промычал в ответ, но больше не стал допытываться.

Баба Нюра, подойдя, молча достала из узла лоскут ткани.

— Вот, — пояснила она. — Чистый.

Я кивнул с благодарностью. Пока она аккуратно обтирала им ссадины на лице летчика, я изложил им план.

Я видел, как бабушка Нюра сжимает в своей руке маленькую ладонь Кати. Девочка смотрела на меня, в глазах читался вопрос: «Мы спасемся?». Вспомнилось лицо моей дочери Софии: «Та же надежда, та же беззащитность. Здесь, в этом времени, у меня есть шанс все исправить. Не для себя, а для бабы Нюры и Кати.»

— Мы не идем к мельнице, — сказал я, и в голосе прозвучала сталь, которой раньше не было. — Мы пойдем на тот аэродром.

Все замолчали, даже Рекс, сидевший рядом, насторожил уши.

— Ты спятил, пацан! — первым нарушил молчание Кожухов. — У меня рука… Да и на аэродроме немцы! Штурмовать, что ли, собрался?

— Обойдемся без этого, — сказал я и повернулся к летчику. — Ты сказал, что видел там «Шторьх». Он же может сесть на пятачке. А взлететь?

Кожухов смерил меня долгим, изучающим взглядом.

— Взлететь? С грунта? С одной рукой? — он горько усмехнулся, но затем задумался, и в его взгляде мелькнуло что-то знакомое, профессиональное. — «Шторьх»… Да, машина послушная. Простая. Почти как наш У-2, только с мотором покрепче. На таких тоже учились, характеристики изучали… Летал раза три…

Он замолчал, снова взвешивая реальность замысла. И сказал твердо:

— Теоретически, если он заправлен и исправен, я могу. С трудом, рискуя, но могу попробовать. Правой рукой на штурвале, ногами на педалях… Рычаги управления мотором и шагом винта тоже справа. Левую руку просто прижму к животу и буду терпеть. Но это если мы до него доберемся, а в это, пацан, я не верю!

Кожухов молча смотрел на меня, на Рекса, на испуганные лица бабы Нюры и Кати. Он видел: этот шаг — последняя надежда.

— Ладно… — выдохнул он наконец. — Черт с вами. Умирать, так с музыкой. Попробуем твой фокус.

— Фокус, говоришь… — вдруг вступила баба Нюра, — А, по-моему, вы больно непростое дело измыслили. Раз уж на погибель собрались, так хоть без дури. Ты, летчик, руку береги, а ты, Егорка, зря не рискуй. У нас дите малое, не забывай!

— Хорошо, бабушка, хорошо. Не переживай.

Он попытался подняться, и я помог ему.

— Как звать-то тебя, а?

— Егор.

— А я Сергей.

— Вот и познакомились.

— Ну, Егор, гляди у меня… — он хрипло усмехнулся, и в этой усмешке была горечь и надежда одновременно. — Со взлетом, может, и справлюсь, а вот на посадке одной рукой будет тяжко…

Мы двинулись. Теперь наш маленький отряд состоял из четырех человек и одной собаки. Я и Рекс шли впереди. Кожухов брел следом, ковыляя и хмурясь от боли. Видать, у него еще и легкое сотрясение. Баба Нюра с Катей замыкали шествие.

Шли мы медленно, со всеми предосторожностями. Рекс работал за троих. Он не просто сканировал местность, а предугадывал опасность заранее. Его мысленные доклады стали короче, но емче: «Пахнет табаком. За холмом» или «Слышу лошадей. Далеко, но ближе, чем вчера».

Без него мы бы двадцать раз наткнулись на патруль или угодили в засаду. Он стал нашими ушами, нашим носом. И в эти минуты я понимал, что моя связь с собакой помогла нам выжить в эти дни. Не будь ее, даже не знаю, как могло все обернуться.

В первый день мы прошли, наверное, всего пару километров. Часто прячась в кустах и пропуская патрули фрицев. В одну из таких вынужденных остановок, пока баба Нюра отпаивала Катю водой, я наклонился к Кожухову.

— Старлей, слушай, — тихо сказал я ему на ухо. — В тыл полетишь только ты, баба Нюра и Катя.

Он резко повернулся ко мне, глаза сузились.

— То есть как это? А ты?

— Мы с Рексом остаемся. Нас вчетвером, да еще и с собакой самолет скорее всего не поднимет, да и у меня здесь есть долги к фашистам, — я не стал смотреть на него, мой взгляд был направлен куда-то вглубь леса. — Выберись к своим, доставь их в безопасное место. А мы с Рексом… свою войну здесь продолжим.

Кожухов несколько секунд молча смотрел на меня, потом кивнул. Коротко, по-военному, все поняв, спорить со мной не стал.

На следующее утро мы снова тронулись в путь, опять очень осторожно. Когда солнце уже клонилось к закату, Рекс прислал новый сигнал: «Хозяин! Слышу гул. Как у большой пчелы. И запах… керосин».

Кажется, достигли цели.

Мы подползли к опушке. Впереди было пространство, расчищенное от деревьев — то, что мы искали. Полевой аэродром. Небольшая грунтовая полоса, летное поле, несколько рассредоточенных палаток и пара ангаров, сколоченных из свежих досок. И два самолета. Вдалеке угловатый транспортный «Юнкерс», ближе, с длинными стойками шасси и огромными закрылками, похожий на гигантскую стрекозу, — «Шторьх».

— Стоит на отшибе, — прошептал я. — Видно, на дневное ТО готовили. Или заправку делали. И сами подогнали к нам.

— Бабушка, Катя, останетесь здесь, — приказал я, указывая на густой кустарник под большой елью. — Ложитесь — и тихо. Что бы ни услышали — не шуметь. Рекс, ты пока с ними, охраняй.

Пес нехотя уткнулся мне в ногу, но подчинился, укладываясь рядом с Катей.

— А мы когда пойдем? — хрипло спросил Кожухов.

— Да прям сейчас, как раз темнеет, будем брать ваш будущий самолет.

Сумерки сгущались. Где-то на другом конце аэродрома завелся мотор, на мгновение разрезав тишину, и так же внезапно заглох. Видимо с «Юнкерсом» какие-то работы проводят.

Пора было действовать. Я забросил трехлинейку за спину.

— Старлей, — тихо сказал я Кожухову. — Помни, главное тебе — оторваться от земли. И сразу на восток, не поднимаясь, на бреющем полете.

— Геройствовать одной рукой? — он хрипло усмехнулся. — Обойдемся без подвигов, пацан. Только бы этот «аист» завелся…

— Заведется.

— Хорошо бы! — вздохнул летун.

Мы поползли, оставив укрытие. Какие-то колючки цеплялись за одежду, влажная земля проступала холодком через ткань брюк. Винтовка ерзала по спине. Я двигался первым, Кожухов — следом, дыша мне в затылок тяжело и прерывисто. Каждый метр давался с трудом.

«Шторьх» стоял метрах в пятидесяти, на самом краю летного поля, в стороне от палаток. Наш путь лежал через редкий кустарник и высокую, по пояс, траву.

Вдруг Рекс послал срочный сигнал.

«Хозяин! Осторожно. Один пошел. Сюда.»

Я замер, вжавшись в землю. Кожухов тоже.

Часовой, молодой парень в каске, неспешно шел вдоль опушки, постукивая прикладом винтовки по сапогу и что-то насвистывая. Он прошел так близко, что я различал пряжку на его ремне. Он вполне мог нас заметить. Даже должен был…

Но его взгляд скользнул по примятой нами траве без интереса. Он повернул и так же неспешно пошел обратно. Мы лежали, не дыша, еще долго после того, как он скрылся из виду.

«Ушел», — мысленно подтвердил Рекс.

Я с облегчением выдохнул, и мы снова поползли. Рубаха прилипла к спине, в голове шумело.

Но вот и он. Длинные стойки шасси, остекленная кабина, блестящий темно-зеленый борт с черными крестами. Мы приникли к земле в нескольких шагах от него.

— Сейчас, — прошептал я Кожухову. — Ты в кабину. Я сзади, отцеплю колодки, если они есть.

Он кивнул, и мы рванули к самолету, пригнувшись. Кожухов, тяжело дыша, хватаясь одной здоровой рукой, стал карабкаться в кабину. Я поддерживал и подталкивал нашего пилота.

Есть! Он забрался в кабину.

Я обежал машину сзади. Как я и думал, нашел колодки и отшвырнул их прочь.

И в этот момент из-за угла ближайшего ангара вышел техник в замасленном комбинезоне. Он что-то весело насвистывал и шел прямо к «Шторьху», неся в руках монтажный ломик.

Время замедлилось, и наши глаза встретились. Мы смотрели друг на друга в наступающих сумерках, застигнутые врасплох. Его глаза округлились от изумления, губы разомкнулись, чтобы крикнуть.

Я уже было подумал, что это полный провал. Если этот фриц вздумает поднять шум, то я просто физически не успею посадить бабушку с Катей в самолет.

И тут из темноты вырвалась тень. Рекс! Он не лаял, а беззвучно прыгнул и вцепился технику в руку, держащую монтировку. Фриц взревел от неожиданности и боли, инструмент полетел на землю. Рекс, не разжимая хватки, рванул немца в сторону, не давая крику набрать силу.

Этого было достаточно.

Я был уже рядом и, мгновенно сорвав с себя винтовку, нанес удар прикладом в голову. Техник осел на землю без звука.

Я огляделся по сторонам. Тихо. Слава Богу.

Нагнувшись, чтобы оттащить тело в тень, я заметил туго набитый кожаный мешочек, вывалившийся из кармана комбинезона. Не думая, по привычке, сунул его за пазуху. Мысли работали с бешеной скоростью. План был чистой импровизацией, и я отлично знал, чем может кончиться эта ночь, если мы оплошаем.

— Готовься ко взлету, я за бабушкой и Катей, — прошипел Кожухову, который, ворочая вывихнутую руку, постанывая сквозь зубы, пытался устроиться в кресле пилота.

Рванув обратно к кустам, на ходу я вытащил мешочек. Золотые червонцы… Царские… Десятка два. И пара женских колец.

Мародер, тварь! Хрен теперь тебе, законное наше.

В разгар войны это было не сокровище, а пару лет жизни в тылу.

Достав из вещмешка обрывок бумаги и карандаш, я стал царапать каракули, прижимая листок к стволу дерева:

«Бабушка. В кармане Катиного тулупа, деньги для вас. Перепрячь. Доберитесь до Казани. Идите на главпочтамт. Спрашивайте письма „до востребования“ на имя Анны Крыловой. Оставляйте там записки. Я найду. Целую. Егор».

Я влетел в кусты, где прятались свои.

— Бежим, — перебил я, хватая Катю на руки и таща бабушку за рукав. — В самолет. Быстро!

Мы метнулись к «Шторьху». Я подсадил Катю в кабину, потом помог забраться бабе Нюре. В последний момент сунул ей в руку смятый листок вместе с рублями, что она передала мне еще в избе в тот памятный день, 15 августа.

— Спрячь. Не читай, пока не взлетите! Все там, — крикнул я, и захлопнул дверцу.

Я отскочил назад и дал отмашку Кожухову. Тот, белый как мел, одной правой рукой лихорадочно щупал тумблеры.

— Магнето… контакты… вот! — пробормотал он себе под нос. — Стартер!

Он дернул рычаг, раздался скрежещущий звук, винт медленно провернулся раз, другой… и мотор с рыком ожил, затряс всю хлипкую конструкцию. Я увидел, как из палаток начинают выскакивать люди.

— Пошли! — прокричал сквозь рев мотора Кожухов, держа штурвал.

«Шторьх», подпрыгивая на кочках, покатился по грунтовке. Я видел, как в крошечном окошке мелькнуло бледное, испуганное лицо бабы Нюры.

«Рекс, отходим!»

И мы бросились с псом обратно в лес.

Немцы опомнились, когда самолет был уже на середине полосы. Сзади засвистели пули, но было уже поздно. Кожухов тянул штурвал на себя. Длинные ноги «Шторьха» оторвались от земли. Он летел низко, опасно низко над самыми верхушками сосен, унося в небо на востоке двух моих бабушек, одну из прошлого и одну из настоящего.

Рекс тихо ткнулся мне в ладонь мокрым носом.

«Хозяин, они улетели. А мы?»

— А мы, дружище, только начинаем, — ответил я Рексу.

Провел ладонью по его теплой голове, глядя в чистое небо. Шума самолетного мотора уже не было слышно, стрельба на аэродроме тоже стихла.

Теперь, надеюсь, они в безопасности. Две моих бабушки… те, ради кого я затеял эту рисковую выходку с самолетом. Теперь ничто не держит меня. Нужно поскорее отыскать отряд «Ястреб» и раскрыть предателя, пока не стало слишком поздно.