Я обернулся, с сожалением отметил, что Ангела идет под руку с Феликсом Шульцем. Он ей что-то торопливо говорил, и она улыбалась. Коварная изменщица!

— Мне очень жаль, фрау Эмилия, но увидеть вашего жениха мне помогло одно очень редкое средство, — сказал я. — Без него я вряд ли могу вам…

— Да-да, я знаю, — фрау Эмма достала из сумочки золоченую коробочку. Обычно в таких хранят пудру, но директриса достала из коробочки уже знакомую мне лепешку. — Мы тоже иногда практикуем это восточное средство. Ну что, попробуете? Я хочу знать, где он, что сейчас с ним, о чем он думает… Думает ли он обо мне?

Я кивнул.

— Опять попробуем по брошке?

— Есть еще и это, — она протянула мне шелковый платок с вышитой монограммой «EG».

Мы подошли к беседке на берегу крохотного озерца, я проглотил пилюлю и взял в руку платок.

Это средство было похоже на те, что давал мне доктор Вебер, но и одновременно — совсем другим. Сначала так же изменился мир — стало больше цветов, звуков, пространства. И вид перед глазами изменился. Однако человека с щеголеватыми усиками я не увидел. Я словно сам стал им, пилотом Эриком Грабе. Я сидел в тесной кабине самолета на месте инструктора-наставника и мысленно материл бестолкового курсанта летной школы, который в третий раз заходил на посадку и не мог правильно сбросить скорость. Того и гляди — угробит нас обоих. Что делать? Взять управление на себя и посадить самолет? Или дать недоумку еще шанс? Был бы простой курсант, я так бы и сделал. А еще надавал бы оплеух неумехе. Но нельзя. Это племянник какого-то важного фашиста, близкого к Муссолини. К тому же — граф. Такому особо не надаешь, итальяшки очень обидчивы…

Самолет летел на приличной скорости, очень быстро снижаясь. Я уже мог разобрать внизу под крыльями самолета бесконечные ряды виноградных лоз, уходящие прямо в горы. Внизу — узкая полоса аэродрома в горной долине. И она уже очень близко. Я понял, что и в это раз посадка не получится и взял управление на себя. Потянул штурвал, прибавил газу, «Ме-109» свечкой взмыл в небо.

Самое удивительное, что это я, именно я взял штурвал на себя. Черт! Я никогда не летал. Я вообще высоты боюсь. Но сейчас я уверенно набирал высоту, пребывая в каком-то восторге. Пилот занервничал. Видно, я взял штурвал на себя слишком круто. Как бы не свалиться в штопор. Я поспешно вернул управление телом и сознанием обратно. Эрик Грабе быстро выровнял полет и послал машину на разворот, садиться. Видно, сам офигел от своих действий. На сегодня с него хватит. Сейчас сядет и сразу выпьет большой бокал холодного красного вина. Очень большой бокал! Струйка пота стекла по моей щеке из-под кожаного летного шлема.

— Пауль, Пауль, — услышал я откуда-то сверху.

Я поднял голову. Вместо прозрачного фонаря самолета — потолок купола беседки. И встревоженное лицо фрау Эммы. Я сидел на лавке в беседке, крепко сжимая платок и держа его обеими руками, словно штурвал. Очнувшись, непроизвольно провел платком по щеке, мокрой от пота. Ну и видение!

— Ну что, Пауль? — обеспокоенно смотрела на меня директриса.

— Цел ваш Эрик, — сказал я, возвращая почти промокший насквозь платок. — Жив и здоров. Учит курсантов летному делу где-то в Италии.

— А он думает… обо мне? — снова покраснела щеками директриса.

— В данный момент он думает, как бы ему приземлиться без аварии, — не стал я щадить чувств дамы. — Поверьте, это для него сейчас много важнее.

Директриса рассмеялась:

— Хорошо, хорошо, спасибо вам Пауль. Чем я могу отблагодарить вас?

— Вы не могли бы чем-то озадачить вон того красавца? — указал я на Феликса.

Директриса посмотрела, как Шульц обхаживает Ангелу, и понимающе кивнула. Подозвала Аксельбаума, что-то ему сказала.

Рыжий дылда тоже кивнул, вышел на берег, где ворковали парочки, и громко распорядился:

— Хватит болтать попусту. Сейчас будут подвижные игры. Шульц, марш за мной, поможешь принести мне мячи и волейбольную сетку.

Я подошел к Ангеле, сел рядом, словил на себе недовольный взгляд Шульца, который поплелся за старостой.

— Разрешите мне сегодня быть вашим кавалером? — спросил я.

— Конечно, конечно, — обрадовалась девушка. — Садитесь скорее, пока он не вернулся.

— Он вас обидел? — снова посмотрел я вслед Феликсу.

— Нет, что вы. Просто… Просто он много хвалится.

— Обещаю, что я хвалиться не буду.

— Да на вас и не похоже.

Пауза затянулась. Нужно было срочно найти тему для разговора. Доктор Вебер что-то говорил про это, но у меня все вылетело из головы.

— Вы как попали сюда? У вас особый дар? — нашелся, наконец, я.

— Да, у нас в школе было испытание. Давали задания на листочках. Нарисуйте то, нарисуйте это, уберите лишнюю картинку… И вопросы. Такие странные!

— Например? — заинтересовался я.

— Например: вы идете по улице, а перед вами идет человек, который кажется вам знакомым. Но вы не уверены. Вам хочется его окликнуть, но вы стесняетесь. Как вы поступите?

— Ну и как вы ответили?

— Да как всегда. То есть я так часто делала. Не со знакомыми, а просто. Иду, и человек передо мной. И я так мысленно говорю: оглянись! И он оглянется.

— Всегда?

— Почти.

— И вы написали: «Прикажу ему оглянуться»?

— Примерно так.

— И потому теперь здесь… Понятно.

— А какие способности у вас?

— Нам вообще-то запрещено разглашать, но скажу только для вас… Кажется, я могу видеть, что не видят другие… И даже на большом расстоянии.

— Здорово как! Значит, вы можете увидеть, что делает моя мама в Дрездене? Ах, как бы и я хотела…

Ангела не договорила.

— Я из Дрездена, — сказала она. — А вы?

— Столичный житель, — улыбнулся я.

С каждым словом я чувствовал, как девушка становится доверчивее, что именно с ней у нас может сложиться самая настоящая дружба. А дальше…

А дальше вернулся роттенфюрер с Шульцем и нам пришлось натягивать сетку меж столбами, снимать рубашки и играть в волейбол. А потом Аксельбаум придумал «малую олимпиаду» и заставил нас прыгать и бегать наперегонки с девчонками, перетягивать канат. Ребята, конечно, поддавались, и олимпиаду выиграли девушки.

А в общем-то было весело, даже Юрген увлекся и стал улыбаться.

Но был один моментик. Точнее — два. Сначала отличился Клаус. Во время волейбола он запустил мяч в крону дерева на берегу. Мяч там застрял, и Клаус сам полез его доставать. На дерево он взобрался лихо, и мяч достал, но вот когда спрыгивал, напоролся рукой на сухой сучок. И прилично так распорол себе запястье. Конечно, девчонки заголосили, засуетились, кто-то побежал за зеленкой и бинтами. И тут одна из них, которая Эльза, вдруг наклонилась над Клаусом, взяла его руку и начала тихо шептать над раной. Я своими глазами видел, как кровь моментально свернулась. А через пару минут на месте рваной раны был только едва заметный шрамик.

Эльза выпрямилась и с гордым видом посмотрела на нас посмотрела. Словно спрашивала: «А вы так можете?» Понятно, у девушки дар. Очень даже полезный. Клаус потер руку, схватил мяч и тут же бросился на площадку — подавать.

Второй моментик случился после очередного забега наперегонки. Запыхавшийся я сел рядом с Ангелой на берегу озерца и вдруг… Вдруг мне захотелось встать и нырнуть в холодную гладь как был, в штанах, в майке, в ботинках. Прямо-таки жгучее, непреодолимое желание. Я даже приподнялся, чтобы воплотить желание в жизнь, но вовремя взял себя в руки. Резко обернулся и столкнулся взглядом с Шульцем. Что? Эта сволочь решил таким образом опозорить меня перед Ангелой? Чем его белесая Брунгильда не устраивает? Вон как на него смотрит. Наверное, услышала уже, что он сын крупной партийной шишки.

Я прищурился и погрозил Шульцу кулаком. Тот отвернулся, и купаться мне сразу расхотелось.

Время пролетело быстро, почти незаметно.

Недавно вроде пили полуденный чай, а вот уже зовут на обед, по времени скорее — ранний ужин. Перед приемом пищи Аксельбаум провел нас в душевую комнату, чтобы мы смыли с себя спортивный пот.

— Ребята, за нами, кажется, секут, — сказал вдруг Клаус, когда теплые струи брызнули на нас сверху.

— Где секут? Кто сечет? — пробасил Михаэль Кремерс.

— Видите окно белой краской закрашено. Но кто-то краску монеткой соскоблил. Мы тоже так в городских банях дырки в окнах скоблили и за бабами голыми секли. Точно за нами секут! Двое!

Клаус вдруг развернулся и встал прямо под упомянутым окошком. Демонстративно тряхнул своими причиндалами. За стеной раздались какие-то приглушенные звуки и быстрый топот ног. А Клаус громко расхохотался.

Ужин был легким и быстрым. Всем нам было не до еды. Девушки переоделись и вышли к столу в легких светлых платьях. И от этого стали еще прекраснее. Особенно она, Ангела. Я смотрел только на нее и мечтал скорее обнять ее стройную талию.

Конечно, не один я был такой. Нетрудно было угадать без всякой телепатии, что и остальные парни с нетерпением ждали того же. И конечно, вслух это первым брякнул Клаус:

— Девушки! А танцы-то у нас будут?

Это словно всех окончательно расколдовало.

— Да! — радостно воскликнула она из блондинок. — В соседней комнате с роялем. У нас там танцевальный зал с патефоном!

— Тогда чего мы ждем?

Ужин был решительно сорван, Аксельбаум хотел что-то сказать, но заметил, что никого из начальства за столом нет, махнул рукой и подсел к очкастой надзирательнице Хельге, которая так просто с ужином расставаться не собиралась. Видимо, любила пожрать. А мы вскочили и шумной гурьбой рванули в соседний зал.

В танцевальном зале, действительно, был установлен патефон с приличным запасом черных дисков в конвертах. Девочки сгрудились вокруг него, затараторили, выбирая пластинки. Выбрали.

— Вальс! — радостно провозгласила одна, кажется, Эльза.

— Ангела! — сказал я, едва первая пластинка завертелась на диске. — Сразу хочу вас пригласить на первый танец.

— Согласна, — вмиг откликнулась она.

А голосок-то! Голосок! Ручеек серебряный. Музыка зазвучала из блестящего медного раструба, и мы с Ангелой уже закружились в веселом венском вальсе. Моментально составились еще три пары. Я заметил, как Юргена, отошедшего к стене, подхватывает и тянет танцевать оставшаяся без партнера блондинка.

Я же шепнул своей девушке на ухо:

— Знаете, Ангела, я как только вас увидел, так и захотел пригласить на танец.

— Я тоже ждала этого, — смущенно прошептала она.

А дальше танцы продолжались, и мы с Ангелой уже не замечали никого вокруг, и разговоры становились все раскованнее…

— А вы хорошо танцуете, — с очаровательным лукавством говорила она.

— Это вы меня вдохновляете!

— Да-а?

— Да. А у вас внешность очень необычная!

Я честно хотел сделать комплимент — Ангела в самом деле была не столько красива, сколько прелестна — но попал не совсем туда. Девушка потускнела:

— Не совсем арийская?

— Ну что вы! Просто необычная, очень интересная.

Она чуть помолчала. Теперь мы вращались в медленном плавном вальсе. Ангела вдруг приблизилась так, что я на миг ощутил прикосновение нежной упругой груди, а губы почти коснулись уха:

— У меня мама мадьярка. А папа немец.

— Так это же замечательно! Марика Рекк тоже мадьярка. Ваша мама, наверное, такая же красивая, как она?

Девушка вновь расцвела:

— Мама мне говорила, что у нее в роду немцы тоже были!

Так мы весело болтали, и время, конечно, пролетело куда быстрее, чем хотелось бы. Я танцевал только с ней. И она на белый танец выбирала только меня.

Что происходило вокруг меня интересовало мало. Но все-таки что-то и я заметил. Особо поразил меня Михаэль. Этот увалень, оказывается, отлично танцевал и нежно держал свою избранницу в своих огромных лапищах. Что ж, обязательные уроки танцев в школе даром не прошли. Надо отдать должное — фрау Штрикер знала в танцах толк. А вот наш староста Аксельбаум в танце подкачал. Фройлян Хельга, подкрепившись основательно, и не только компотом, чуть ли не силком вытащила его на танцпол и сама повела в танце, поражая неистовым арийским напором.

А в финале нас ожидал и вовсе сюрприз. Когда очередная композиция кончилась, девушки переглянулись и попросили фройлян Хельгу «посмотреть дверь». Она заговорщически подмигнула, подошла к двери и заслонила ее своим телом. А девушки поставили пластинку из конверта без названия и… начался джаз. Настоящий американский джаз! Ну девчата и выдали под него! Я знал, что эта американская музыка не приветствовалась в третьем Рейхе, но и запрещена не была. И девушки оторвались от души. Как они двигались! Какие они были прекрасные! А короткие платьица, задиравшиеся в ритме бкрного таца, не скрывали их прекрасных ножек. После джаза отдельный, совсем уж неожиданный сюрприз устроил Юрген. Он о чем-то поговорил с девушкой Барбарой, она нашла нужную пластинку и… заиграло танго. Это танго я помнил, оно звучало в фильме «Правдивая ложь» со Шварценеггером, и он там со своей женой в финале танцевал танго. Так вот скажу вам, Юрген с Барбарой танцевали лучше, страстнее! А когда в финале, когда девушка откинулась в его объятьях, и ладонь Юргена легла на обнаженное бедро Барбары, девчонки даже завизжали от восторга.

В общем, встреча удалась, все были довольны и улыбались, даже Юрген. Я почему-то за него порадовался особо. Но всему хорошему приходит конец. В этот раз конец явился в виде штурмбанфюрера Лингарда. По всему эсэсман хорошенько поддал. Когда он вошел в танцевальный зал, от него в буквальном смысле разило. И не шнапсом, а натуральным английским бренди.

Он демонстративно посмотрел на часы:

— Господа курсанты, пора! Мальчики, у вас пять мнут на прощание. Через пять минут вас ждут в автобусе.

Мы с Ангелой сразу отошли в угол, к роялю. Остальные прощались весело и коллективно у патефона.

— Я хочу тебя снова увидеть, и как можно скорее, — сказал я.

— Я тоже, — вздохнула Ангелика.

Тот же автобус вез нас домой, водила с медалькой на кителе удивленно на нас посматривал, а все ребята были радостно возбуждены, словно выпили хмельного. На самом деле хмельного изо всех нас попробовал только Аксельбаум. Да еще как! Оказывается, дева Хельга за ужином угостила его шнапсом изрядно, потом они добавили тайком в углу за роялем, роттенфюрера как-то быстро развезло, в автобус он забирался уже заметно шатаясь. Так что от греха мы положили его на задний диван — проспаться.

А так все смеялись, наперебой говорили о случившейся встрече и предвкушали следующую, уже у нас. Даже Михаэль улыбался и рассказывал, какие «упоительно упругие были бочка» у его избранницы. Но больше всех изголялся, конечно, Клаус. Он «перетанцевал» всех дам, кроме Ангелы, и теперь сравнивал упругость их бочков под радостное ржание остальных. Пожалуй, только Юрген не участвовал в общем веселье, хотя и не был так грустен, как в начале.

Конечно, больше всех острот от Клауса досталось мне, как «однолюбу». Клаус вскочил, показал на меня и заявил:

— Но все мы только ручками за бочка попробовали. Ну и Михаэль даме щечки наслюнявил, типа — целовался. А есть среди нас один, кто сделал все в полной мере! Пауль-то… Наш Пауль — ух! Красавец! Никак, он девушку Ангелу того… Фьють-фьють. Но!!! Телепатически!

— Так ведь не зря тренируемся, — усмехнулся я, ничуть не обижаясь грубоватой шутке.

— Да, Ангелка хороша. Жаль, что полукровка, — громко добавил Феликс.

Вот ведь сволочь! Видно было, что Шульц нарывался. Я сжал кулаки, но поймал на себе взгляд Лотара. Тот незаметно мотнул головой. И верно, зачем нарываться на провокацию, зачем портить прекрасный вечер?

— Да, точно полукровка, — вскочил Лотар. — Вы заметили, какой у нее оттенок кожи? А глаза? Такие огромные глаза бывают только у мадьярок. Так бы и утонул в них. Эх, Пауль, завидую тебе, уж я бы с такой мадьярочкой зажег!

— Зажгу, не сомневайся! — заверил я. — Лишь бы поскорее.

И все снова стали обсуждать будущую встречу.

— А я женюсь на ней! — вдруг прозвучал басок Михаэля. — Точно женюсь!

От неожиданности все сразу замолчали.

— На ком? — осторожно спросил Клаус.

— На Барбаре. Или на Эльзе. Я еще не решил.

Кажется, от общего смеха задрожали стекла в автобусе, даже водитель присоединился к общему веселью. И тут сзади опять хлопнуло. Снова прокол?

Я удивленно посмотрел на Лотара, но тот, судя по лицу, удивился не меньше моего. Ставить запаску на автобус — это минимум полчаса. В принципе, мы не торопились, но на улице уже темнело. К счастью, Аксельбаум вспомнил, что здесь по дороге, совсем недалеко есть автомастерская, где любую поломку починят запросто.