Лингард на своей машине спешно уехал, видимо, тоже отправился с победными реляциями в Берлин. Нас до школы он приказал доставить какому-то лейтенанту из охраны. Мы ехали домой в маленьком, стареньком «Опеле». Втроем мы едва помещались на заднем сиденье автомобиля, в котором к тому же сильно трясло. Это тебе не «Хорьх» эсэсмана на качественных немецких рессорах.

Феликс всю дорогу молчал. Не знаю, чем он занимался, пока мы были в башне, но вид у него был совсем неважный. Генрих же постоянно тер виски, словно его мучала сильная головная боль. Я же чувствовал какое-то внутреннее опустошение. Словной мной помыли грязный пол, а потом еще отжали над помойным ведром. Призрак ехал с нами вместе. Собственно, пространства он по понятным причинам в салоне не занимал, но с ним казалось было еще теснее.

— Кто это? — вдруг брезгливо спросил Феликс.

— Ты что, тоже его видишь? — удивленно спросил я.

— Теперь вижу, — сказал Феликс.

Лейтенант, сидевший на переднем сидении, повернулся к нам. Но ничего постороннего в салоне он, конечно, не увидел.

Когда мы уже свернули с трассы в сторону школы, Генрих вдруг снова схватился за виски и начал что-то бормотать бессвязно, причем, разными голосами: «Не сможет, ибо не постигли… Надо проверить…. Проверить в деле. Проверить на крови… Нет уверенности в контроле. Рискованно… Надо послать волчат… Дать волчатам крови… Там и посмотрим»…

— Волчата — это мы? — спросил я, когда приступ у Генриха прошел.

Он не ответил и снова уставился в окно. Лицо его снова приобрело синюшный оттенок.

— Да, это мы — волчата, — вдруг сказал Феликс. — Я тоже вижу. Они говорят про нас. Но они еще ничего не решили.

Когда мы приехали в школу, нас сразу же повели на медосмотр и поместили в изолятор. Всех троих.

Осмотр был тщательный и не очень приятный. Помимо фрау Лотты осматривали нас те самые врачи, что когда-то накачали меня «сывороткой правды». Щупали, заглядывали в глаза, брали кровь. Заставляли дышать в какую-то трубку. В финале осмотра меня поместили в кресло, похожее на зубоврачебное, и напялили на голову проволочный шлем с проводами, ведущими к какой-то машине с лампочками и светящимися экранами. Не знаю, что они там хотели рассмотреть у меня в мозгах, но пару раз током меня тряхнуло весьма прилично. Да в добавок фрау Лотта поставила нам по довольно больнючему уколу в задницу и велела идти в душевую, а потом в изолятор — отдыхать.

Когда мы вошли в комнату, где раньше обитал один Генрих, наши кровати уже стояли там. Поверх одеял лежали аккуратно сложенные полосатые пижамки.

— Похожа на ту, в которой был душитель, — невесело усмехнулся Феликс, примеряя полосатую пижамную куртку.

Шифровка, которую я сочинил перед тем, как заснуть, была полна панических настроений:

«Призрак — Центру. В Бернау под Берлином Аненербе проводит секретные опыты с целью оживления умерших. Руководит процессом лично В. Зиверс при непосредственном участии ш. б. Лингарда. В опытах используются древние мистические ритуалы. Цель опытов — создание армии бессмертных воинов для Рейха. Источник сообщает, что начальная цель опытов уже достигнута. Мертвые, действительно, оживают. Но остается вопрос с их управляемостью. Призрак».

Я уже не просил у «Центра» распоряжений и советов. Ибо понимал, что бесполезно.

Сон, который мне приснился той ночью в изоляторе, был под стать «отправленной шифровке». И был страшен прежде всего своей детальностью. Не знаю, призрак Борх навеял мне его, или само приснилось под впечатлением увиденного за день, но хорошего в нем было мало. Живые мертвецы в черной парадной форме и блестящих стальных шлемах с нарисованными двойными молниями шли в атаку, совершенно не обращая внимания на разрывы снарядов, на пули и осколки, пробивавшие их тела. В их руках не было винтовок или автоматов, лишь короткие железные жезлы. Из жезлов вылетали огненные шары и с воем, рассыпая искры, уносились в сторону линии обороны противника. Сон был очень реален, словно сам я был на том поле рядом с атакующими. Рядом со мной разорвалась мина, и острый осколок срезал голову шедшему чуть впереди офицеру с унтерскими кубиками в петлицах. Тело унтера словно не заметило потери и продолжило наступать без головы. А сама голова валялась на земле и щерилась, глядя мне прямо в глаза…

Тут я проснулся от крика. К счастью, крик был не мой. Это Феликс заорал. Неужели ему приснилось то же самое? Да и Генрих спал не спокойно, тихо постанывал. Около него я заметил знакомую тень.

Я прикрикнул на призрака, тот послушно растворился в сумраке. И сразу стоны Генриха прекратились. Но мне от этого полегчало мало. Продолжился мой сон яркой картиной разоренного войной города. Улицы были завалены мертвыми телами. Вернее — не совсем мертвыми. Они вдруг разом стали шевелиться, извиваться в судорогах и подниматься на ноги. И все шли к зданию с высокой крышей в центе города. Кажется, это была ратуша. На вершине крыши была фигура с посохом в руке. И как я ни старался, лица стоящего на крыше я рассмотреть не смог…

Пребывание в изоляторе, оказывается, не такая уж и скучная вещь, если есть соседи. Тем более, изолятор включает в себя несколько приятных сюрпризов, как-то: отсутствие необходимости вскакивать по команде «Подъем» и бежать на зарядку в любую погоду. И еще завтрак приносят почти в постель. То есть, ставят на тумбочку перед кроватью. И двойная порция масла, как больному! На уроки опять же идти не надо, и на персональные занятия тоже.

Впрочем, что касается занятий, то за Феликсом очень скоро пришли. Опять тот фельдфебель с петлицами связиста. Велел переодеться и идти за ним.

— Как думаешь, куда его повели и зачем? — спросил Генрих.

— Меня больше интересует, зачем Лингард взял его с собой к башне в Бернау? — ответил я. — В башню он не входил, послание не относил, все сделали мы. Просто Лингард решил прокатить парня?

— Нет, — мотнул головой Генрих. — Ты еще не понял. Все дело в энергии.

— А что значит, в энергии?

— Они не зря держат нас здесь всех вместе. Мы заряжаемся друг от друга, даже когда ссоримся. Вернее, когда ссоримся — заряжаемся даже больше. А Лингард заряжается от Феликса, как батарейка фонарика от большой батареи — аккумулятора. Хотя одной энергии мало. Нужна еще сила. Ты почувствовал, какая сила исходила от Пфайфера там, в башне?

Я кивнул. Силу, исходившую от башни, я почувствовал.

— Сила даже сильнее, чем из Чертовой рощи.

По-русски фраза прозвучала бы совершенно по-идиотски. А по-немецки нормально прошло.

Я кивнул, посмотрел на Генриха и решил, что пришло время задать главный вопрос.

— Скажи, а что был в том послании? — спросил я.

— Ты о чем?

— Ну, что было в той грамоте, что ты передал покойному Пфайферу?

— Ты же знаешь, Пауль, что я не силен в рунах. С рунами — это к Юргену.

Не знаю, случайно так получилось, или дар Генриха по предвиденью сработал, но в коридоре раздался какой-то шум, смех, и в палату вошли Юрген с Лотаром. Оба с портфелями в руках и почему-то чрезвычайно веселые. Лотар, как флагом размахивал каким-то сложенным листком с печатью.

Лотар крепко пожал мне руку и затараторил, что они с Юргеном сделали большое дело.

— Когда вас забрали… Лингард забрал… Доктор Вебер велел нам убрать пепел, закопать… А по поводу остального посоветовал написать в территориальный штаб гитлерюгенд. Ну, якобы про стрельбу из лука. Мы написали, приложили фотку, на которой в мишени целимся, и доктор Вебер сам отвез в территориальный штаб в Потсдаме. Там обрадовались и сразу переслали это письмо в центральный штаб. Ну, типа, территориальное отделение юго-запада Берлина предлагает устроить городские соревнования гитлерюгенда по стрельбе из лука. Инициатива такая. С низов. Там тоже за идею сразу уцепились, и сразу ответили, что это дело там одобряют наряду с метанием копья. Что эти виды спорта приветствуются как традиционные для германской нации. И что метание топоров и ножей в мишень тоже способствует развитию боевых полезных навыков немецкой молодежи. Как и игра в разведчиков. В общем, теперь будем готовиться к соревнованиям.

— Так что Лингард может умыться со своим запретом! — добавил Юрген. — Завтра новые луки себе нарежем. Устроим соревнования на законных основаниях!

— А вы написали в штаб, что соревнования собираетесь устраивать полуголые, раскрашенные и в перьях? — спросил я с усмешкой.

— А вот это не важно, в чем именно стрелять, — ответил Юрген. — Главное — в цель попадать. И соблюдать правила безопасности, чтобы глаза друг другу стрелами не выбить. Об этом нас предупредили особо. А в чем участники соревнований будут одеты — это не важно. Кстати, Генрих, ты уже показал ребятам свой альбом? Так покажи.

Альбом? У Генриха есть какой-то альбом?

Генрих достал из тумбочки альбом. На обложке был цветной рисунок: паровоз и индейцы. Индейцы на горячих мустангах догоняли паровоз и на всем скаку пытались набросить арканы на его дымящуюся трубу.

— Погоди, откуда это? — удивился я. — Кто это нарисовал?

— Я и нарисовал, — скромно признался Генрих.

— Да ладно. И все остальное — тоже ты? — спросил я, перелистывая страницы с рисунками. На рисунках индейцы охотились, воевали, выкуривали трубку мира.

— Да, я.

Я посмотрел на юного художника с уважением. Я так рисовать не умею. Да еще гуашью. Да, в тумбочке Генриха я заметил довольно приличный набор красок. Интересно, откуда такая роскошь? Кто подарил?

— Слушай, а откуда все это… Сюжеты. Ты сам придумал? — продолжал восхищаться я.

— Вот эти, с паровозом — из кино. «Железный конь» называется — тоже про индейцев, — сказал Генрих. — Остальное — из книг.

Особо мне понравилась картинка, на которой индеец в перьях пожимает руку бледнолицему ковбою.

— Это тоже из книги? — спросил я.

Генрих снова открыл тумбочку, достал книгу, протянул мне. Я прочитал на обложке «Белый вождь». Майн Рид.

— Возьми, почитай. Отличная книга…

— Слушай, а откуда это здесь? — вдруг спросил Юрген.

Мы все повернулись к нему, он указывал на последнюю страничку в альбоме, на которой не было индейцев, вместо них были нарисованы какие-то знаки. Руны.

— Такие руны появились на пергаменте, — сказал Генрих. — Я их запомнил. Только не смог перевести.

— Погоди, погоди, — сказал Юрген, забрался в свой портфель и достал какую-то книжку. Оказалось — специальный учебник по истории древних германцев. На обложке стояла печать «Общество Туле». Генрих нашел нужную страницу с рунами, напечатанными в столбиках, стал сравнивать с рунами, с начертанными в альбоме. Потом взял карандаш, подумал и сам начертил несколько рун в одну строчку.

— Если я все понял правильно… и если это знак переводится как «дар», «подарок», а не «дань»… То это можно перевести как… «Принеси щедрый подарок, докажи, что король сам. Покажись. Поймай птицу. И дар предков получишь без боязни». Как-то так.

— Понятного мало. Хотя — логично, — сказал Лотар. — Хочешь чего-то приятное получить, то сначала сам дай. Только при чем здесь птица?

А разве не дали уже? — подумал я. Трупешник относительно свежий предоставили, приговоренного к смертной казни убийцу выдали. А тот лейтенант СС, как я понял, и вовсе добровольцем к духам вызвался. Но вот откуда птица — действительно непонятно.

— Но это — ответ на послание. А что было в самом послании? И кому оно адресовано? — спросил Юрген.

Я хотел было сказать: «Много будешь знать — скоро состаришься», но успел сообразить, что без Юргена и сам не узнаю, а о чем, собственно, Зиверс просил у духа, заключенного в башне.

Генрих взял у Юргена карандаш, подумал и вдруг начал быстро рисовать руны, размещая их по кругу вокруг свастики, почти так же, как было в свитке.

Ну и память у парня, — мысленно восхитился я. А Юрген посмотрел на нарисованное, снова открыл свой учебник и начал что-то бубнить. Видимо, пытался переводить. Наконец сказал:

— Ну, не гарантирую абсолютной точности, но в общих чертах, ясно. В этом послании король Птицелов просит предков ариев помощи в грядущей войне. Дать силы, оружие и умение этим оружием пользоваться.

— Птицелов? — удивились мы чуть ли не в унисон.

— Ну да, король Генрих Птицелов, — подтвердил Юрген, — это его руна. Точнее — картуш. То есть — Гимлер.

— Гимлер? — опять переспросили мы почти хором.

— Ну да. Именно Гимлер. Он считает себя реинкарнацией короля Генриха Птицелова.

В словах Юргена я услышал какой-то сарказм.

— Я думал, это послание от самого фюрера, — тихо сказал Генрих.

— Нет, фюрер пока скептически относится ко всей этой задумке. Он — убежденный мистик, но больше верит в силу железа и огня, а не в каких-то духов, — уверенно сказал Юрген. — А вот Гимлер… Если он покажет фюреру армию послушных духов в телах павших воинов, тогда…

— Погоди, а что тогда значит ответ Пфайфера? Ведь руны на обратной стороне грамоты — его ответ? — спросил я.

— Да, конечно. А ты разве сам не понял? Дух великого воина не желает быть рабом, и даже вассалом — исполнителем чьей-то воли. Пусть даже и того, кто считает себя воплощением древнего короля. Если король Птицелов — докажи свою силу! Великий воин готов воевать, сражаться под властью сильного короля, но хочет иметь от этого свою долю — власть и богатство. Не раб, не вассал, но союзник, соображаешь? А вот это совершенно не входит в планы верхушки СС. Впрочем, это я так понял. Лучше бы показать это доктору Хоффману, он в рунах лучше разбирается…

Ну Юрген, удивил. Я-то думал, он убежденный нацик, а он вон как: «не входит в планы верхушки СС».

В это время в палату заглянула фрау Лотта и попросила гостей на выход. Дала минуту, чтобы попрощаться.

— Кстати, а где ваш сосед? — спросил Лотар, доставая что-то из портфеля. Это был конверт с нарисованным цветком лилии. — Чуть не забыл, тут ему письмецо пришло от дамы сердца с пристрастием к прудовым цветам.

— И все-таки, куда его водят почти каждый день? — спросил Юрген, вставая. — Очень это подозрительно.

И я не сразу понял, что он это про Феликса Шульца.

Вернулся Шульц только к обеду. Грустный какой-то и явно собой недовольный. Но посмотрел рисунки про индейцев из альбома Генриха и повеселел.

— Слушай, Феликс, а чего тебя этот связист все тягает? — спросил я вроде как бы между прочим. — И чего с такой рожей недовольной возвращаешься? Не получается чего-то? Может, могу помочь?

— Нет, не уверен, — качнул головой Феликс. — Тут особый дар нужен. Нет, у вас тоже дар есть. Но несколько иной. И у Генриха тоже.

— Да ты скажи конкретно, что нужно, — пришел мне на подмогу Генрих. — Вон, Пауль и не знал, что может проход во тьме осветить, а у него получилось. Может, он и тебе поможет?

Феликс задумался, потом сказал.

— Ладно, слушайте. Только это — секрет. Я обладаю очень редким и ценным даром. Я умею… видеть в радиоэфире.

— Это как? — спроси ли мы с Генрихом почти одновременно.

— Да так! Я же говорю — редкий дар. Слыша в эфире морзянку, я вдруг начинаю видеть человека, который ее передает. Самого радиста. Это такие видения. Вижу его, сидящего за ключом, вижу, что рядом с ним, кто с ним, что вокруг него. А когда видишь, можно опознать. Благодаря моим видениям обнаружены и обезврежены две английских группы диверсантов с рациями! Я! Я выложил их Лингарду тепленьких, как на тарелочке. Через одну такую рацию гестапо вышло на целую группу предателей и английских шпионов. Еще одна рация работает в Бельгии. Я даже видел дом, в подвале которого она стоит. Смог прочитать название улицы и номер дома.

— Слушай, а откуда такие сложности? — возразил я. — Германия ведь ни с кем не воюет. Фюрер объявил, что впереди у Германии мирная жизнь и процветание. Олимпиада опять же. Зачем какие-то рации, шпионы?

— Ха! Вы ничего не понимаете в политике! — рассмеялся Феликс. — Шпионы будут всегда! А мирная жизнь и процветание возможны только после священной войны. Пауль, тебе бы не помешало перечесть «Майн Кампф» фюрера, там все четко написано.

— Тогда понятно за что штурмбанфюреру крест с листьями, — снова подоспел мне на помощь Генрих. — А тебе — золотой значок. Но почему Лингард сказал в машине, что ты стал лениться?

— Да не ленюсь я, — сморщился Феликс. — Просто теперь они привозят записи радиограмм. А в записи видения не приходят. Когда я с ними на машине ездил, ну такой, с круглой антенной, и слушал морзянку в эфире, то сразу видел радиста. А в записи — нет. Не вижу. Я говорил, а они словно не понимают. Тем более, одна рация здесь совсем рядом работает.

— Как рядом? — не удержался я от восклицания. — Где рядом? С нами рядом?

— Ну не совсем с нами. В пригородах Берлина. На юге, на юг-западе от города. Все время из разных мест. Они на машине. На разных машинах. На сеанс выходят из леса, с проселочных дорог. Один раз я почти увидел лицо радиста на ключе. Старый такой, седой. Это когда меня током…

Феликс не договорил, замолчал.

— Током, — это и есть особые меры, о которых говорил Лингард? — осторожно спросил я, когда понял, что пауза затянулась.

— Да, особые… И это очень больно, — вздохнул Феликс.

— А я вот считаю, что это — несправедливо, — громко сказал Генрих. — Благодаря тебе, твоему дару, вскрыли целую шпионскую сеть! Ты вполне достоин железного креста! А тебе только нашивку и значок.

— Вы ничего не понимаете! — вскочил на ноги Феликс. — Мне не нужны никакие кресты! Мне пожал руку сам фюрер, вы понимаете это⁈ Сам фюрер! Многие взрослые только мечтают об этом, а мне всего четырнадцать лет!

В глазах Шульца появилось такое… В общем, возражать мы с Генрихом и не подумали. Ловко перевели тему опять на индейцев. И порадовали сообщением про обращение Лотара и Юргена в штаб гитлерюгенда. А потом заставили плясать за письмо от Матильды.

— О, Матильда пишет, что меня ждет путешествие, полное приключений, — сказал Феликс, прочитав письмо. — Она гадала на меня, как на трефового короля, и на меня выпало три восьмерки. А это — точно путешествие!

— А что, твоя Матильда гадает? — спросил я.

— Еще как! Она рассказывала, что ее возят даже в Берлин в лучшие салоны! Потому что она умеет даже раскладывать карты таро! И все сбывается!