– Тань, ну пожалуйста, это очень важно для меня! – Голос в телефонной трубке был радостно-возбужденным, что в одиннадцать утра субботы казалось личным оскорблением.

– Да ну, ты же знаешь, что я бобыль-затворник, – буквально выплюнула я, еще плотнее кутаясь в одеяло. Оно было моей крепостью, цитаделью и единственным значимым социальным контактом на сегодня.

– Мне что, взывать к твоей совести?

Я отчетливо представила, как Семенова на том конце провода сузила глаза и лукаво улыбнулась. Ее тон не сулил ничего хорошего.

– Попробуй, – буркнула я в ответ, уткнувшись носом в подушку.

– Попробую! – парировала она без паузы. – Например, напомню, что ты последнюю неделю в два часа ночи смотришь мои сторис. Хочешь узнать, как дела у старой подруги? Так спроси в лоб!

Я нахмурилась, хотя она этого видеть не могла. Чертова технологическая слежка.

– Ты что, смотришь, кто интересуется твоими сторис?

– Конечно, – прозвучало так же естественно, как «я дышу». – Особенно когда это делают мои друзья. Это же диагностика! По тебе, кстати, все ясно: приступы ночной сентиментальности и социальной тревожности, сведенные воедино. Лечение одно – живое общение.

Я простонала. Она попала в точку. Как всегда.

– Ну так ответь мне, как давно мы не виделись?

– Да что ты говоришь, Семенова. Я вообще-то периодически тебе пишу. Но у тебя там то Мальдивы с Антоном, то какие-то «расширения «Вертикали»… – я запнулась и поморщилась. Звучало это по-дурацки, как будто речь шла не о клинике эстетической медицины, а об освоении космоса.

– Хорошо, тут согласна. А ты не помнишь, как в школе кое-кто… кое-кому… – по тону было слышно, что Аня улыбается уже во весь рот, вспоминая ту самую историю…

– Ла-а-адно, все, сдаюсь. Ты победила.

– Отлично. Сегодня в 16:00. Я тебе адрес сброшу.

Я нажала «отбой» и еще раз взглянула на время. 11:21. Я вроде никогда не была совой, но осень – это точно не мое время. Это время хандры, горячего чая и оправданий, почему ты до сих пор не поменяла летнюю резину на зимнюю.

Я вылезла из кровати. Мир за пределами одеяла оказался холодным и враждебным. Уже несколько недель пейзаж в квадрате окна напротив моей кровати был выкрашен в пятьдесят оттенков серого. Я пошарила ногами по холодному ламинату в поисках тапочек-«медвежат», нашла только одного и, хромая, пошаркала сначала в ванную, а затем на кухню. В эту затяжную серость меня не спасал даже кофе.

Тем не менее, будь то ритуал или химическая зависимость, пропустить процесс кофепития я не могла. Сил на долгую церемонию с джезвой и кардамоном не было, поэтому я просто ткнула пальцем в кнопку на кофемашине – старой, вечно ворчащей, как обиженная пенсионерка в очереди. Она, фыркнув паром, выдала мне порцию черного. Напиток приготовился быстро, а может, мне так показалось, ибо мозг мой все еще находился в состоянии, близком к коматозному, и выпадал из реальности на паузы по десять секунд.

На мне была пижама с едва ли не выцветшими от стирок енотами, которые теперь смотрели на мир с усталым фатализмом, словно предвидя мой день. Я села на стул у подоконника, обхватив большую белую кружку – подарок от Ани с надписью «Лучший детектив» – обеими ладонями, будто это был святой Грааль, дарующий бодрость. Уставилась в окно с твердым намерением проснуться за то время, пока буду пить кофе.

Вид с седьмого этажа в Тарасове всегда был пестрым и честным: влево уходила громада типовых панелек-«свечек», вправо – покосившиеся, но гордые домики старого центра с барскими мезонинами и запущенными садами. Прямо передо мной, как навязчивый рекламный щит, высился новенький спортивный комплекс с зеркальным фасадом. Но сейчас передо мной был черно-белый графический роман под названием «Конец ноября». Небо напоминало грязную вату, приплюснутую низкой крышкой. Деревья стояли голые, мокрые и скрюченные. Вдали тускло блестела свинцовая лента Волги. Хорошо хоть дождя не было и асфальт внизу оказался сухим – на этом, как говорится, спасибо. Внизу копошились люди, укутанные в пуховики и шарфы. Климат у реки – обманщик: сырость пробирает до костей, а когда зима бесснежная, холодный воздух становится влажным и тяжелым, им дышать трудно, словно глотаешь ледяную кашу. Зима официально еще не пришла, но ноябрь, поджав хвост, уже семенил к ее порогу. Я сделала глоток кофе. Он был горьким и беспощадным, как эта погода. Идеальное начало дня для детектива, которому предстоит выслушивать истории «о расширении «Вертикали».

«Вертикалью» звалась клиника эстетической медицины, владельцами которой были Анна и Антон Семеновы. Аня – моя одноклассница. Она была веселой брюнеткой, яркой, и еще в школе я знала, что Семенова добьется успеха в бизнесе. Помню, как она в десятом классе организовала подпольное производство мыла ручной работы прямо на уроках химии. Не просто какие-то кривые брусочки, а целую линейку: с эфирными маслами, лепестками роз, модным тогда «ароматом чистоты». Лаборантка, пожилая Варвара Петровна, ворчала, но закрывала глаза – Аня умела располагать к себе даже самых суровых людей. Она же и продавала это мыло, красиво упакованное в крафтовую бумагу, по цене втрое выше магазинной. Все тогда думали: ну, химия у нее хорошо идет. А я видела другое: безупречное понимание формулы успеха. Смешать нужные ингредиенты (знания), придать привлекательную форму (маркетинг), упаковать в красивую историю (имидж) и продать с улыбкой, создающей ощущение эксклюзива. Прямо по учебнику.

Смотрю на нее теперь – владелицу «Вертикали» – и вижу ту же схему, только в масштабе. Чтобы преуспеть в таком деле, где люди платят за красоту и доверие, нужна была стальная хватка под бархатной перчаткой. Уверенность, граничащая с безрассудством, чтобы вложиться в дорогое оборудование. Педантичная дотошность в вопросах стерильности, составов, технологий – та самая школьная химия, возведенная в абсолют. И главное – умение быть не просто врачом, а психологом, этаким волшебником, который видит твои комплексы и уверенно обещает их исправить. У Анны это получалось органично. Она светилась какой-то внутренней убежденностью, что ее методы – лучшие. Клиенты это чувствовали и верили.

Я снова отхлебнула кофе. Внизу, во дворе, звонко залаяла собака. Вдалеке кто-то гудел клаксоном, вгоняя в тоску, – судя по звуку, это был отечественный автопром в предсмертной агонии.

Сегодня Семеновых ждала очередная победа. Я имела неосторожность просмотреть вчера вечером сторис об этом в ее аккаунте. Сегодня их ждал розыгрыш тендера на реконструкцию исторической аптеки в центре города, и Аня ни минуты не сомневалась в победе. Я, впрочем, тоже. Имела она все-таки нюх, превращавший ее в ходячий локатор удачи. Такие люди как будто заранее читают сценарий своей жизни, а все остальные – лишь статисты на заднем плане.

Черт, я реально даже не догадывалась, что эту опцию соцсетей – просмотр тех, кто тебя смотрит, – можно использовать как полноценный детективный профайлинг. Даже стыдно как-то. Но мы же всегда учимся, правда? Особенно легко учиться, когда тебя ловят с поличным в два часа ночи, и не на месте преступления, а на чужой виртуальной кухне.

Я снова сделала глоток. Кофе уже остыл, но почему-то стал казаться вкуснее – наверное, потому, что наконец-то начал работать. Я извлекла из кармана пижамы смартфон, потяжелевший, казалось, от осознания собственной вины. Открыла соцсеть. Вчерашняя сторис еще не исчезла, а за ней уже появилась новая. Со старой переснятой фотографии смотрели я и Аня, лет по шестнадцать, с дурацкими челками и в школьной форме. Надпись гласила: «Эксперты по тендерам и подсказкам с третьей парты. Скоро новое достижение!»

Я улыбнулась. Знает, красотка, что я посмотрю. И это не демонстрация, а такой изящный айфонный ультиматум.

В этот же момент пришло уведомление о сообщении. Клиент всегда прав, особенно если он твой друг детства.

«16:00. Презентация проекта в лофте «Арка» на Фабричной, 15. Потом отмечаем в ресторане «ГастроЛик». Не опаздывай, а то шеф-повар лично съест все устрицы».

«ГастроЛик»… Звучало дорого, претенциозно и не по-тарасовски, наверняка означало помещение с бетонными стенами, черными бархатными диванами и одной-единственной ветчиной иберико на огромной тарелке за стоимость моего месячного платежа по ипотеке. Антон, видимо, выбирал. Аня же наверняка предпочла бы что-нибудь вроде «Бочонка» – уютного, душевного, где картошка фри идет ведерками. Но Антон был из той породы мужчин, для которых успех должен быть осязаем на зуб, а устрица – правильным аксессуаром к истории о выигранном тендере. Я вздохнула. Мой выходной плавно трансформировался в рабочий вечер с элементами светской пытки и гастрономической паники. Но отказаться уже не было никакой возможности – меня вычислили по цифровым следам и взяли на слабо, используя в качестве рычага воспоминания о юношеской солидарности перед лицом учительницы по химии. Блестящий ход. Семенова не менялась. Ее муж – менялся, и, кажется, в сторону увеличения чеков.

Я еще раз взглянула на часы. 12:37. Весь утренний ритуал с кофе и созерцанием тоски за окном занял у меня больше часа. Учитывая, что добираться до места встречи было около полутора часов, мне стоило уже шевелиться. Конечно, сегодня суббота, и вряд ли в нашем городе будут пробки в классическом понимании. Максимум – трактор на выезде из деревни или похоронная процессия, но и то маловероятно. Тем не менее я предпочитала всегда прибывать заранее. Опаздывать – это как добровольно отдавать контроль над ситуацией, а я этого не любила.

Перед тем как приступить к сборам, решила пообедать. Так уж вышло, что последнюю неделю я взяла себе отпуск после очередного дела. К отдыху я подошла с максимальной, почти бюрократической ответственностью. Впервые за долгое время я отказалась от доставок и готовила сама. Не потому, что была стеснена в финансах – хотя экономия никогда не бывает лишней, – а в первую очередь потому, что некоторые простые и вкусные вещи заказать никак не получится. Их можно только приготовить. Терпеть не могу пиццу, которая за полчаса доставки превращается в кожаную подушку, или суши, пахнущие автомобильным кондиционером.

Ассортимент холодильника, впрочем, был красноречив и скуден. Пара бутылок воды, одна бутылка сухого красного вина. Я не уверена, что правильно хранить ее в холодильнике, но у меня такая привычка – холодное кажется менее греховным, что ли.

Я вынула из холодильника кастрюльку со вчерашним супом и поставила на плиту. Через несколько секунд холодильник противно запищал, возмущаясь открытой дверцей. Я зажгла конфорку и вернулась, чтобы заткнуть его назойливый рот.

На его дверце творился творческий хаос, моя личная доска почета и памяти. Под магнитами всех мастей – от дешевеньких фруктов до привезенных из-за границы видов столиц – ютились билеты, открытки и фотографии. Под одним, с изображением лазурного берега и надписью «Мальдивы», висела фотография, подаренная Аней не больше полугода назад. А на ней – мы сами, лет на пять старше школьных, но еще не обремененные всем тем, что принесло взросление.

Студентки. Уже разные города, разные жизни. Отучившись в каком-то провинциальном техникуме, она грызла гранит медицинской науки в престижном столичном вузе, а я осваивала азы права в скромной Тарасовской академии. Дистанция была не только километровая, но и какая-то смысловая. Но в тот день мы нашли точку пересечения – Москву, и вот стоим на фоне Красной площади, улыбаясь в объектив случайного прохожего.

Поздняя весна, почти лето. Воздух дрожит от предвкушения тепла. Я, в потертых джинсах и простой черной футболке, чувствую себя немного угловатой и слишком высокой на ее фоне – как неуклюжий журавль рядом с породистой миниатюрной лошадкой.

Аня была маленьким шедевром даже тогда. Невысокая, с фигуркой, которую недоброжелательные одноклассницы звали «пышкой», а доброжелательные – «аппетитной». Она никогда не комплексовала, и эта уверенность была ее главным украшением. На фото – в лаконичном, но безупречно сидящем платье песочного цвета, с тонким ремешком на талии. Жгучая брюнетка – темные, почти синие волосы были собраны в небрежный, но наверняка полчаса создававшийся узел, от которого мягко отходили несколько упрямых прядей. Лицо с красивыми выразительными скулами и темными глазами, которые даже на старом снимке смеялись. Маленькое сияющее солнышко, которое грело не температурой, а заразительной энергией. На запястье браслет – недорогой, но яркий, запомнившийся мне. Она всегда умела добавить одну такую деталь, которая превращала образ в историю.

От женихов у Ани отбоя не было, поэтому, когда ее выбор пал на Антона, я немного удивилась. Наверное, в этом была своя логика. Их роднила одна общая черта – внутренний лоск, совершенно чужеродный для нашего городка с его советской неуклюжей основательностью. Но лоск Ани был теплым и живым сиянием, созданным добротой, умом и врожденным вкусом. А то, что излучал Антон, всегда настораживало мое детективное чутье. Его блеск был холодным, как отполированная сталь, и таким же целенаправленным – всегда для выполнения задачи, всегда для создания нужного впечатления.

Аня и Антон были вместе уже около пяти лет. И те, кто знает ее лишь по соцсетям, по яркому лакированному блогу, абсолютно уверены: «Вертикаль» они построили вместе, как идеальный тандем. В ленте Аня предстает образцовой, хоть и немного шаблонной, женой и бизнесвумен: бесконечные путешествия, ужины в ресторанах с непроизносимыми названиями, благодарности и публичные признания в любви Антону.

Однако я, хоть наше общение в последние годы и стало редким, позволю себе предположить, что салон эстетической медицины в самом центре Тарасова – в большей степени ее детище. За глянцевым фасадом семейного предприятия я вижу именно ее предпринимательскую хватку.

Во-первых, Аня всегда обладала почти животным чутьем на выгодные сделки. Она умела уловить момент, когда нужно надавить, а когда – отступить с улыбкой, оставив оппоненту приятную иллюзию его победы. Во-вторых, она говорила на языке и чиновников, и поставщиков, и снобов-клиентов. Ее обаяние было не фальшивой уловкой, а искренним интересом, который растворял предубеждение. Аня не просто продавала процедуру – она продавала доверие. В-третьих, и это главное, – химия. В прямом смысле. Многие авторские методики и составы кремов в «Вертикали» были построены на ее формулах и глубоком понимании процессов. Антон мог вести переговоры с арендодателями и считать прибыль, но технологическое сердце клиники билось благодаря знаниям Ани. Она была не просто лицом бренда, а его инженером.

Закончив свой домашний, хоть и спартанский, обед, я решила, что пора собираться. Я, конечно, не планировала посещение салона красоты, но понимала: приложить хотя бы минимум усилий для создания приличного вида будет нелишним. Поэтому приняла душ, высушила волосы феном и встала перед зеркалом.

На улице стоял мерзкий, пробирающий до костей холод. Выбор пал на высокие шерстяные брюки карго темно-зеленого, почти хаки, цвета и объемный свитер из тонкой мериносовой пряжи сливочного оттенка. Это был мой компромисс между теплом и попыткой выглядеть «по-светски». Свитер с высоким воротником скроет отсутствие украшений, а практичные карго не дадут замерзнуть, но благодаря крою и ткани не будут выглядеть слишком уж по-походному. Сверху я набросила на спинку стула длинное шерстяное пальто-кокон цвета мокрого асфальта – универсальное оружие против любой непогоды и необходимое прикрытие для всего, что надето под ним.

Расстелив выбранный ансамбль на кровати в слабой надежде, что он волшебным образом сам разгладится, я направилась к кофемашине. Но остановила руку на полпути. В этот час я могла позволить себе ритуал. Взяла с полки маленькую медную джезву, уже почерневшую от времени. Этот медитативный и неспешный процесс всегда меня завораживал. Насыпала мелко помолотого кофе, добавила кардамон, раздавленный плоской стороной ножа, чтобы зерна раскрыли аромат. Залила холодной водой и поставила минимальный нагрев. Ждать. Следить. Вот по краям начинают появляться первые пузырьки, и кофейная гуща поднимается, образуя плотную бархатистую пенку. Я аккуратно сняла джезву с огня, дала пенке осесть. Вернула обратно. Второй подъем. Снова сняла. Третий. Моя магия, неизменный ритуал трех подъемов – гарантия того, что напиток получится крепким, но без горечи. После третьего раза я окончательно сняла джезву с плиты и дала ей постоять минуту, чтобы гуща ушла на дно. Затем наполнила ароматным дымящимся эликсиром маленькую фарфоровую чашку – не утреннюю кружку-«лопату», а изящную, с тонким ободком. Отодвинув с подоконника свидетельство утренней апатии, я снова уселась на стул, обхватила чашку двумя ладонями и уставилась в окно.

Вид за окном не изменился. Именно за это я и ненавижу этот переходный период – позднюю осень, раннюю бесснежную зиму. Солнце прячется за плотным ватным слоем облаков, и его невидимое движение никак не отражается на пейзаже. Город оставался плоским, двумерным, лишенным теней и объема – точь-в-точь старая выцветшая фотография. Единственное, что меняло облик города, – это сумерки. Они наступали теперь гораздо раньше, подкрадываясь почти сразу после полудня, и эта преждевременная тягучая темнота лишь добавляла отвратительных баллов в моем личном рейтинге самых тоскливых времен года.

Допив вкуснейший кофе, цель которого была не разбудить затуманенный разум, а доставить удовольствие, я вернулась в спальню – она же единственная комната в моей квартире, она же склад для хранения вещей, она же кабинет. Я еще раз взглянула на свой наряд, расстеленный на кровати. К моему глубочайшему сожалению, он за время моего отсутствия не разгладился. Тем не менее, одевшись и оценив в зеркале получившийся образ, я решила, что выгляжу вполне сносно – строго, нейтрально и, главное, мне тепло.

Я вызвала такси, не дав себе передумать, борясь с искушением скинуть с себя зимние доспехи и снова закутаться в одеяло. Накинула плотное, проверенное годами пальто, надела шапку – она, конечно, безжалостно примнет мою и без того неидеальную прическу, но что поделаешь, здоровье все-таки дороже. Влезла в тяжелые ненавистные зимние сапоги, которые каждый год клялась заменить, но так и не находила времени, и вышла в подъезд, хлопнув дверью квартиры.

Оказавшись на улице, я ощутила влажный плотный холодок, однако он оказался не таким пронизывающим и злым, как я опасалась, глядя из окна на серое небо и голые деревья. Воздух был неподвижным и сырым, но не ледяным. Тем более долго находиться на улице мне не предстояло. Я села в подъехавшую машину и под расслабляющую нейтральную музыку, льющуюся из радио, через полчаса без особых происшествий добралась до нужной точки. Дорога была спокойной и унылой, как и погода за окном.

Водитель высадил меня в отдаленной, но активно развивающейся бизнес-части Тарасова, которая была мне хорошо знакома. По роду деятельности мне частенько приходилось решать вопросы, связанные с местным предпринимательством, – от банальных консультаций по безопасности до куда более деликатных расследований, связанных с нечестной конкуренцией или хищениями. Здесь, среди этих стеклянных фасадов и рекламных вывесок, я допрашивала свидетелей в кафе, проводила встречи с клиентами в таких же строгих офисах и даже один раз участвовала в задержании не слишком умного, но весьма наглого мошенника прямо в его же собственном кабинете.

Я быстро нашла нужное здание – современную трехэтажную коробку из темного стекла и грубого серого бетона, стилизованную под модный лофт. Здание выделялось своей холодной геометрией среди более старых построек. Сверилась с часами на телефоне: без пятнадцати четыре. Точность – вежливость королей и надежный залог моего собственного душевного спокойствия. Толкнула тяжелую матовую стеклянную дверь и вошла внутрь, оставляя промозглый ноябрьский день за спиной.

Пространство встретило меня простором и нарочитой индустриальной эстетикой. Высокие потолки с открытыми вентиляционными коробами и системой черных воздуховодов, бетонные стены, кое-где оживленные деревянными панелями. Под ногами – полированная мраморная плитка, холодная и безразличная. Вдоль одной из стен тянулась массивная деревянная стойка ресепшена, за которой никого не было – видимо, все уже собрались в основном зале. Приглушенные голоса доносились откуда-то справа. Воздух пах кофе, дорогим парфюмом и легкой нотой новой, еще не обжившейся мебели – запах амбиций и свежеотпечатанных визиток.

Я направилась к гардеробу. Внутри среди черных и серых пальто ярким пятном висело красное велюровое. Значит, Аня уже здесь. Я не видела это пальто «вживую», но раза три мельком в ее сторис, поэтому узнала сразу.

– Скажите, пожалуйста, где здесь проходит розыгрыш тендера? – спросила я у скучающей гардеробщицы.

– Налево лестница на второй этаж. Или лифт справа. Конференц-зал «Панорама», – монотонно ответила она, даже не подняв глаз от телефона.

Здание в субботний день было пустынным, будто вымершим. По пути мне не встретилось ни души. Как только я вышла с лестничного пролета на второй этаж, в коридоре сразу увидела Аню.

– Привет! – воскликнула она и буквально подлетела ко мне, раскинув руки для объятий.

– Привет, – выдохнула я, обнимая ее в ответ. И была искренне рада видеть подругу.

Она выглядела по-прежнему безупречно. Алые, будто нарисованные губы. Волосы цвета воронова крыла, собранные в низкий, но идеальный пучок. Большие карие глаза под густыми выразительными бровями. На ней было элегантное платье-футляр глубокого изумрудного цвета и туфли-лодочки на невысоком каблуке. Я с легкой грустью взглянула на свои тяжелые зимние сапоги и мысленно посетовала, что не догадалась захватить сменную обувь. Аня, однако, не высказала ни единого замечания по поводу моего вида.

– Слушай, я вообще-то даже не знала, что тендеры разыгрывают при зрителях, – заметила я.

– Ну вообще-то так не принято, – ответила Аня, слегка понизив голос. – Но можно пригласить небольшой круг близких. Так что для тебя у меня эксклюзивное предложение.

– Большая честь, – улыбнулась я.

– Пойдем, нас уже ждут. – Аня обняла меня за плечи и повлекла за собой в конференц-зал.

Зал был невелик и напоминал скорее студию для приватных показов, чем официальное помещение. Высокий потолок с точечными светильниками, стены из неоштукатуренного кирпича, на одной из которых во всю ширину висело полотно проекционного экрана. В центре стояла небольшая сцена с трибуной. Места было мало, не более пятидесяти кресел, расставленных полукругом, и они не были заполнены. В первых рядах сидело человек десять – солидные мужчины и женщины с бесстрастными внимательными лицами. Это были те, кто принимал решение. На сцене в этот момент выступал представитель какой-то строительной компании, показывая на экране графики. Его голос был ровным и немного монотонным.

Мы с Аней тихонько прошли к свободным местам в задних рядах. Она мягко подтолкнула меня к креслу, сама же скользнула вперед, к сцене, оставив легкий шлейф тонкого цветочного аромата. Я оглядела зал. Знакомых лиц не было. Потом мой взгляд выхватил Антона. Он сидел в первом ряду, чуть левее центра. Выглядел, как всегда, безупречно и несколько отстраненно. Холодные голубые глаза были прикованы к ноутбуку, который он держал на коленях. Его профиль казался высеченным из мрамора – волевой, с резкой линией подбородка, длинным, почти аристократическим носом и высоким лбом. Он кивнул в ответ на что-то своему соседу, и в этом движении чувствовалась привычная властность.

В зале сменился спикер. Голос ведущего, чистый и звонкий, разнесся под сводами:

– Для представления концепции приглашается Анна Семенова, салон эстетической медицины «Вертикаль».

Аня поднялась на сцену уверенным легким шагом. Платье-футляр не сковывало движений, а каблуки лишь отчеканивали ритм. За ее спиной на большом экране вспыхнула первая слайд-презентация – лаконичный логотип и название проекта.

Аня взяла микрофон, и ее теплый и заряженный уверенностью голос заполнил пространство:

– Уважаемые члены комиссии, коллеги. Мы с вами сегодня говорим не о реконструкции здания. Мы говорим о восстановлении памяти. Историческая аптека на улице Дзержинского – это не просто объект культурного наследия. Это место, где на протяжении ста лет люди получали не просто лекарства, а заботу, доверие и надежду. Наша задача – вернуть зданию душу, но наполнить ее совершенно новым, современным смыслом.

Она сделала паузу, давая залу впитать сказанное, и на экране сменилось изображение. Теперь там были архивные фотографии фасада с замысловатой лепниной и старыми витринами.

– Мы предлагаем не музей. Мы предлагаем пространство, где история встречается с будущим. На первом этаже будет работать авторская кофейня и небольшая, но технологичная лаборатория, где мы будем создавать и продавать уникальные уходовые средства на основе натуральных компонентов – по сути, продолжая традицию той самой аптеки, но на абсолютно новом уровне. Мы используем только местное сырье: травы, собранные на волжских склонах, эфирные масла из садов области.

Следующий слайд показал график с цифрами – емкий, без лишних деталей. Аня говорила о рентабельности, об экологичности материалов для реставрации, о создании новых рабочих мест. Ее речь была лишена сухости отчета, она звучала как увлекательный рассказ.

– Но главное – это второй этаж. Пространство для мастер-классов, лекций о здоровом образе жизни, правильном уходе. Мы хотим, чтобы это место снова стало точкой притяжения, где люди будут получать знания и эмоции. Мы восстанавливаем не стены, а социальные связи. Мы возвращаем городу его историю, но в формате, который будет актуален для следующих поколений.

Она закончила, чуть склонив голову. В зале на мгновение повисла тишина, а затем раздались сдержанные, но одобрительные аплодисменты. Аня стояла под софитами, улыбаясь, и в ее сияющих глазах читалась абсолютная уверенность в том, что ее замысел – единственно верный. Она не просто представила проект. Она подарила залу его законченный, прекрасный образ.

Аня улыбнулась, кивнула залу и покинула трибуну, легко спустившись по ступенькам. Она направилась к первому ряду, к Антону. Он встал ей навстречу и обнял за плечи, притянув к себе в деловом объятии. Она же запрокинула голову, глядя на него снизу вверх широко раскрытыми сияющими глазами, в которых читался безудержный восторг. В зале нарастал одобрительный шепот, слышался шелест переворачиваемых страниц в папках, сухой стук откидывающегося кресла.

Следующий выступающий, мужчина в строгом костюме, представлял крупную сетевую компанию. Его речь была сухой, перегруженной цифрами и юридическими формулировками. Он говорил о стандартизации, оптимизации и рентабельности. Зал слушал в почтительной, но ледяной тишине. Когда он закончил, прозвучали такие же сдержанные аплодисменты. Он был последним.

После небольшой паузы председатель тендерной комиссии, строгий мужчина с седыми висками, объявил, что коллегия удаляется для принятия решения. В зале раздались приглушенные разговоры. Я не знала, сколько это может занять – пять минут или полчаса. Уже собиралась встать и пройти к Ане, чтобы поздравить ее с блестящим выступлением, как дверь в боковой стене снова открылась, и члены комиссии вернулись на свои места. Их лица ничего не выражали.

На трибуну снова поднялся председатель комиссии. Он поправил очки и, не глядя в бумаги, четко и громко произнес:

– На основании рассмотрения представленных проектов тендер на реконструкцию объекта культурного наследия – здания исторической аптеки на улице Дзержинского – признан выигранным. Победителем объявляется проект, представленный салоном эстетической медицины «Вертикаль».

Аня ахнула, сжала кулаки в немой радостной гримасе и тут же снова вцепилась в рукав Антона, словно ища опоры. Она вся засветилась изнутри, как будто кто-то щелкнул выключателем. Антон же лишь кивнул, сохраняя идеальную холодную сдержанность. Он пожал руку соседу, что-то коротко сказал, и только легкая, едва уловимая победоносная складка в уголке его рта выдавала истинные чувства.

* * *

– А кто будет на празднике-то? – спросила я, когда такси бизнес-класса плавно подъезжало к ресторану «ГастроЛик».

– Только свои, – ответила Аня, проверяя что-то в телефоне. – Галя, моя подруга, сестра Антона Света, наш главный администратор Сергей, ну и Элла, конечно.

– Элла? – переспросила я. Остальных я знала, хоть и поверхностно. Но это имя слышала впервые.

– Ну да, Элла Овчинникова. Наша новая звезда, – с теплотой в голосе сказала Аня, поправляя прядь волос. – Правая рука, просто находка. Антон от нее в восторге.

Я лишь кивнула, глядя в темное окно. Интерьер «ГастроЛика», куда мы входили через тяжелую дверь с латунной ручкой, я угадала вплоть до местонахождения последней ложки. Бетонные стены, бархатные диваны цвета ночи, приглушенный свет, падающий с черных подвесных ламп. В воздухе витал сложный аромат дорогого кофе, трюфелей и чего-то еще – возможно, денег и тщеславия. Я почувствовала себя еще неуместнее в своих теплых сапогах на фоне сверкающего паркета.

Мы проследовали к столику в дальнем углу. Он был украшен несколькими серебристыми гелиевыми шарами с поздравительными надписями. Первой с места сорвалась единственная незнакомая мне девушка.

Элла оказалась миниатюрной шатенкой, с аккуратной прической, собранной в низкий хвост, и большими, невероятно выразительными голубыми глазами. Она бросилась к Ане с теплыми объятиями, потом с деловитой сдержанностью пожала руку Антону и, встретившись со мной взглядом, просто кивнула с легкой, ничего не значащей улыбкой.

Я села за стол, ощущая себя немного чужеродным элементом в этой тщательно составленной композиции успеха. За столом, помимо нас, уже были Галя – подруга и коллега Ани с открытым, добродушным лицом и смехом, который, казалось, мог разогнать даже тарасовские тучи; сестра Антона, Света, – элегантная, как с глянцевой страницы журнала, и столь же отстраненная, словно ее мысли витали где-то между Миланом и следующим сетевым маркетингом; и Сергей, главный администратор «Вертикали», мужчина лет сорока с усталыми, но невероятно внимательными глазами, которые, казалось, походя оценивали себестоимость всего в радиусе десяти метров.

Но главным действующим лицом был, безусловно, стол. Он кокетливо выставлял напоказ свое благосостояние. На нем, как на подиуме, располагались закуски, каждая из которых была маленьким перформансом. Тартары – не просто сырое мясо, а геометрически безупречные кубики, посыпанные чем-то зеленым и микроскопическим, вероятно, выращенным в единственной на планете лаборатории. Устрицы лежали на идеальной горке колотого льда, словно драгоценные, слегка сомнительные жемчужины, ожидающие своего гастрономического часа. Тарелки с сырами напоминали не столько еду, сколько палитру художника-абстракциониста: здесь был клин с благородной плесенью, похожий на карту неизвестных земель, а там – оранжевая глыба, источающая аромат, от которого слезились глаза от счастья или недоумения. Вяленое мясо было нарезано с такой ювелирной тонкостью, что просвечивало, и казалось, развесь его на окне, оно могло бы служить стильной альтернативой шторам. В центре этого изобилия, словно священные сосуды, возвышались несколько бутылок дорогого итальянского вина с этикетками, на которых был изображен не виноград, а, судя по всему, фамильный герб какого-нибудь графа. Весь этот ансамбль настойчиво нашептывал одно: «Ты не просто ешь. Ты инвестируешь в опыт». Опыт, от которого у меня, честно говоря, уже начинало сосать под ложечкой – от голода или сардонического веселья, я еще не решила.

Сергей, сидевший рядом, сразу обратился ко мне, наливая вино в высокий бокал.

– Рад знакомству, Татьяна. Аня много о вас рассказывала. Ваша профессия всегда меня интриговала, – произнес он нейтрально, но с искренним интересом в голосе.

– Чаще интригует тех, кто с ней не сталкивался близко, – с легкой улыбкой парировала я.

– Возможно. Но наблюдательность – полезный навык в любой сфере, – заметил он, слегка приподняв бокал в немом тосте.

Музыка в заведении была легкой, джазовой. Несмотря на полную посадку в основном зале, наш столик, отгороженный импровизированной ширмой из бамбука, создавал ощущение приватности.

Антон поднял бокал первым.

– За победу. За команду. И за тех, кто в нас верил, – сказал он коротко, но весомо. Его взгляд скользнул по Ане с одобрением.

– За нашу «Вертикаль» и за то, чтобы все проекты были такими же прекрасными, как наша победительница! – звонко добавила Элла, улыбаясь во весь рот и явно имея в виду выигранный тендер.

– Ой, да ладно вам, – засмущалась Аня, но глаза ее сияли. – Спасибо всем, что были рядом. Это наша общая заслуга.

Бокалы тихо звякнули, возвестив начало светской пытки, которую я предчувствовала. Беседа потекла по спокойному, предсказуемо праздничному руслу: детали проекта, сметы, планы на реконструкцию и легкая, ни к чему не обязывающая болтовня о новом ресторане в городе. Я отпивала вино, наблюдала и слушала, будто изучала пьесу, где у каждого персонажа была своя четко прописанная роль.

Антон был режиссером-постановщиком этого вечера. Он изредка вбрасывал в обсуждение точные, выверенные фразы, задавал вектор разговору и мягко, но неуклонно его направлял. Его внимание делилось поровну между Аней как символом успеха и Эллой как ценным активом. С женой он обменивался быстрыми понимающими взглядами – молчаливым языком давних партнеров. С Эллой говорил о работе чуть снисходительно, но с отчетливым одобрением, словно педагог, довольный способной ученицей.

Аня сияла, как и полагается главной героине вечера. Ее энергия была теплой и заразительной, она искренне смеялась шуткам Гали, подробно и увлеченно объясняла сестре мужа детали будущей аптеки-кофейни, отчего Света даже на минуту оторвалась от своего телефона. Но ее сияние, я заметила, было чуть более хрупким, чем раньше. Она порой на мгновение отключалась от разговора, ее взгляд становился отсутствующим, и она машинально поправляла идеальную прядь волос.

Элла казалась образцовым вторым планом, который мастерски не оттягивал на себя внимание, но без которого картина стала бы неполной. Ее внимание к Ане было не просто внимательным – оно оказалось почти тактильным. Она вовремя передавала ей соус, ловила ее взгляд, чтобы вместе посмеяться над какой-нибудь нелепостью, и делала это с такой естественной, ненавязчивой заботой, что это скорее умиляло, чем настораживало. С Антоном она общалась с легкой, даже фамильярной уверенностью коллеги, которая знает себе цену. Мне она скорее понравилась. В ее манерах присутствовала какая-то деловая собранность и в то же время живой, неподдельный интерес.

Галя была громким и душевным хором, поддерживающим общее настроение. Она заразительно хохотала, поднимала тосты «за молодых» и вообще вела себя так, будто празднует не победу в тендере, а день рождения лучшей подруги, что, в общем-то, было недалеко от истины.

Света исполняла роль статистки с претензией. Она была красива, одета с безупречной, слегка утомительной точностью и, похоже, считала своей главной задачей демонстрацию того, как непринужденно она вписывается в этот блестящий круг. Ее реплики были правильными, улыбка – отрепетированной, а мысли, судя по частым взглядам на телефон, оставались где-то далеко.

Сергей, сидевший рядом со мной, казался типичным «управляющим». Он внимательно слушал, изредка вставлял точные деловые комментарии и следил за наполняемостью бокалов с практичной заботой бармена в шикарном ресторане. Со мной общался вежливо, но без особого любопытства, будто отбывая положенную светскую повинность.

Я откинулась на спинку стула, позволив потоку слов и смеха омывать меня. Все шло своим чередом. Шум голосов, звон бокалов, уносимые официантами тарелки. Я уже внутренне сверялась со временем, думая, как бы тактично завершить вечер.

Вдруг Аня, сделав очередной глоток шампанского, странно поморщилась. Это было мимолетное искажение ее лица, быстрый спазм. Никто за столом не заметил. Антон с жаром что-то рассказывал Элле о тонкостях переговоров. Элла внимала с видом человека, впитывающего важное знание. Галя с Сергеем смеялись, а Света фотографировала десерт.

Я наклонилась через стол.

– Все в порядке? – тихо спросила я.

Аня встрепенулась и натянула улыбку.

– Да, все хорошо. Просто, кажется, немного перегрелась в этом платье, и от шампанского голова закружилась.

Я кивнула, но продолжала наблюдать. Она отпила воды, но ее движения стали более осторожными. Прошло еще минут десять. И снова – та же гримаса, только теперь в ней читалась явная дурнота. Аня резко отставила бокал, лицо ее побледнело.

– Простите, ненадолго, – пробормотала она в пустоту, вставая. Она двигалась медленно и чуть неуверенно, как будто боясь резких движений.

Аня направилась в сторону уборной. Разговоры за столом на секунду смолкли, но тут же возобновились. Антон, прервавшись, бросил вслед жене короткий взгляд, в котором я прочла скорее легкое раздражение, чем беспокойство, и сразу вернулся к беседе.

Мне стало неспокойно. Я отодвинула стул.

– Мне тоже туда надо, – неуклюже бросила и пошла следом.

Дорога до уборной показалась непозволительно длинной. Я шла мимо полупустого бара, где бармен лениво полировал бокал, проскользнула мимо кухни – оттуда доносился навязчивый стук ножей и шипение масла. Наконец передо мной оказалась тяжелая матовая дверь без опознавательных знаков, кроме едва заметной пиктограммы.

Толкнув ее, я попала в гробовую, дорогую тишину. Ее нарушал лишь ровный механический гул вентиляции, словно здание тихо дышало. Кафельный пол, черные смесители и огромные зеркала говорили о стерильном отстраненном совершенстве, где не было места человеческой слабости.

Из-за двери дальней кабинки донесся приглушенный болезненный звук. Потом – сдавленный, надломленный вздох, и сразу за ним – резкий, неприятный звук льющейся воды и сработавшего слива.

Первой рефлекторной мыслью было: «Перебрала». Такое случалось со всеми, особенно на нервной почве после громкой победы. Но тут же холодный внутренний наблюдатель, вечно сверяющий факты, возразил: «Не сходится». Я мысленно прокрутила вечер. Аня отхлебнула шампанского за тост, потом пару глотков вина. Сергей опустошил свой бокал до дна, Антон наливал себе щедро, а Света вообще, кажется, перешла на коньяк. По всем законам жанра и физиологии Аню должно было тошнить в последнюю очередь.

Легкая тревога, сменив недоумение, мгновенно сгустилась до предела. Я быстро подошла к двери, понизив голос почти до шепота:

– Ань? Ты там? Это я, Таня.

В ответ – пауза, такая длинная, что я уже собралась толкнуть дверь. Но затем ее голос, слабый, вымученный, едва пробивающийся сквозь дерево:

– Да… я здесь. Сейчас… выйду.

Но она не выходила. Вместо этого из-за двери снова донеслись те же сдавленные мучительные звуки. Наконец щелкнул замок и дверь открылась. Аня вышла, опираясь о косяк. Она была очень бледна. Весь ее безупречный образ вдруг показался мне очень хрупким. Волосы прилипли ко лбу, на котором выступила испарина. Она смотрела перед собой уставшим, отсутствующим взглядом.

– Аня, что случилось? – Я шагнула вперед и осторожно подхватила ее под руку, чувствуя, как она слегка дрожит.

– Ничего страшного, – прошептала подруга, пытаясь улыбнуться. – Просто стало резко нехорошо. Наверное, сегодняшнее волнение, усталость и все вместе… не стоило пить шампанское на пустой желудок.

Она сделала неуверенный шаг к раковине, чтобы умыться. И в этот момент ее глаза вдруг потеряли фокус. Колени подкосились, и она начала падать.

– Аня!

Я успела подхватить ее, не дав упасть на холодный кафель, и медленно опустилась вместе с ней на пол. Аня была без сознания, неестественно легкой и безвольной в моих руках. Я прижала пальцы к ее запястью – пульс бился часто и поверхностно, как крылья пойманной птицы.

«Усталость и шампанское», – эхом отозвалось в голове. Но сейчас это не имело значения. Значение имели лишь ее бледное лицо, холодная кожа и тишина, которую не нарушал даже взволнованный муж.

Я одним движением высвободила телефон из кармана, не отпуская Аню. Пальцы сами набрали номер «Скорой», затем я отчеканила адрес «ГастроЛика». Голос диспетчера звучал до абсурда спокойно на фоне моей нарастающей внутренней паники. Положив телефон на пол и установив громкую связь, я попыталась растормошить Аню, говорить с ней, но она не отвечала.

Дверь в уборную была закрыта. Весь этот праздник, победа, блестящее будущее – все осталось там, за этой тяжелой створкой, в мире, где продолжали звенеть бокалы. А здесь, на холодном полу у раковины с золотым смесителем, лежала его причина – маленькая, бледная и бесчувственная. И тишина вокруг была настолько оглушительной, что я впервые за долгое время почувствовала себя не просто наблюдателем, а тем, кто остался один на один с самой сутью происходящего. Все остальное – разговоры, подозрения, аналитика – отступило. Осталась только эта тишина, прерываемая моим собственным дыханием и далеким голосом диспетчера в телефоне, и нестерпимое ожидание сирены, которая должна была вот-вот разрезать ночь.

* * *

«Скорая» приехала быстро, даже оперативно. Но в машину вместе с Аней пустили только Антона. Меня же ждала тревожная, беспокойная ночь. Что-то внутри, какое-то необъяснимое зудящее чувство неправильности не давало покоя. Перед тем как дверь реанимобиля захлопнулась, молодой фельдшер, уже находившийся внутри, крикнул мне через плечо, что состояние пациентки стабильно, просто необходимы анализы и волноваться не о чем. Я кивнула, но тревога не отступила. Я не из мнительных людей – в моей профессии это роскошь. Но тут было иначе. Может, оттого, что мы так давно не виделись, и эта внезапная близость к ее беде обожгла. А может, от леденящей картины, как она, живая и сияющая, буквально на глазах стала прозрачной, невесомой и безвольной, сползшей на кафель. Я ворочалась всю ночь, прокручивая в голове каждую деталь, с нетерпением ожидая утра, чтобы поехать в больницу.

Вспомнилось, как я вызвала «Скорую» и осталась ждать машину, сидя на полу рядом с Аней. Я не смела ее двигать, лишь пыталась растормошить, говорить с ней.

За это время никто из празднующих за тем богато накрытым столом не спохватился и не поинтересовался, что происходит. Ни Антон, ни бдительная Элла, ни веселая Галя, ни отстраненная Света. Они продолжали праздновать. Их погруженность в свой маленький, самодостаточный мирок в тот самый момент, когда основательница этого мира лежала без сознания в десяти шагах от них, сильно меня беспокоила в тот момент. Однако, проснувшись утром, я решила, что не стоит так драматизировать, и первым делом направилась в больницу. Связываться с Антоном не стала, у меня даже не было его контактов. Еще вчера, улучив момент, я выяснила у фельдшера номер больницы и предположительное отделение. Утром позвонила в приемный покой и сухим, официальным тоном, не оставляющим сомнений в моей осведомленности, убедилась, что Анна Семенова была госпитализирована именно туда.

Когда я приехала на место, меня ждало первое препятствие. Пост охраны в больнице с каких-то пор стал напоминать не пункт пропуска, а неприступную пограничную заставу. Благо у меня по крайней мере не потребовали подтверждения степени родства – видимо, моя решительная походка и деловой вид сработали как пропуск. Но главную роль сыграл утренний звонок. Когда я назвала фамилию пациента и отделение, мрачная женщина в форме, носившая ее с таким видом, будто это мундир фельдмаршала, тяжело вздохнула, закатила глаза и буркнула, делая мне невероятное одолжение: «Третий этаж, коридор налево». Массивный турникет с неохотой пропустил меня внутрь, в царство запахов антисептика и приглушенных звуков.

Я быстро нашла нужную палату. Помещение было просторным и даже не угнетало, как это часто бывает в больницах. Возможно, потому, что постель Ани в дальнем углу возле большого окна была окружена яркими букетами в целлофановых ведерках, а к изголовью откуда-то с пола тянулась связка серебристых гелиевых шаров, слегка колышущихся от сквозняка. Но главная причина сияния в палате полусидела, опираясь на гору белоснежных подушек, и весело болтала с соседкой – пожилой женщиной с добродушным лицом. Аня чистила мандарин и делила его на двоих.

В палате был рассеянный ровный свет, хотя настоящего солнца за плотными ноябрьскими тучами не было и в помине. Он лился с потолка, отражаясь от светлых стен, и смягчал все очертания. На тумбочке у кровати Ани лежала аккуратная горка мандариновых корок, источающая терпкий жизнерадостный аромат, который странным образом перебивал больничные запахи.

– Привет, – сказала я, останавливаясь в дверях.

– Таня! – Аня оторвалась от мандарина, и ее лицо озарилось такой искренней радостью, что у меня екнуло сердце. – За последние два дня мы виделись чаще, чем за последние два года!

Черт. Это должна быть моя реплика! Я расплылась в ответной улыбке, но внутри покраснела от смущения, ведь пришла с пустыми руками.

– Прости, я без апельсинчиков, – пробормотала, присаживаясь на краешек ее постели.

– А мы тут не нуждаемся! – весело встряла в разговор соседка, явно довольная компанией. – У нас тут уже склад цитрусовых образовался. И цветов!

– Да, Антон приходил, и Галка заскакивала, – кивнула Аня, ее глаза сияли. Она протянула мне половинку очищенного мандарина. Я взяла, ощутив пальцами прохладную сочную мякоть.

– У меня новости, – вновь заговорила Аня, проглотив свою дольку и вытирая пальцы о салфетку. В ее голосе появилась торжественная, чуть смущенная нотка. Она посмотрела на меня прямым ясным взглядом.

– Я вся внимание, – ответила я, отправляя в рот дольку. Мандарин и вправду был невероятно вкусным, сладким, как будто вобравшим в себя все недостающее солнце.

Аня сделала маленькую паузу, чтобы усилить эффект, и затем выпалила, уже не сдерживая улыбки:

– Я беременна!

Я застыла на секунду, пока мозг обрабатывал эти два слова. А потом меня накрыла такая волна радости и облегчения, что я не сдержалась. Все тревоги и страхи прошлой ночи в одно мгновение растворились, уступив место чистому, светлому чувству.

– Аня! – вырвалось у меня, и я, не обращая внимания на аккуратную горку подушек и мандариновые корки, наклонилась и крепко обняла ее. Обняла осторожно, но тепло, чувствуя, как смех бьется у нее внутри. – Поздравляю! Это же чудесно! Черт, почему ты вчера сразу не сказала?

– Ты думаешь, я сюрприз готовила? – довольно улыбаясь, ответила Аня. – Я сама не знала! Когда меня сюда привезли, сделали кучу анализов, и вот… сюрприз. Ранний срок, поэтому я ничего не чувствовала. Ну, кроме вчерашнего головокружения, но я-то думала, что просто переволновалась.

Мы обе смеялись, и даже соседка улыбалась, наблюдая за этой сценой. В этот самый момент, когда в палате царила эта теплая, немного дурацкая радость, дверь тихо открылась.

На пороге стояла Элла. Она была воплощением деловой элегантности даже здесь, в больничных стенах: строгие брюки с идеальной стрелкой, тонкий свитер, легкое, но заметное пальто, переброшенное через руку. На ногах – сапоги на каблуках, от которых по кафельному полу раздавался четкий, уверенный цокот. В руках она несла не пышный букет, а практичную, но дорогую сумку-шопер из мягкой кожи. В сумке угадывались очертания бутылки минеральной воды с правильным составом, упаковки влажных салфеток премиум-класса и, возможно, небольшой стильной коробочки – не конфеты, а что-то вроде органического чая или изысканного печенья.

– Ой, я, кажется, прервала вас! – воскликнула она своим звонким отчетливым голосом, но в ее улыбке не было и тени смущения. Она быстро оценила обстановку, ее взгляд скользнул по моим рукам, все еще обнимающим Аню, и по радостным лицам. – У вас тут, я смотрю, уже праздник! Аня, дорогая, как ты? Я мигом, как только смогла вырваться. Привезла тебе кое-что необходимое.

– Эллочка! – Аня буквально просияла, увидев ее. Она живо подобрала ноги под одеяло, а я подвинулась, освобождая место на краю кровати. В этот самый момент дверь палаты снова открылась.

Вошел врач – мужчина лет пятидесяти с усталым, но проницательным лицом. Он смотрел в бумаги, водя пальцем по строчкам.

– Анна Семенова, – произнес он, не поднимая глаз, а затем, оторвавшись от документов, окинул нас строгим взглядом поверх очков. – Что тут за сборище? Всем, кроме одного сопровождающего, на выход. Пациентке необходим покой, а не светские рауты.

– Пожалуйста, Семен Николаевич, всего пять минуточек! – Аня вспыхнула одной из своих самых обезоруживающих, виновато-лукавых улыбок, от которой, казалось, должен был растаять даже больничный лед. Семен Николаевич закатил глаза с видом человека, который каждый день сталкивается с неповиновением, но все еще пытается сохранить видимость порядка.

– Пять минут. Не больше, – буркнул он и вышел, оставив дверь приоткрытой.

– Я быстро, девчонки, – сказала Аня, уже спуская ноги с кровати.

– Наверное, нам все-таки пора? – смущенно предположила я, вставая.

– Нет-нет, это ненадолго! – Аня уже надела тапочки и выскользнула из палаты с энергией, совершенно не соответствующей вчерашнему обмороку.

В палате повисла неловкая пауза. Чтобы чем-то занять руки, я снова взяла с тумбочки мандарин и принялась его медленно чистить. Элла стояла у окна, ее взгляд был рассеянно устремлен куда-то в серую даль за стеклом. Она не проявляла ни малейшего желания заполнить тишину болтовней, ее спокойствие было почти гипнотическим.

На помощь, как водится, пришла соседка-пенсионерка.

– Ой, я вот помню, когда сама первой беременна была, – начала она, и в ее голосе зазвучали ностальгические нотки, – тоже в обмороки падала, бывало. Стою в очереди за хлебом – раз, и на пол. Мужики ловили!

И дальше она, не спеша и с удовольствием, поведала сначала историю своей первой беременности, потом – трех последующих, постепенно переходя к беременностям дочерей, невесток и даже дальней родственницы по мужу. Она уже стала рассказывать подробности родов племянницы, когда дверь наконец открылась и Аня вернулась, слегка запыхавшись, но с торжествующим видом.

– Меня выписывают! Иначе и быть не могло, завтра же на работу.

– Что сказали? – поинтересовалась я, откладывая мандарин.

– Дефицит железа, банальная анемия. Но мне уже все необходимое прокапали и дали пару препаратов с собой. Главное – больше никаких обмороков, – она произнесла это с такой легкостью, будто речь шла о починке каблука.

Я улыбнулась, почувствовав, как последний камень тревоги падает с души. Элла, кажется, впервые с момента ухода Ани пошевелилась – она мягко отвела взгляд от окна и повернулась к нам. Соседка же разразилась радостными возгласами: «Ну вот и славно! Молодец! Теперь беречь себя надо, курочка!»

– Приходи завтра на чай ко мне на работу, – сказала мне Аня, когда я уже собралась удалиться. – Ты же даже мой новый офис не видела.

В этот момент Элла обезоруживающе улыбнулась, ее лицо снова ожило.

– Устроим маленькое чаепитие с тортиком и все как следует отметим, – защебетала она с милой искренней теплотой.

– Отлично, завтра буду, – пообещала я. – Давай теперь лечись, береги себя и до завтра.

Я вышла из палаты, оставив за спиной светлое, наполненное жизнью помещение, где оставались Аня, сияющая Элла и добродушная соседка, уже начинавшая новый рассказ.

Добравшись домой, скинув с ног ненавистные тяжелые сапоги и пристроив пальто на вешалку, я вдруг осознала, что ни разу за день не выпила кофе. На меня тут же навалилась странная, тягучая усталость – очевидно, психосоматическая расплата за нарушение ритуала. Тем не менее я нашла в себе силы влезть в кигуруми в виде пухлой панды и приказать кофемашине приготовить мне огромную кружку бодрящего напитка. Его горьковатый аромат мгновенно начал рассеивать мрачную дымку в голове.

Устроившись на привычном стуле у окна с горячей кружкой в руках, я почувствовала невероятное, давно забытое умиротворение. Все было на своих местах: мой стул, мой вид на город, мой кофе. Я взяла смартфон и принялась бесцельно листать ленту. Аня уже выложила новую сторис. Она, конечно, еще не посвятила подписчиков в свою главную новость, но фотографию из больницы опубликовала – правда, весьма тонко. На снимке она сияла, обняв Эллу, на фоне тех самых воздушных шаров и цветов. Без контекста совершенно непонятно, где они находятся – можно было подумать, что это кадр с празднования победы в тендере. Умно. Элла на фото улыбалась своей идеальной открытой улыбкой, и выглядели они как настоящие подруги, чуть ли не сестры.

Я вдруг поймала себя на мысли, что Аня в моей жизни сейчас очень нужна. Не как объект наблюдения или клиент, а просто как человек. Мне, к собственному удивлению, ее невероятно не хватало все последние годы, и эта пустота стала очевидной только сейчас, когда она снова появилась. И, что самое странное, – мысль о завтрашнем чаепитии с тортиком не вызывала у меня ни малейшего внутреннего сопротивления. Напротив, я ждала его с тихим детским нетерпением.

Остаток воскресного дня я решила посвятить неспешным домашним делам, вдумчивому кофепитию и созерцанию серого, но теперь уже не казавшегося таким враждебным вида из окна.

На следующий день я позволила себе проснуться без будильника и провести утро в спокойной медитативной неспешности. Прежде чем отправиться на встречу с Аней, я, конечно, не стала пренебрегать главным ритуалом. Но на этот раз обошлась без джезвы – просто нажала кнопку на кофемашине, наблюдая, как струйка черного золота наполняет большую керамическую кружку. Запах свежего кофе смешался с запахом тоста из духовки – я даже позволила себе скромный завтрак.

К выбору одежды подошла спокойнее и куда менее внимательно, чем в день празднования выигрыша тендера. Достала из шкафа темно-синие шерстяные брюки, простую водолазку и длинный кардиган – униформу для тех случаев, когда нужно выглядеть стильно, но не вычурно. Посмотрела в зеркало: «Неплохо, Иванова. Почти как цивильный человек».

«Вертикаль» я до этого видела только со стороны – мельком, проезжая мимо на такси по делам, или когда мои детективные тропинки вели кого-то из клиентов или свидетелей в этот престижный район. Здание всегда казалось мне слегка инопланетным объектом, аккуратно встроенным в старинную ткань города: слишком гладким, слишком безмолвным, слишком дорогим для нашего в целом небогатого Тарасова. Я даже пару раз решала рабочие вопросы в соседних конторах, и оттуда, из окон, «Вертикаль» выглядела еще внушительнее – отдельный самодостаточный мирок под стеклом и камнем. Но зайти внутрь никогда не доводилось. Мои дела обычно крутились вокруг задних дворов, кабинетов с потертыми кожаными креслами и коммунальных кухонь, а не вокруг храмов эстетики. Клиника располагалась в самом сердце города, в паре кварталов от набережной, в престижном историческом районе, где старина соседствовала с островками современного гламура. Рядом, буквально через дорогу, ютилось и то самое здание старой аптеки – двухэтажный, с облупившейся лепниной и заколоченными окнами особнячок. Теперь ему предстояло второе рождение по планам Анны.

«Вертикаль» занимала отдельное стильное трехэтажное здание, явно прошедшее капитальную реконструкцию. Фасад облицован темно-серым камнем и стеклом. Огромные, от пола до потолка, окна-витрины на первом этаже тонированы в легкий бронзовый оттенок, скрывая интерьер от любопытных глаз, но пропуская внутрь свет. По центру фасада, где-то между вторым и третьим этажами, располагалась лаконичная, подсвеченная изнутри вывеска – название клиники, выведенное строгим, но при этом невесомым шрифтом. Все вместе выглядело дорого, сдержанно и внушало невольное доверие, как швейцарские часы.

Я толкнула тяжелую стеклянную дверь и оказалась внутри. Первое, что бросилось в глаза, – пост охраны. Почти такой же строгий, как в больнице, но куда более благодушный. Мужчина в идеально отглаженной форме сидел за стойкой, но вместо каменного лица меня встретила вежливая вопросительная улыбка.

– Здравствуйте, к кому вы? – спросил он, и в его тоне не было ничего, кроме готовности помочь.

Холл клиники дышал тишиной и деньгами. Пол выложен крупной плиткой цвета слоновой кости, на стенах – абстрактные картины в тонких рамках. Воздух был прохладным и ароматизированным едва уловимыми нотами бергамота и сандала – никаких больничных запахов. Слева располагалась стойка администратора – длинная полированная поверхность из темного дерева, за которой сидели две девушки в белоснежных блузках. Справа – зона ожидания: низкие диваны и кресла в серо-бежевой гамме, стеклянные столики с аккуратными стопками глянцевых журналов о стиле и здоровье. В глубине холла виднелась дверь в гардероб, а рядом с ней – прозрачный лифт. Все было стерильно чисто, идеально освещено и абсолютно бесшумно, если не считать тихой фоновой фортепианной музыки. Это было не просто медицинское учреждение. Это был храм красоты и уверенности, где каждую деталь продумали для того, чтобы клиент чувствовал себя избранным еще до начала любой процедуры.

Следуя указаниям вежливого охранника и вооружившись аккуратной коробкой с тортом из ближайшей, но от этого не менее пафосной кондитерской, я поднялась на прозрачном лифте на третий, административный этаж.

Когда двери лифта бесшумно разъехались, я на секунду задержалась, впечатленная открывшимся пространством. Это была абсолютная противоположность уютному тихому холлу внизу. Третий этаж представлял собой огромный open-space, залитый холодным, идеально ровным светом, который лился с потолка и отражался от глянцевых поверхностей. Вместо привычных коридоров и стен здесь царили воздух и стекло. Пространство было зонировано не капитальными перегородками, а легкими прозрачными конструкциями из матового и прозрачного стекла, ажурными металлическими перегородками и высокими живыми растениями в строгих бетонных кашпо. Создавалось ощущение легкости и полной открытости, но при этом каждая зона – рабочий стол, небольшой переговорный «аквариум», место для неформальных встреч с низкими креслами – имела свои четкие границы.

Я двинулась по широкому проходу, ощущая, как темный ковролин беззвучно поглощает мои шаги. Сквозь прозрачные стены кабинетов мелькали сосредоточенные силуэты, склоненные над мониторами. Мне почти сразу удалось найти нужный кабинет. За одной из самых больших стеклянных стен Аня сидела за широким минималистичным столом цвета беленого дуба, уставившись в экран ноутбука. Рядом с ней вполоборота стояла Элла, что-то показывая пальцем на распечатке. На лице Ани была не та лучезарная улыбка, к которой я привыкла, а сосредоточенная хмурость.

Я тихонько постучала костяшками пальцев по стеклу. Никто не отреагировал. Пришлось толкнуть тяжелую, но бесшумную дверь.

Кабинет был просторным и светлым, несмотря на пасмурную погоду за окном во всю стену, за которым открывался вид на черепичные крыши старого города и ту самую аптеку. Интерьер был выдержан в той же безупречной стилистике: встроенные шкафы, пара дизайнерских кресел для гостей. Но здесь была и своя профессиональная изюминка. На открытой полке рядом со столом среди деловых наград и книг по менеджменту стояли несколько элегантных стеклянных колб и флаконов с пипетками – словно намек на лабораторное прошлое хозяйки. На самом столе среди бумаг примостился стильный органайзер, где вместо ручек лежали образцы дорогих кремов в баночках из матового стекла и металла.

– Привет, – сказала я, внезапно ощутив свою неуместность в этом царстве деловой безупречности. Они обе, Аня в строгом темно-синем платье с короткими рукавами и Элла в таком же, но чуть более свободном платье-футляре глубокого серого оттенка, выглядели как слаженный дуэт, две стороны одной медали, и снова показались мне похожими на сестер.

Аня оторвала взгляд от монитора, и ее лицо мгновенно просветлело.

– Танька! Привет, проходи, садись! – Она махнула рукой в сторону свободного кресла напротив. – Эль, принеси, пожалуйста, чаю. И чашки.

Элла выпрямилась. На долю секунды ее лицо приняло то же отсутствующее, отстраненное выражение, что было в больничной палате, пока мы ждали Аню. Мне показалось, что простая просьба ее слегка напрягла. Но не успела эта мысль как следует оформиться, как Элла растянула губы в лучистой профессиональной улыбке, кивнула мне и бесшумно вышла из кабинета.

Я села в указанное кресло, бросила пальто на спинку и аккуратно пристроила коробку с тортом на краю стола среди россыпи бумаг, чертежей и списков образцов отделочных материалов для аптеки.

– Ну как успехи? – спросила я, глядя на чертежи, где элегантными линиями были изображены будущие интерьеры. – Уже начали аптеку громить?

Аня тяжело вздохнула, откинулась на спинку кресла и провела рукой по волосам. В этом движении была усталость, которую она не показывала вчера в больнице.

– Успехи… Как сказать. Бумажная волокита, Тань, ее тут на год вперед. Главная головная боль сейчас – отделочные материалы. Нужно специфичное: чтобы и под старину, и по современным нормам пожарной безопасности, и по цвету все совпадало с историческим паспортом здания.

– А поставщики? – поинтересовалась я. – Наверняка же есть специализированные?

– Есть, – кивнула Аня, и ее взгляд стал немного отстраненным. – Мы даже вроде бы нашли подходящего. Тот самый, с которым мы работали, когда… – она замолчала, постучав пальцем по виску, пытаясь вспомнить. – Черт, как его… По нашему коттеджу за городом с ним договаривались. Не могу сейчас вытащить из памяти фамилию. Он с черепицей тогда помог и с деревом.

Она на мгновение задумалась, а я тем временем заметила, что Элла, ушедшая за чаем, задерживается. В кабинете повисла тихая пауза, нарушаемая лишь тиканьем современных часов на стене. Аня с легким раздражением протянула руку к ноутбуку, вероятно, чтобы поискать что-то в электронной переписке, но в этот момент дверь бесшумно открылась.

Элла вошла с подносом, на котором аккуратно стояли три изящные фарфоровые чашки и небольшой фарфоровый же чайник. Она, казалось, уловила обрывок разговора, потому что, ставя поднос на свободный угол стола, тут же четко и уверенно:

– Борис Леонидович, из компании «Архитекторум». Он тогда с керамической черепицей и дубовой вагонкой помог, все было безупречно.

Аня с облегчением кивнула:

– Вот именно, Борис Леонидович. Спасибо, Эль. С ним все было точно и без сюрпризов. Сейчас он предлагает нам партию реставрационной плитки и лепнины. Качество образцов отличное, но…

Она сделала паузу, обменявшись с Эллой коротким взглядом. Элла тут же подхватила, ее голос стал чуть более официальным:

– Но сейчас у него какие-то проблемы с логистикой. Сроки поставки, которые он изначально озвучил, начинают «плыть». А у нас, как ты понимаешь, график жесткий, договор с городом, штрафные санкции за срыв.

– Вот и мучаемся, – обобщила Аня, протягивая мне чашку. – Либо ждать его и надеяться, что уложится, хотя уже доверия меньше. Либо искать нового, а это время, новые переговоры и риск, что материал будет неидеальным. В общем, обычные рабочие будни. Не так романтично, как кажется со стороны.

В ее тоне не было паники, только профессиональная досада и усталость от необходимости принимать сложное решение. В кабинет, не стучась, заглянул Антон. Он стоял в дверном проеме, опираясь о косяк, и его взгляд скользнул по подносу с чаем и коробке с тортом.

– Чаевничаете? – спросил он со снисходительной усмешкой.

– Присоединишься? – мгновенно откликнулась Элла, повернув к нему голову и тепло улыбаясь.

– Да, почему бы и нет.

Антон вошел и занял свободный стул рядом со столом. Не успел он как следует устроиться, как Элла уже поднялась со своего кресла – легко, без тени недовольства или даже простой паузы на раздумье. Она словно читала его желания в воздухе. Через минуту она вернулась, неся для него такую же фарфоровую чашку, но уже с налитым чаем. Она поставила ее перед ним, слегка наклонившись.

– Спасибо большое, – звучно, с легкой хрипотцой произнес Антон, поднимая на нее взгляд снизу вверх. Его голубые глаза встретились с ее взглядом на секунду дольше, чем того требовала простая вежливость. Элла в ответ лишь чуть шире расплылась в улыбке и, вернувшись к столу, села уже не на прежнее место, а на стул между Антоном и Аней, замкнув таким образом небольшой треугольник.

– Как продвигается? – спросил Антон, делая первый глоток и кивая в сторону чертежей аптеки. – Борис Леонидович уже определился со сроками?

– Пока нет, – вздохнула Аня. – Но надеемся к концу недели получить точный ответ. А у тебя как на фронте? Коттедж?

Антон махнул рукой, но в его жесте читалось скорее удовлетворение, чем раздражение.

– Коробка стоит, крыша есть, коммуникации подведены. Осталась отделка, но ее придется отложить. Сейчас все ресурсы – сюда, – он кивнул в сторону планов аптеки. – Пусть сначала городской проект выстрелит. А там уже и для себя силы найдутся. Главное – крыша над головой уже есть, не на улице же жить будем.

– Уже можно праздновать новоселье, – шутливо заметила Элла. – Пусть даже среди гипсокартонных перегородок.

– Праздновать будем, когда построим террасу с видом на реку, – парировал Антон, и в его голосе снова появились деловые твердые нотки. – Все должно быть на уровне. Как здесь.

Он обвел кабинет взглядом, и это был взгляд хозяина, удовлетворенного своим владением. Беседа потекла дальше, вращаясь вокруг специфики материалов, поставок и графиков. Я слушала, попивая чай, и наблюдала. Элла была идеальным собеседником: она вставляла реплики точно в паузы, подтверждала слова Антона кивком, а когда речь заходила о деталях, которые помнила лучше, мягко и ненавязчиво дополняла. Она сидела в центре этого треугольника, будто естественный мост между основательницей клиники и ее совладельцем. И выглядело это настолько гармонично, что становилось немного тревожно.

В этот момент дверь в кабинет снова распахнулась без стука. На пороге стоял невысокий плотный мужчина с лысиной на затылке и седыми висками, в дорогом, но слегка мятом костюме. Он тяжело дышал, как будто бежал сюда через весь город, а лицо было пунцовым от гнева.

– Что здесь происходит?! – Его голос загрохотал, нарушая стерильную тишину этажа. – Анна Сергеевна! Что это за цирк? Я тратил время, ехал сюда, а вы даже не решаетесь претензии мне в лицо высказать?!

Аня мгновенно встала из-за стола, ее лицо выражало полное недоумение. Элла, как на автомате, бесшумно отъехала назад на своем стуле, отодвинувшись в тень так, что казалось она почти растворилась в интерьере. Антон и я остались сидеть, застигнутые врасплох этой бурей.

– Борис Леонидович? В чем проблема? Я не понимаю, о чем вы, – голос Ани звучал ровно, но в нем дрожали нотки растерянности.

– Если вас не устраивают мои материалы – ищите другого поставщика! Не нужно за моей спиной интриги плести!

– С чего вы взяли, что не устраивают? Мы только что обсуждали наш проект!

– Мне этот ваш проект, если честно, вообще не нравится! – выпалил мужчина, махнув рукой в сторону чертежей на столе. – В нем больше пафоса, чем здравого смысла! Вертихвостка!

Аня аж задохнулась от возмущения, будто ее ударили.

– Ну знаете что… Убирайтесь вон из моего офиса! Сейчас же.

– С удовольствием, – прошипел Борис Леонидович.

И, развернувшись на пятках, он пулей вылетел из кабинета, хлопнув дверью так, что стеклянная стена задрожала. Почти в тот же миг Элла резко и неожиданно материализовалась из своей тени. Она вскочила и засеменила за ним следом, бормоча на ходу:

– Борис Леонидович, подождите, вы не так поняли Анну Сергеевну. Это недоразумение!

– Да все я правильно понял! – донесся его отдаляющийся гневный голос из коридора.

Их шаги затихли. В кабинете воцарилась тягостная тишина. Аня стояла посреди своего безупречного офиса, бледная как полотно, с широко распахнутыми глазами, и кипела от гнева. Ее грудь тяжело вздымалась.

– Ань, – Антон вопросительно уставился на нее. Его голос стал холодным как лезвие. – Что это было? Ты раньше себя так не вела.

– Раньше мне и поставщики не хамили! – парировала Аня, ее голос дрожал от обиды и ярости. – Ты слышал, что он сказал? Я обязана была это стерпеть?

– И зачем было устраивать сцену? – Антон не повышал тона, но каждое его слово било точно в цель. – Деловые переговоры – это не школьная дискотека. Ты могла просто выйти и поговорить. Это ты из-за беременности так себя повела? Гормоны?

– Антон, беременность тут ни при чем! – выкрикнула Аня. – Он нахамил мне в лицо в моем же кабинете! Я имею право на реакцию!

– А истеричность откуда взялась? – продолжил он с тем же ледяным спокойствием, откинувшись на спинку стула. Он смотрел на нее как на проблему, которую нужно решить. – Ань, может, тебе стоит взять таймаут? Отдохнуть. Элла пока за тебя поработает, все уладит с поставщиком.

– Антон, – голос Ани вдруг стал тихим, но абсолютно твердым, как сталь. Она сделала шаг к столу и уперла ладони в столешницу, глядя ему прямо в глаза. – Это мой проект, – отчеканила она с нажимом на слово «мой». – Моя идея, мои расчеты, моя победа в тендере. И решать, кто и как здесь работает, буду я.

В воздухе повисло напряженное молчание. Даже я, стараясь быть невидимой, застыла, затаив дыхание. Антон выдержал паузу, его лицо было непроницаемой маской. Он лишь медленно кивнул, но в этом кивке не было согласия – только временное перемирие.

Затем он отодвинул от себя чашку, встал и вышел, не сказав больше ни слова.

Аня опустилась в свободное кресло, лицо ее было опустошенным. Я сидела, чувствуя себя так, будто застала ссору родителей – неловко, неуместно и очень хотелось испариться. Сказать что-то утешительное? Но что? Я была детективом, а не психологом, и вся эта буря эмоций казалась мне куда более сложным делом, чем поиск улик. К тому же что-то внутри настойчиво шептало, что мое место здесь – в роли наблюдателя, а не участника. Любое мое слово могло быть истолковано не так.

– Тань, прости за этот цирк, – тихо произнесла Аня, не глядя на меня. Она провела руками по лицу, словно стирая с него следы гнева и унижения. – Идиотская ситуация. Я не думала, что все так обернется.

– Ничего страшного, – нашлась я, вставая. Было ясно, что чаепитие окончательно сорвано. – Тебе нужно прийти в себя. Я, пожалуй, пойду. Позвони, если что.

Она лишь кивнула, уткнувшись взглядом в узоры на столешнице.

Я быстро собралась, взяла свое пальто и выскользнула из кабинета. В open-space царила непривычная напряженная тишина; сотрудники, должно быть, слышали ссору и теперь старательно делали вид, что увлечены работой. Я направилась к лифту, но, увидев, что он только что уехал вниз, решила не ждать. Вместо этого свернула в боковой коридор, где находились туалеты и запасной выход. Я решила спуститься по лестнице, чтобы проветрить голову после этой странной тяжелой сцены.

Лестница была чистой, бетонной, с большими окнами, выходящими в узкий световой колодец между корпусами здания. Я уже спустилась на один пролет, как мое внимание привлекли голоса. Они доносились не снизу и не сверху, а словно из стены. Оказалось, на площадке между вторым и третьим этажами была приоткрыта неприметная дверь в техническое помещение – небольшой балкончик или кладовую для хранения упаковочных материалов. Судя по всему, кто-то зашел туда, чтобы поговорить без свидетелей.

Я не собиралась подслушивать. Я просто замерла на мгновение, узнав голоса. Это были Аня и Элла. Аня, по всей видимости, успела выскользнуть из кабинета, пока я ждала лифт и бродила по лестницам. И теперь я оказалась в неловком положении человека, который случайно очутился не в то время и не в том месте. Сделать шаг – и они меня услышат. Подняться обратно – тоже. Оставаться неподвижной в тени лестничного марша казалось единственным вариантом, пока они не уйдут. Так я и сделала, прижавшись спиной к холодной бетонной стене, не решаясь пошевелиться. Их голоса доносились так четко, будто они были в метре от меня.

– …просто не понимаю, откуда он это взял. Про «интриги за спиной». Я же ничего такого не говорила и не писала.

И тут ответил другой голос – мягкий, успокаивающий. Элла.

– Анечка, не переживай ты так. Все эти мужчины – они эмоциональные, вспыльчивые. Борис Леонидович известен своим тяжелым характером. Он, наверное, что-то где-то не так услышал, переврал. Ты же знаешь, как это бывает.

– Но ведь это ставит под угрозу весь проект, Эль! Сроки горят! – В голосе Ани снова зазвучала паника.

– Успокойся, пожалуйста. Я с ним поговорю. Объясню, что была ошибка. Мы найдем решение. Главное – ты не нервничай. Тебе сейчас нельзя, ты же помнишь? Дыши глубже.

Я стояла, прижавшись спиной к холодной бетонной стене, не решаясь пошевелиться. Их голоса доносились так четко, будто они были в метре от меня.

– Просто, понимаешь, как-то навалилось все и сразу, – голос Ани звучал сдавленно, будто она вот-вот расплачется. – Проект, беременность, этот поставщик-хам. И Антон… Антон как будто перестал меня понимать. Он сейчас со мной как с проблемой разговаривал, а не как с женой и партнером.

– Все наладится, все образуется, не переживай, – повторила Элла, и ее голос был теплым, как шерстяной плед. – Это просто стресс. Он тоже переживает за проект, вот и сорвался. Вы оба устали.

– Ты только, пожалуйста, никому в офисе о беременности не рассказывай, ладно? Я пока не готова это афишировать. Хочу сама, когда решу.

– Ну конечно, Анечка. Твоя тайна – моя тайна. Ты такая счастливая сейчас, – в голосе Эллы послышалась тихая, почти завистливая нотка, которая тут же сменилась обычной мягкостью. – Любимая работа, любимый мужчина, ребенок на подходе… Ты такая… идеальная.

Она сделала небольшую паузу. В тишине было слышно, как Аня глубоко вздыхает.

– Не то что я, – вдруг совсем тихо добавила Элла.

– А что ты? – тут же участливо отозвалась Аня.

– Да ничего, ерунда, – быстро отмахнулась Элла. – Не обращай внимания. Просто глупые мысли. Пойдем, я тебе чаю приготовлю, травяного, успокаивающего.

Раздался легкий скрип открывающейся и закрывающейся двери, а затем их шаги затихли вдалеке – видимо, они ушли тем же путем, которым и пришли, так и не заметив меня, замершую в тени бетонного пролета.

Я еще несколько секунд стояла неподвижно, прислушиваясь к наступившей тишине, а затем медленно начала спускаться по лестнице. Эхо их разговора продолжало звучать у меня в голове. Откровенность Ани была понятна – стресс, усталость, гормоны. А вот фраза Эллы – «не то что я» – застряла как заноза. В ней не было ни театральности, ни расчета. Была спонтанная горькая искренность, которая прорвалась сквозь ее идеально гладкий фасад. И тут же была спрятана обратно, как будто она допустила ошибку.

Я вышла на улицу, где меня обдало сырым колким воздухом, но внутренний холод, вызванный услышанным, был куда хуже.

* * *

Пару недель от Ани не было ни слуху ни духу. Ни новых сторис, ни сообщений в мессенджере. Я не хотела навязываться, превращаться в назойливое напоминание о мире за пределами ее, судя по всему, плотного графика и личных обстоятельств. Несколько долгих вечеров и пару десятков кофейных чашек спустя – моя собственная мера времени и беспокойства, – и я решила, что все-таки лезу не в свое дело. Я просто спроецировала свою одинокую, слегка параноидальную от работы наблюдательность на ее жизнь. Ничего экстраординарного там не происходило. Ну поссорилась с поставщиком, поругалась с мужем, переживает из-за беременности – стандартный набор стрессов для человека на ее месте. Обычные, хоть и неприятные, бури в хрустальном бокале дорогого шампанского, которое люди ее круга, кажется, пьют если не ежедневно, то уж точно с регулярностью, достойной лучшего применения. Во всяком случае, ничего такого, чего не случалось бы в жизни тех, кто одновременно пытается удержать на плаву серьезный бизнес и выстроить хрупкую архитектуру личного счастья. Я отнесла свои тревоги на счет осенне-зимней хандры и профессиональной деформации и постаралась выкинуть это из головы.

Недавно на меня свалилось интересное дело, и я полностью в него погрузилась. Вдова местного библиофила, ушедшего в мир иной от сердечного приступа полгода назад, наняла меня с необычным запросом. Через месяц после похорон в ее дверь постучалась молодая женщина с архивной выпиской о родстве, представляясь дальней незаконнорожденной (но теперь признанной) внучатой племянницей покойного. Звали ее Лидия. Вся загвоздка была в том, что при жизни старик ни разу о такой родственнице не обмолвился. Зато Лидия знала о его коллекции редких книг поразительные детали: какое издание Блока он считал наиболее ценным, где у него на полке была потертость от кота, как он заваривал чай, когда читал. Лидия говорила о нем с такой теплой интимной уверенностью, будто выросла у него на коленях. Законная наследница, настоящая племянница, пребывала в ярости и уверенности, что это ловкая авантюристка. Но доказать было сложно: документы Лидии выглядели более чем правдоподобно, а ее знания казались неопровержимыми. Моя задача была проста – найти брешь в ее истории. Дело шло как раз к Новому году, но развязка не близилась. Впрочем, моя клиентка, истинная племянница, была женщиной спокойной, философской и уже купившей билеты в Таиланд на январь. «Пусть суд разбирается, – говорила она. – А я погреюсь».

И вот в какой-то момент, сидя на своем привычном стуле у кухонного подоконника, я поняла, что голова моя кипит. Она была переполнена фактами, датами, нестыковками в показаниях, обрывками фраз из интервью с Лидией и ее оппоненткой. Но при этом она, эта голова, абсолютно ничего не варила. Не рождалось ни одной новой идеи, не выстраивалась убедительная версия. Мысли просто метались, натыкаясь на одни и те же неразрешимые вопросы, как мухи на стекло. Я упиралась в глухую, непроницаемую стену, точнее в свое собственное отражение в кухонном окне, сидя в окружении небольшого отряда пустых кофейных кружек – немых свидетелей моих бесплодных раздумий.

Снега в Тарасове так и не случилось, и это отсутствие казалось личным оскорблением, усугубляющим общую тональность декабря. Владельцы малого бизнеса и городские власти, конечно, старались, вытаскивая из закромов прошлогодний реквизит. Но пластиковые елки у магазинов, терявшие по паре веток каждый день, и сиротливые гирлянды, кое-как растянутые через дорогу, не справлялись с миссией. Все это выглядело жалкой унылой декорацией к большому празднику, репетицию к которому отменили, но про саму отмену забыли сообщить. В последнее время я почти не выходила из дома, зарывшись в бумаги и экран ноутбука, и сегодня, ощутив, что вот-вот задохнусь в четырех стенах, решилась на короткую вынужденную прогулку до кофейни. Я рассчитывала получить там двойную терапевтическую дозу – чистого кофеина для мозга и хоть какого-то, пусть и самого дешевого, конвейерного новогоднего настроения для души. Просто чтобы вырваться из тупика, хотя бы на час.

Пешком гулять совершенно не хотелось. Декабрь и его влажный ледяной воздух относились к легким еще менее бережно, чем ноябрь. Поэтому на такси я добралась до кофейни «Робуста» на другом конце Тарасова. Она была далеко от центра, находилась в районе, который деликатно называли «спальным с историей», а по сути – среди панельных девятиэтажек с редкими вкраплениями старого частного сектора. Выросла она там непонятно как и зачем, будто гриб после дождя на неблагодатной почве. Однажды я наткнулась на нее случайно, расследуя какое-то дело – уже и не помню какое, и с тех пор периодически целенаправленно туда приезжала.

Снаружи «Робуста» выглядела как теплая заплатка на холодном лице панельной пятиэтажки. Окна, за которыми горел желтый свет, были заклеены детскими рисунками снежинок и силуэтами оленей. Над дверью висела простая вывеска-доска с выжженным названием, а по периметру рамы мигала гирлянда из крупных разноцветных старомодных лампочек. Ее свет в сером декабре был не кричащей рекламой, а скорее обещанием: внутри есть тепло.

Я зашла, и дверной колокольчик звякнул, словно встречая старого знакомого. Тепло встретило меня первым – густое, насыщенное запахами, оно обволакивало, как плед. Воздух был сложным праздничным коктейлем: горьковатая основа свежемолотого кофе, сладковатая нота ванили или миндаля от ароматизатора и плотный маслянистый дух свежей выпечки. Гирлянды вились по стеллажам с книгами, обвивали стойку, на которой стояла маленькая пушистая искусственная елочка, украшенная самодельными игрушками. Из колонок тихо, на грани слышимости, лились аранжировки рождественских джазовых стандартов.

Внутри было тесно, уютно и немного хаотично. По периметру располагались несколько столиков, часть из которых явно была спасена из разных столовых эпохи СССР. На стенах – полки с книгами, которые можно было брать почитать. Местные художники выставляли здесь небольшие картины, сейчас это были зимние пейзажи Поволжья. За стойкой царил хозяин, мужчина лет пятидесяти с седыми висками и сосредоточенным лицом, беззвучно управляющийся с огромной блестящей кофемашиной. Рядом под стеклянным колпаком выстроились в шеренгу пироги – с вишней, с капустой и яйцом, с яблоками, их румяные бока обещали домашнее, несовершенное и оттого особенно вкусное тесто.

Это была полная противоположность «ГастроЛику». Здесь праздничное настроение не покупали, а выращивали по крупицам: простыми гирляндами, запахом корицы, ломтиком теплого штруделя и чашкой кофе, в котором не было ни капли пафоса, зато было все, что нужно для бодрости духа в хмурый зимний день. В «Робусте» я была одна. Я выбрала столик возле запотевшего от тепла внутри и холода за бортом окна, откуда было видно мигающую гирлянду на улице, и поближе к кофемашине, чтобы слышать ее размеренное убаюкивающее шипение. Натянув рукав свитера до самых кончиков пальцев, я несколько раз провела по холодному запотевшему стеклу. Стекло скрипело под шерстью, оставляя мутные полосы. Я протерла маленький, неидеально круглый пятачок чистоты. Попросила большой нарядный капучино. Обычно мой выбор – это черный американо, практичность и бодрость без лишних калорий. Но сегодня душа, заморенная серыми неделями и тупиковым делом, всячески требовала хоть какого-то праздника. В списке сезонных напитков на меловой доске нашелся идеальный вариант: капучино «Имбирный пряник». Седовласый хозяин, не проронив ни слова, лишь кивнул, взял высокую стеклянную кружку и принялся за колдовство.

Я наблюдала, как струйка эспрессо ложится на дно, как вспыхивает паром питчер с молоком. Хозяин кафе работал с сосредоточенностью алхимика. Сначала в кружку полетела щепотка коричневого сахара с чем-то темным (корица? мускат?), потом – эспрессо, а следом – взбитое до состояния облака молоко. Но главным чудом стал завершающий штрих: бариста слегка посыпал пенку тертым имбирем и шоколадом и сбрызнул все темно-золотистым кленовым сиропом, который растекся причудливыми янтарными прожилками. На мою кружку он поставил маленькое имбирное печенье в виде звездочки.

Я не взяла с собой ни ноутбука, ни каких бы то ни было документов по делу Лидии в надежде максимально насладиться атмосферой и отключить детективную часть мозга. Первые несколько глотков были чистейшим блаженством: теплый, пряный, согревающий изнутри напиток, с хрустящими крупинками имбиря на губах. Я просто сидела, смотрела на мир сквозь неидеальный круг резкости в запотевшем стекле и чувствовала, как напряжение потихоньку отступает.

Тем не менее, когда стакан опустел ровно наполовину и магия первого впечатления немного рассеялась, рука сама собой, по старой предательской привычке, полезла в карман за смартфоном. Справедливости ради, я давненько не смотрела соцсети, сознательно ограничивая поток лишней информации. Но сейчас в этой безопасной теплой норке захотелось бессмысленно пролистать ленту и посмотреть, как живут другие люди в преддверии праздника.

Первым делом мне бросилось в глаза то, что у Ани нет никакой новой сторис. Я зашла в ее профиль, рассчитывая увидеть новые посты, но там тоже оказалась тишина. Зато было кое-что другое, важное. У Ани скоро день рождения! Черт, хорошо, что я решила зайти в соцсети. Хорошо, что они вообще есть и напоминают нам о таких событиях. Нужно будет обязательно поздравить Аню. Я дотошно внесла предстоящую дату в календарь в смартфоне и снова вернулась к просмотру профиля. Последний пост опубликован еще в октябре, новых закрепленных сторис тоже не появилось. Я ощутила легкий укол тревоги. Странно. Обычно ее лента была живой, даже слишком.

Я сделала глоток уже остывающего «пряника» и бросила быстрый взгляд в окно. Сумерки еще не окутали город, люди ходили туда-сюда. Район этот не был престижным – проще говоря, спальным и дешевым, застроенным типовыми хрущевками с редкими вкраплениями облезлого частного сектора. Вдруг в этой серости рабочей окраины мелькнула алая вспышка. Хрупкая женская фигурка куталась в красное велюровое пальто. Я еще раз протерла окно рукавом, стараясь разглядеть. Даже с такого расстояния было видно, что пальто для этого района слишком дорогое, слишком яркое, слишком «не отсюда». Я уже видела его несколько раз в сторис и однажды – в гардеробе «ГастроЛика».

Аня!

Я бросила смартфон на столик, наспех накинула свое пальто и выскочила на улицу, толкнув дверь так, что колокольчик зазвенел тревожно.

– Ань! – крикнула я, и мой голос прорезал стылый влажный воздух.

Она не реагировала и быстро шла вперед, отдаляясь от меня.

– Аня! – повторила я громче и побежала за ней.

Я представить не могла, что могло привести ее в подобный район, но увидела в этом предновогодний подарок судьбы. Мы давно не виделись, а впереди был ее день рождения. Однако фигурка в красном продолжала удаляться и, казалось, даже прибавила шагу. Аня уже приблизилась к дороге, и возле нее остановился желтый грязный маршрутный микроавтобус. Она, не оглядываясь, быстро залезла в него, и дверь захлопнулась. Через секунду автобус тронулся и исчез за поворотом, растворив алое пятно в серой мгле.

Я нахмурилась, пожала плечами от недоумения и быстрым шагом вернулась в кофейню. Людей там за это время не прибавилось: по-прежнему были только я и хозяин заведения, который бросил на меня короткий, ничего не выражающий взгляд поверх кофемашины. Мой смартфон оставался в безопасности на столе.

Я взяла его, открыла чат с Аней и начала набирать: «Привет, как ты, видела тебя на…»

Вдруг я остановилась. Палец замер над экраном. Я задумалась. Что Аня может делать здесь, в таком не особо благополучном районе? Да еще и без машины? Я стерла буквы неотправленного сообщения и снова открыла ее профиль. Новостей, сторис или постов все еще не прибавилось. Тишина. Полная, оглушительная тишина в ее глянцевом, отлакированном мире – и это алое тревожное пятно на фоне грязного асфальта и панельных домов. Две картинки никак не складывались в одну.

Мое детективное нутро, которое я так тщательно пыталась сегодня усыпить пряным кофе, проснулось мгновенно и потребовало логики. Обычный человек, оказавшись в чужом неудобном районе, будет вести себя либо растерянно, либо целеустремленно. Аня шла быстро, четко, как будто знала куда. Не оглядывалась. Это была не прогулка и не ожидание. Это было движение из точки А в точку Б.

Можно было, конечно, выстроить цепочку невинных совпадений. Машина в сервисе. Случайный визит к какой-нибудь дальней знакомой. Или, черт возьми, банальная, не смененная вовремя летняя резина – Антон, вечно занятый, мог и забыть, а Аня, не разбирающаяся в таких вещах, просто не села бы за руль. Но даже эта версия рассыпалась как карточный домик. Если машина на летней резине и потому непригодна для декабря или просто в сервисе – почему Аня не в такси? Люди ее уровня не ездят на маршрутках из принципа и соображений комфорта. И уж точно не гуляют в одиночестве по незнакомым районам в кричаще-красном пальто.

Красное пальто… Сама по себе вещь была как маяк. В нем нельзя затеряться. Его носят, чтобы быть увиденным. В «ГастроЛике» оно было уместно. Здесь оно было вызовом. Либо полным безразличием к окружению, что для Ани, всегда чувствовавшей контекст, было странно. Либо… желанием, чтобы ее заметили? Но кто? Я? Невозможно. Она не могла знать, что я здесь. Она показалась мне сильно похудевшей. Я знала, что такое случается на ранних сроках беременности, когда токсикоз выходит за рамки дозволенного. Но в ее худобе мне увиделась какая-то тревожная хрупкость.

Я отложила телефон и обхватила остывающую кружку ладонями, глядя в тусклое пятно на стекле, за которым уже полностью стемнело. Логичного объяснения не находилось. Оставалось только чувство – ледяное щемящее чувство, что что-то не так. Что эта тишина в соцсетях и эта одинокая алая фигура в промозглом переулке – части одной головоломки, которую я пока не могу собрать. Но которая определенно не имеет ничего общего со счастливой беременностью и успешным бизнесом.

После недолгих раздумий, когда на дне высокой кружки остались только имбирные крошки, я решила ей позвонить. Писать сообщение в пустынные соцсети было рискованно – можно не дождаться ответа сутками. Аня не подняла трубку. Я взглянула на время: 17:30. Она может быть на работе, на совещании. Я позвонила еще раз, дав прозвонить до самого отбоя, и снова не дождалась ответа. Странное беспокойство начало копошиться на задворках сознания. Я расплатилась за кофе, оставила щедрые чаевые за тишину и покой и на такси отправилась домой.

После ужина, состоявшего из вчерашней ресторанной доставки, разогретой в микроволновке, я еще раз позвонила Ане. Было уже почти восемь вечера, и рабочий день, даже самый насыщенный, точно пора было завершать. Снова долгие гудки. Я уже собралась положить трубку, как в самый последний момент из динамика донесся усталый, но живой голос:

– Алло?

– Ань, привет, это Таня.

– Приветик, – я услышала, как она слабо, но искренне улыбается, и сама невольно взбодрилась. В ее голосе была та самая, знакомая нота. – Ты где пропадаешь?

– У тебя скоро день рождения, – сказала я, минуя прелюдии. – Мне тут уведомления в соцсетях помогли. А то я в своих расследованиях дни недели путаю.

– Да ну, что ты, – усмехнулась она. – Прямо как в школе, когда тебе мама в дневник напоминание писала.

– Да-да, – проворчала я, но беззлобно. – Серьезно, хочу тебя поздравить. Можно прийти к тебе на работу?

– Зачем на работу? – удивилась она. – Приходи к нам домой! Я буду очень рада, я как раз планировала тебе позвонить, просто сейчас… такое время. И самочувствие, честно говоря, тяжелое. Не так чтобы прямо плохо, но постоянная усталость, знаешь ли.

– Понимаю, – с искренним сочувствием сказала я. – Я не навязываюсь, если тебе нужен покой, мы можем и попозже…

– Нет, – строго, почти отчеканивая, перебила она. – Мне в последнее время только покой и предлагают. Я не при смерти, Тань. Беременность не болезнь.

– Справедливо, – согласилась я.

– Вот именно. Приходи послезавтра к нам домой, – она продиктовала адрес в элитном новом комплексе у реки. – Коттедж еще не достроен, поэтому отмечаем в квартире. Антон будет, пара его друзей по бизнесу, Галя… Народу будет немного, но душевно.

– Хорошо, с удовольствием, – сказала я, и это была чистая правда. – Во сколько?

– К семи. И, Таня…

– Да?

– Спасибо, что позвонила. Правда.

Мы попрощались. Я положила телефон на стол, и странное беспокойство, которое копошилось во мне с момента, как я увидела ее в том районе, немного утихло. Она звучала как Аня – уставшая, может, немного потерянная, но живая. Та, которая злится, когда ее жалеют. Та, которая приглашает в дом. Возможно, красное пальто в промозглом переулке оказалось просто цепочкой нелепых совпадений. Мне было искренне приятно, что она позвала меня на день рождения. Это шанс по-настоящему пообщаться, не между делом, как в офисе, а в спокойной обстановке. Увидеть, как они с Антоном живут, порадоваться за нее, поздравить еще и с будущим материнством. Я уже предвкушала этот вечер.

* * *

В этот раз я собиралась в гости с особой тщательностью. Не в смысле создания безупречного образа – лоск так и оставался для меня чуждой вселенной. Скорее, я тщательно выбирала состояние. На мне были темно-зеленые бархатные брюки, которые грели душу своим видом, и объемный свитер из мягкой шерсти. Обувь – удобные замшевые полусапожки на плоском ходу. Это был наряд для долгого сидения на полу в кругу друзей или развалившись в кресле, а не для дефиле. Будучи, как правило, человеком довольно нелюдимым, я вдруг осознала, что общение с людьми в правильной, необязательной дозе может являться тоже своеобразным видом отдыха. Переключение. Другой вид наблюдения. Выгода, конечно, тоже присутствовала. Я предполагала, что болтовня в неформальной атмосфере, наблюдение за другими гостями могут навести меня на какую-нибудь интересную мысль в деле о наследнице библиофила. Иногда мозгу нужна встряска извне.

В качестве подарка ко дню рождения я выбрала серьги ручной работы местной, очень талантливой художницы-ювелира из соседнего Покровска, которая делала причудливые вещицы из серебра и речного жемчуга. Я съездила за ними специально, это было маленькое путешествие в другой город, что добавило подарку ценности в моих глазах. Художница, а иначе ее назвать нельзя, относилась к речному жемчугу с особым трепетом. Перед тем как передать мне серьги, она долго и вдохновенно объясняла его волшебное преимущество перед морским перламутром и показывала, каким особым блеском переливаются жемчужины в электрическом и рассеянном уличном свете. Подарком к материнству стал набор нежных органических средств по уходу для будущих мам, собранный в корзину. Его я заказала на маркетплейсе, выбрав приоритетную доставку, чтобы успеть.

В назначенный день и час икс я оделась, захватила подарки, купила пушистый букет из белых хризантем и эвкалипта в цветочном киоске в нижнем этаже моего дома и отправилась на улицу Речную, 15. Адрес звучал солидно.

Такси высадило меня у монолитно-кирпичного комплекса с пафосным, но предсказуемым названием, высеченным в граните, – «Речной». Это был элитный микрорайон-квартал, отгороженный от остального города как крепость. Высокие строгие многоэтажки с панорамным остеклением, балконами в пол и зимними садами на первых этажах. Все было новым, чистым и слегка бездушным. Где-то внизу, под плиткой, уходила вглубь подземная парковка. Я знала, что район находился всего в десяти минутах неспешной прогулки от «Вертикали» – Антон, видимо, ценил свое время. Сделав глубокий вдох, я направилась к нужному подъезду, чувствуя себя немного чужеродной частицей в этом отлакированном мире.

Я позвонила в домофон, и дверь тут же с легким треском открылась. За стеклянной дверью фойе сидела консьержка – приятная круглолицая женщина в теплом кардигане. Стены вокруг нее были оживлены недорогими, но старательно выполненными картинами по номерам с пейзажами и котиками и различными зелеными вьюнами в подвесных кашпо. Она отложила вязание и посмотрела на меня через стекло с живым интересом.

– Здравствуйте, – сказала я, выглядывая из-за объемного букета.

– К Анечке? – Лицо консьержки просияло. Очевидно, Аня очаровала и ее, как очаровывала всех.

– Угу, к ней, – кивнула я.

– Семнадцатый этаж, квартира 411. Долго ли ехали? – спросила она, а затем, понизив голос, добавила с легкой неподдельной озабоченностью: – Как она-то чувствует себя, наша красавица? Видеть ее редко стала, а когда вижу – бледненькая что-то.

– Все хорошо, – автоматически улыбнулась я в ответ, хотя ничего конкретного о ее самочувствии не знала. Просто решила, что Аня точно предпочла бы никого не посвящать в свои возможные недомогания. И даже тот факт, что человек со стороны заметил, что с ней что-то не так, говорил не о том, что она сама поделилась, а о том, что по ней это было заметно. Аня никогда не стала бы обременять чужих людей своими проблемами, но и скрыть усталость на лице – тоже не всегда в ее силах.

Я поблагодарила и прошла вглубь к лифтам. Первым приехал самый узкий, и я не без труда втиснулась в кабину вместе с букетом, корзиной и крафтовым конвертом с серьгами. На семнадцатом этаже было тихо и просторно – всего четыре квартиры в блоке. Я быстро нашла нужную дверь. Постучала и прислушалась. Ни музыки, ни оживленных голосов, ни запаха еды – ничего. Позвонила в звонок с мелодичным перезвоном и постучала еще раз, уже чуть громче. Наконец дверь открыл Антон.

Он выглядел домашним, но не расслабленным: мягкие лоферы на босу ногу, дорогие джинсы и идеально сидящая на нем футболка из тонкого кашемира. От него пахло свежим душем и каким-то древесным одеколоном. На лице не было ни улыбки, ни ожидания гостя.

– Ты первая, – сказал он вместо «здравствуйте», отступая и пропуская меня внутрь. В его тоне не было грубости, скорее, констатация факта, как будто я сбила его с какого-то графика.

– Так семь уже, – парировала я, переступая порог.

– Не разувайся, – бросил он, не глядя на мою обувь, забирая из рук букет и корзину. Я потупила взгляд на свои замшевые полусапожки. По-прежнему бесснежная зима в Тарасове подарила улицам непреодолимые грязевые потоки, и, несмотря на то что я добиралась на такси, избежать луж у подъезда не удалось. На темной замше остались неприглядные высохшие брызги. Я почувствовала, что слегка краснею, тщательно вытерла ноги о плотный ворсистый коврик и прошла в гостиную.

Это было просторное светлое помещение с огромными окнами, сейчас отражающими интерьер и превращающими ночь за стеклом в черное зеркало. Все дышало дорогой сдержанностью: бежевая диванная группа из мягкого велюра, строгие шкафы-купе в пол, утопленные в стены плоские выключатели с матовыми панелями. В углах – стильные напольные горшки с высокими неприхотливыми растениями: монстера, замиокулькас и какие-то еще, с более экзотичными названиями. «Тещин язык», впрочем, тоже был, стоял у окна, устремив вверх свои плотные стебли-листья. Ничего лишнего, ни намека на аляповатость. И тем контрастнее в центре этой современной сцены смотрелся большой добротный раздвижной стол. Я невольно расплылась в улыбке, живо представив старый советский стол-книжку, который точно так же выкатывали в центр куда более маленькой комнаты с пестрыми коврами родители Ани много лет назад на ее дни рождения.

Сама Аня удобно устроилась на диване, подложив под ноги пару декоративных подушек, и увлеченно залипала в телефоне. Она была слегка бледной, без привычного яркого макияжа, но все равно показалась мне невероятно красивой и ухоженной в своей естественности. На ней было мягкое платье-рубашка мятного цвета из струящейся ткани, и в нем она не показалась мне болезненно худой. Впрочем, оформившегося животика я пока тоже не увидела. В треугольном декольте на тонкой серебряной цепочке лежала небольшая подвеска – изящная сова с глазами-бусинами.

– Ку-ку, – сказала я, останавливаясь на пороге.

– Привет! – просияла Аня, отложила телефон и выкарабкалась из дивана, чтобы встретить меня. Мы обнялись, и я ощутила под ладонями хрупкость ее плеч.

– Красивая подвеска, – сказала я, когда мы разлепили объятия. – А вот в ушках чего-то не хватает.

С видом фокусника я извлекла из заднего кармана бархатных брюк крошечный бумажный конверт из крафта с темно-синим восковым штампом. Глаза Ани заблестели детским любопытством.

– Подарок для сороки? – усмехнулась она, принимая конверт.

– Да прямо, какая ты сорока, – фыркнула я.

Она аккуратно распечатала конверт и извлекла серьги – две неправильные жемчужины барочной формы в ажурных серебряных «гнездах», будто найденные на дне моря и лишь слегка обрамленные руками мастера.

– Танюш, огромное спасибо! – Ее восторг был абсолютно искренним. Она тут же подошла к большому зеркалу у входа и, не раздумывая, надела подарок. Сережки мягко закачались, добавляя образу легкую несовершенную прелесть. – Это же от Луценко?

– Конечно, – улыбнулась я, довольная реакцией.

– Блин, идеально! Просто супер к моей сове! Она тоже от нее. Ты, как всегда, попала в точку.

В этот момент из глубины квартиры донеслись шаги Антона. Он нес поднос с бутылками и бокалами, и на его лице появилась легкая улыбка. Мне даже показалось, что на скулах у него выступил едва заметный румянец – от вина или просто от непривычной роли хозяина.

– Белое, красное, игристое? – спросил он, ставя поднос на журнальный столик.

– Игристое, – решительно сказала я, понимая, что сегодня хочу намеренно расслабиться и позволить вечеру течь своим чередом. Он ловко наполнил мой бокал, затем налил Ане минеральной воды с лаймом и себе – насыщенного красного.

Из дальней комнаты, за закрытой дверью, послышался приглушенный стук, будто что-то упало. Я машинально повернула голову на звук.

– Что там?

– Так, Элка на кухне возится, – ответила Аня, не поднимая глаз от своего телефона. Я постаралась скрыть недоумение, но, кажется, не очень успешно. Когда я пришла, мне показалось, что Антон что-то буркнул вроде «ты первая пришла», как будто не беря в расчет присутствие Эллы. А может, он просто сказал, что я рано.

– А проведи мне экскурсию, я ж впервые у тебя дома, – выпалила, чтобы перевести разговор и скрыть замешательство.

– Да тут особо негде водить, – прокряхтела Аня, выбираясь из-за стола. – Вот когда коттедж достроится… Когда он там, кстати, достроится, Тоша?

– Ну сейчас в приоритете проект аптеки, ты же сама знаешь, – отозвался Антон, делая глоток вина.

Квартира, хоть и просторная, оказалась меньше, чем можно было ожидать от жилища владельцев трехэтажного салона эстетической медицины в центре города. Видимо, это была временная резиденция на период стройки. Из гостиной виднелась часть кухни-студии, разделенной барной стойкой: современная техника, столешница из темного камня. Там, у открытого холодильника, заглядывая в его нутро, копошилась Элла, что-то перекладывая. Дверь слева, вероятно, вела в спальню, а справа находилась совмещенная ванная.

В дверь постучали.

– Тань, открой, пожалуйста, – попросила Аня, уже углубившаяся в разговор с Эллой о каком-то соусе.

Я пошла к двери. В прихожей стояла Галя – сияющая, в нарядном бархатном платье бордового цвета, с огромным воздушным букетом из белых гортензий в одной руке и изящной подарочной коробкой в другой.

– Танюх, привет! – Она обняла меня одной рукой, пахнущая дорогими духами и морозным воздухом, и сунула мне в руки букет. – Осторожно, он тяжелый. Там, кстати, прям следом за мной Серега будет, я его в лифте видела.

И точно: не успела я передать букет вернувшемуся в прихожую Антону, как в дверь снова позвонили. На пороге стоял Сергей Ветров. Он был нарядный, в темно-сером костюме, с аккуратной легкой щетиной и букетом алых роз в целлофане. Поздоровался со мной скупым кивком, взгляд его был усталым, но собранным. Он прошел в гостиную, где обнял Галю с какой-то отеческой теплотой, а затем с деловым жаром потряс руку Антона. Гости заняли свои места в гостиной. Антон усердно предлагал весь ассортимент, расширив его коньяком и виски. Воздух постепенно наполнялся смесью запахов: дорогого табака (хоть курить и не начинали), духов и легкой тревоги, которую я старалась глушить игристым.

Из кухни показалась Аня с подносом, тяжело нагруженным изящными закусками: миниатюрными тарталетками, канапе на черном хлебе, чем-то румяным в крошках.

– Галь, ну помоги Ане! – бросила она, и я проморгалась. Это была Элла.

Я никогда не жаловалась на зрение, но в это мгновение она показалась мне поразительно похожей на мою одноклассницу. Наверное, потому, что она сменила цвет волос. Те русые, почти мышиные волосы, которые она собирала в строгий хвост, теперь были темно-каштановыми, с глубоким, почти черным отливом. Не такими, как у Ани, но уже явно не своими. Она уложила их мягкими волнами, освободив от привычной строгости. На ней было платье простого кроя, темно-зеленого, приглушенного оттенка, немного домашнего вида, но сидело оно на ней безупречно, подчеркивая хрупкость фигуры. В этом новом образе не было вызова, скорее, тихая адаптация. Она стала… ближе. Ближе к общему тону этого дома, к его хозяйке.

Я заглянула в свой опустевший бокал, стараясь осмыслить это преображение. Сергей Ветров, сидевший рядом, эмпатично уловил мой взгляд и тут же долил мне напитка.

– Спасибо, – пробормотала я. Видимо, шампанское на давно трезвый и пустоватый желудок начинало давать о себе знать легким головокружением и обостренным восприятием. Я подумала, что Элле этот цвет волос действительно идет. Он делал ее бледную кожу фарфоровой, а глаза, всегда такие выразительные, стали еще ярче, еще внимательнее. Галя вылезла из-за стола и через несколько минут вернулась из кухни с Аней и еще парой подносов, груженных нарезкой, сырами и фруктами. Стол быстро наполнился, превратившись в щедрое праздничное полотно. Бокалы не пустели – Антон на пару с Сергеем следили за этим с усердием хороших сомелье, и вечер потек мирным, спокойным чередом. Говорили обо всем подряд: о бесснежной зиме и ее влиянии на коммунальщиков, о тонкостях проекта аптеки (Антон ловко переводил разговор от спорных деталей к общим амбициозным планам), а пару раз с Аней мы вспомнили забавные и совершенно безобидные истории из школы. Звон бокалов чередовался с теплыми, пусть и немного шаблонными поздравлениями в адрес виновницы торжества.

– Анечка, желаю тебе, чтобы все, что ты задумала, сбылось легко и красиво, – произнесла Галя, поднимая бокал с водой (она была за рулем), с легкой теплой смешинкой в голосе. – И чтобы этот малыш родился таким же солнечным, как его мама.

– Присоединяюсь, – почти хором сказали Ветров и Элла. Бокалы в очередной раз мелодично звякнули.

– А помнишь, как Светка, – начал Антон, обращаясь к Ане, и в его глазах на секунду мелькнуло что-то похожее на нежность, – на том школьном вечере пыталась спеть под гитару «Кукушку» Цоя и забыла все слова после первого куплета? Стояла на сцене, красная как помидор.

Смех прокатился по столу, подхваченный всеми. Аня тоже рассмеялась, ее лицо на мгновение озарилось привычным светом, но в уголках глаз оставалась тень глубокой накопленной усталости, которая не стиралась даже искренней улыбкой.

– Кстати, а где сама Светка? – спросила я, оглядывая стол. – Тоже поздравить должна была.

– Ой, она в Таиланд умотала, – отозвалась Аня, махнув рукой. – Правильно сделала. Я вот искренне восхищаюсь этими людьми, которые умеют вовремя смыться от всей этой мерзкой волжской слякоти и уныния. Умницы.

– У меня сейчас одна клиентка тоже в Таиланд умотала, подальше от нашего слякотного холода, – сказала я, опустошая бокал. Обычно я не распространяюсь о своей работе, особенно о незаконченных делах, но сегодня, из-за игристого и этой расслабленной домашней атмосферы, решила немного поделиться. – Там такая история, конечно, жесть.

Все за столом перевели взгляд на меня, и я, чувствуя себя центром неожиданного внимания, продолжила:

– Фальшивая племянница, претендующая на наследство. И я уверена, что она фальшивая, хотя пока никак не могу собрать адекватные, железобетонные доказательства для суда.

– А почему ты так уверена? – живо спросила Галя, отложив вилку.

– Да она так… досконально подготовилась к этому наследованию. Идеально знает все предпочтения покойного, его историю, привычки, какие книги он ставил на какую полку, какой чай пил по утрам. Как будто годами жила с ним в одной квартире, хотя по документам они ни разу не пересекались.

– А нанимательница твоя? – поинтересовался Антон, с легким профессиональным интересом следя за разговором.

– Настоящая племянница. По крови. И я в этом не сомневаюсь. Но она, – я усмехнулась, – ни черта о своем покойном дяде не знает. Ну максимум – что он был странный и книжки коллекционировал. Все. Никакой личной связи.

В комнате повисла небольшая пауза, которую нарушил тихий, но четкий голос Эллы. Она сидела прямо, ее темные волосы отливали бликами от люстр, а взгляд, уставленный на меня, был настолько пристальным, что показался мне почти агрессивным.

– А не правильнее ли было бы в этой ситуации… помочь так называемой фальшивой племяннице? – произнесла она, и ее слова повисли в воздухе не вопросом, а скорее утверждением.

Галя аж подпрыгнула на стуле.

– С чего это вдруг?! Она же мошенница, по твоим же словам, Тань!

Элла не отвела взгляда от меня, ее лицо оставалось спокойным, почти отстраненным.

– С того, что она, возможно, это наследство… больше заслужила, – сказала Элла, тщательно подбирая слова. – Если настоящая наследница даже не потрудилась узнать человека, чье состояние теперь хочет получить, то какая, по сути, разница, чья там кровь? Та, что вложила время, усилия, чтобы по-настоящему его понять, изучить его жизнь… разве ее притязания не имеют морального, если не юридического, права? Она, можно сказать, продолжила его дело в каком-то смысле. Сохранила память о нем. А другая – просто ждет, когда деньги упадут с неба.

Она говорила ровно, логично, но в ее тоне сквозила какая-то странная личная убежденность.

– Ну вы, конечно, философские какие-то темы подняли за столом, – вмешался Ветров глуховатым уставшим голосом. – Давайте лучше еще раз за Анечку выпьем. И за ее успех, чтобы все проекты шли как по маслу, без всяких там фальшивых наследников. За настоящее дело!

Бокалы снова, уже в который раз, лениво звякнули. Улыбки вернулись на лица, разговор пошел в более безопасное русло – общие тосты, планы на отпуск. Но я поймала взгляд Эллы. Она отпила из своего бокала с водой, и ее выражение было совершенно непроницаемым, будто той вспышки откровения и не случилось.

Я почувствовала, как от шампанского в висках начинает легкими ударами стучать пульс, и, чтобы не упустить нить вечера и не наговорить лишнего, решила, что пора переходить на минералку.

В этот момент раздался телефонный звонок – не обычная мелодия, а резкий, пронзительный вой, который даже через мягкие подушки дивана звучал как сирена. Это был особенный служебный сигнал – короткие равномерные гудки, прерываемые автоматическим голосовым сообщением, которое было едва слышно, но угадывалось по интонации: «ТРЕВОГА. ОБЪЕКТ…»

Все за столом замерли. Антон нахмурился, его рука инстинктивно потянулась к собственному телефону в кармане. Аня, побледнев, начала лихорадочно разгребать подушки, пытаясь найти свой смартфон. Элла встала, ее лицо стало сосредоточенным и мгновенно собранным.

– Это сигнализация, – четко произнесла она еще до того, как Аня выудила телефон и посмотрела на экран. – «Вертикаль». Сработала пожарная сигнализация.

На экране Ани мигало название охранной компании и красная иконка. Она нажала на уведомление, и из динамика полился записанный голос оператора: «…сработала пожарная сигнализация на объекте «Вертикаль», ул. Дзержинского, 12. Производится автоматический вызов экстренных служб. Требуется подтверждение…»

В тишине комнаты голос звучал громко и зловеще. Антон уже набирал кого-то по своему телефону, отойдя к окну. Аня, пытаясь взять себя в руки, но с дрожащими пальцами, стала отвечать оператору, подтверждая вызов.

Вся праздничная, расслабленная атмосфера вечера испарилась в одно мгновение, сменившись ледяным напряжением.

– Я на машине, – тут же вскакивая из-за стола, сказала Галя, уже хватая сумку и ключи.

– Поехали, – мгновенно отозвался Ветров, скидывая с себя праздничную расслабленность и становясь тем самым организованным администратором. Аня уже стояла в прихожей, накидывая на плечи свое алое велюровое пальто поверх тонкого платья.

– Останься, – непреклонным тоном произнес Антон, глядя на нее. – Ты в таком состоянии там ничего полезного не сделаешь.

– Нет, – так же жестко, быстро и непререкаемо ответила она, не глядя на него, застегивая пуговицы. – Это моя клиника.

Мы все как по команде высыпали из квартиры в коридор. Аня, Антон, Ветров, Элла и Галя за рулем набились в ее просторный седан, двери захлопнулись с глухим стуком. Я отступила на шаг, махнув рукой.

– Я пешком, тут недалеко! – крикнула в опускающееся стекло.

Галя лишь кивнула, и машина, взревев двигателем, рванула к клинике.

Я, не теряя времени, последовала ее примеру. Адреналин гнал кровь быстрее, а короткий путь через внутренние дворы и скверы оказался эффективнее вечернего трафика на главных улицах. К моему собственному удивлению, я оказалась у «Вертикали» раньше них.

Улица Дзержинского была тихой. Никакая сирена не ревела – системы наружного оповещения в таких зданиях обычно включаются только по команде пожарных или при подтвержденной тревоге высокой категории.

Здание «Вертикали» стояло темным мрачным монолитом. Ни дыма, ни огня в окнах. Только на фасаде, под самой крышей, мигал ярко-красный световой маячок – это горела тревожная лампочка извещателя, видная только вблизи. Главный вход был озарен тусклым аварийным светом изнутри. Дверь оказалась приоткрыта – видимо, ее уже вскрыли или кто-то вышел или зашел. Я толкнула ее и шагнула внутрь.

В холле, обычно сияющем и пахнущем бергамотом, царила сюрреалистичная картина. Горел только тусклый аварийный свет, отбрасывая длинные искаженные тени от мебели. Воздух был холодным и пустым. Но самое главное – внутри здания громко, оглушительно ревела внутренняя сирена. Монотонный, разрывающий барабанные перепонки вой заполнял все пространство, эхом отражаясь от бетонных стен и стеклянных поверхностей. Этот звук был физически давящим. Никаких признаков пожара или задымления не было и в помине. Стойка администратора стояла пустой, на полу валялся забытый на бегу блокнот. Все было чисто и при этом пронизано невыносимой бессмысленной тревогой. Я стояла одна в центре гудящего кошмара, понимая, что произошел ложный вызов или чья-то чудовищная ошибка. Или что-то еще.

Вдруг сквозь вой сирены я начала различать еще один, не менее тревожный звук. Отчетливый, нарастающий шум льющейся воды. Он доносился, с верхних этажей и смешивался с гулом в безумную какофонию.

В этот момент в здание, распахнув тяжелую дверь, ворвались остальные – Аня впереди, за ней Антон, Элла, Ветров и запыхавшаяся Галя. Их лица были искажены напряжением.

– По-моему, система пожаротушения наверху сработала! – крикнула я, пытаясь перебить рев сирены, жестом указывая на потолок. – Но огня не видно! И запаха гари нет!

Аня, даже не кивнув, рванула к панели лифтов. Кнопки не горели – лифты, как и положено по протоколу при пожаротушении, были автоматически заблокированы и опущены на первый этаж. Она, выругавшись, развернулась и побежала к двери с пиктограммой лестницы. Я рванула за ней.

И почти следом за нами, заполняя собой проем двери, в здание вошли пожарные. Их появление было как вброс спокойствия в самый центр хаоса. Старший, с нашивкой на груди, мгновенно окинул взглядом холл, запрокинул голову, прислушиваясь и к сирене, и к шуму воды. Его взгляд скользнул по нам, задержался на Ане, уже тянувшей дверь лестницы, и на мне.

Он поднял руку, останавливая Аню решительным, но не грубым жестом.

– Стойте! Не двигайтесь! – Его голос, привычный кричать в огне, легко перекрыл сирену. Он сделал знак одному из своих. – Борис, с ними. Останься здесь.

Один из пожарных шагнул вперед, мягко, но недвусмысленно блокируя путь к лестнице для нашей группы. Старший снял с пояса рацию.

– БЧ-4 прибыл на объект «Вертикаль». Ложное срабатывание или техническая неисправность. Вода – со второго и третьего этажа. Визуально огня и дыма нет. Приступаем к проверке и локализации.

Пока он говорил, остальные пожарные двинулись к лестнице, но не бегом, а быстрым уверенным шагом. Они несли не только стволы, но и тепловизоры. Первым делом проверили дверь на лестничную клетку тыльной стороной ладони – на нагрев, затем приоткрыли ее и заглянули внутрь, оценивая обстановку, прежде чем войти.

– Где щитовая? Где отключение воды в системе пожаротушения? – спросил старший, уже направляясь вслед за своей группой, не ожидая ответа. Их задача была теперь – не тушить мифический пожар, а остановить реальный потоп, наносивший материальный ущерб, и найти причину срабатывания.

Борис, оставленный присматривать за нами, на секунду отвлекся, и Аня, ни на что не обращая внимания, метнулась вверх по лестнице. Я ринулась следом. Она влетела в open-space и помотала головой, видимо, оглушенная тем же ревом сирены, который здесь, в замкнутом пространстве, бил по ушам с удесятеренной силой. Но главным был не этот звук. Главным был звук лившейся воды.

Она лилась с потолка в дальнем конце зала, там, где располагались Анин кабинет и переговорные комнаты. Тонкие настойчивые струи били из декоративных вентиляционных решеток, с печальным звоном разбиваясь о полированный бетонный пол, уже превратившийся в мелкое расползающееся озеро. В воздухе висел резкий химический запах – не дым, а пена или реагенты из системы автоматического пожаротушения. Сигнал тревоги поступил именно отсюда.

– Аня! – окликнула я, хватая ее за руку. В конце концов, все это и впрямь может быть опасным. Но девушка, вырвав пальцы из моих, решительно пошлепала по ледяной воде. Тонкие каблучки вечерних туфель застучали по полу. Она бежала к своему кабинету. Я – следом.

Дверь в кабинет оказалась приоткрытой. Внутри картина была еще хуже. Основной поток хлестал прямо из потолочного оросителя над рабочим столом. Вода заливала клавиатуру компьютера, размывала папки с чертежами аптеки, стекала с образцов плитки и ткани, превращая их в бесформенную цветную жижу.

Аня застыла на пороге, наблюдая, как разрушается дело ее жизни, капля за каплей. Ее пальто намокло по подолу, лицо тоже – от воды или слез, разобрать было невозможно. Я попыталась оттянуть ее от двери, но не преуспела. В этот момент с лестничной клетки, тяжело ступая, появились трое пожарных. Увидев нас, один из них резко крикнул: «Эй вы! Немедленно покиньте помещение! Здесь опасно!» Но подруга, кажется, его не слышала. Она смотрела на свой затопленный кабинет, и в ее глазах застыла паника.

– Аня, идем, – окликнула я, тряхнув ее за плечи. Но меня оттеснили пожарные.

* * *

Дальнейшие действия огнеборцев были стремительными и точными. Пока один из них мягко, но уверенно выводил Аню из затопленной зоны, кивком приказав мне следовать за ними, второй со старшим двинулись по коридору. Я помедлила, наблюдая за мужчинами. Они быстро нашли технический шкаф с инженерными коммуникациями – неприметную дверцу в стене, скрытую под покраской. Старший пожарный, прихватив из машины шумоподавляющие наушники, надел их и открыл щиток. Внутри была сложная паутина проводов, контроллеров и клапанов. Он нашел нужный вентиль – массивный рычаг, отвечающий за подачу воды в систему пожаротушения на этом крыле, и перекрыл его. Напор воды с потолка тут же ослаб, превратился в жалкие капли, а затем и вовсе прекратился. С сиреной пришлось повозиться дольше – они отыскали главный блок управления сигнализацией и вручную сбросили тревогу. Грохочущий вой наконец стих, оставив после себя звенящую тишину, нарушаемую лишь звуком капающей воды и приглушенными голосами внизу.

Убедившись, что все более-менее в порядке, я отправилась следом за Аней и пожарным и как раз догнала их на первом этаже. Девушка стояла, прислонившись к стене, в полном оцепенении.

Спустившись на первый этаж, старший пожарный снял каску и, вытирая пот со лба, начал говорить с Антоном спокойным размеренным тоном:

– Очага возгорания нет. Ложное срабатывание системы на третьем этаже. Вода локально, в районе одного кабинета и прилегающего коридора. Вам нужно срочно вызвать аварийную службу и клининговую компанию, которая работает с последствиями потопов. Полы, мебель, проводка – все нужно сушить и проверять. И, конечно, вызывайте специалистов, которые устанавливали эту систему. Это их зона ответственности.

Аня, кажется, немного пришла в себя и сунулась в карман за телефоном. Антон отмахнулся и достал свой мобильный.

Пока начальство общалось, ко мне, к стоявшему чуть в стороне наблюдателю, подошел молодой пожарный – тот самый, что сначала нас блокировал. Он снял каску и мотнул головой вверх, в сторону залитого этажа:

– Ну и дела. Кабинет директора, говорите?

– Да, – кивнула я.

– Классика, – он усмехнулся, и в его глазах мелькнуло понимающее, почти профессиональное сочувствие не к ущербу, а к абсурду ситуации. – Датчик залило, контакты замкнуло – и поехало. Или наоборот – сначала сбой в контроллере, потом клапан сброса открылся, и датчик уже среагировал на воду как на фактор. Курица или яйцо. Такое с этими умными системами бывает. Особенно если монтажники сэкономили на стабилизаторах или неправильно калибровали датчики. Вам повезло, что не на всех этажах сработало. А то бы тут бассейн был, – продолжал он, махнув рукой. – Так что вашим хозяевам, – он кивнул на Антона, – я бы посоветовал не просто ремонт заказывать. Пусть сразу готовят документы и судятся с этой фирмой-установщиком. Прямой ущерб имуществу, моральный вред, упущенная выгода из-за простоя… Все с них взыскать можно. У нас тут каждый месяц пара таких «пожаров» на дорогих объектах. Половина – из-за бракованного железа или кривых рук монтажников.

Я молча слушала пожарного, кивая в такт его словам, но мысли мои крутились вокруг другого. Не вокруг датчиков, контроллеров или калибровки. Они упорно возвращались к одной детали, застрявшей в памяти как заноза: приоткрытые двери.

Входная дверь в «Вертикаль» была приоткрыта, когда я подошла первой. Ее не взламывали – замок не был поврежден. Она просто не была плотно закрыта. В спешке? По забывчивости? Возможно.

Дверь в кабинет Ани на третьем этаже тоже была приоткрыта. Не нараспашку, но достаточно, чтобы увидеть внутри катастрофу. Аня ушла последней? А может, Антон? Или кто-то еще был здесь после них?

Две открытые двери, как два пункта в чек-листе для беды. Первая – чтобы кто-то мог войти или выйти незамеченным. Вторая – чтобы вода из оросителя попала именно туда, куда нужно, а датчик сработал точно по адресу.

Я ничего не сказала пожарным. Мои догадки не имели веса в их мире фактов и протоколов. Для них это была техническая неисправность, и точка. Но Ане сказать нужно было обязательно. Тихо, без лишних глаз и ушей поделиться своими наблюдениями и задать ей несколько осторожных вопросов, которые могли пролить свет на то, была ли это роковая случайность или чей-то расчет.

Хотя здесь меня ждало серьезное препятствие. Аня пребывала в расстроенных чувствах, и это было неудивительно. Ее мир – выверенный до мелочей, сияющий чистотой и безупречным вкусом – только что за считаные минуты превратился в одну большую, хлюпающую, неприятно пахнущую химикатами лужу. Когда пожарные, составив предварительный акт и дав свои сухие рекомендации, наконец уехали, оставив после себя лишь следы грязных ботинок на мокром полу, она, словно ведомая невидимой нитью, на автомате снова поднялась в свой затопленный кабинет. Оценить полный ущерб визуально было невозможно – влага скрывала под мутной рябью истинные масштабы бедствия, но общая картина катастрофы была очевидна. Рухнувшие потолочные панели, грудой лежащие в углу, разбухшие, покореженные папки с документами, погасшие, покрытые каплями воды мониторы – все это единым хором кричало о десятках тысяч, если не миллионах потерянных рублей, а главное – о бесценном труде, бессонных ночах и частице души, вложенной в это место, которые теперь буквально растворились в воде.

Я смотрела на Анины опущенные плечи, на то, как она застыла, беспомощная и маленькая, посреди этого хаоса, и все внутри меня содрогалось от щемящей горечи и яростной обиды за нее. Я молча прошла мимо, отыскала в подсобной кладовке, чудом не затронутой потопом, пару старых швабр и пластиковое ведро. Пока внизу Антон, Элла, Ветров и Галя горячо и озабоченно решали по телефону насущные вопросы с аварийной службой и занимались переговорами с клининговой компанией, мы с моей одноклассницей, забыв на время о своих ролях, просто работали руками. Тяжело, молча, как когда-то в школе, будучи дежурными по классу, убирая последствия пролитых на парту чернил или разбитой емкости с водой для полива цветов.

Большая часть воды уже впиталась в толстый темный ковролин, превратившийся в холодную тяжелую губку, чавкающую под ногами. Потолочные перегородки и бетонные плиты были достаточно массивными, и вода, к счастью, не успела просочиться на второй этаж, где в дорогих кабинетах стояло самое ценное медицинское оборудование клиники. Аня медленно водила шваброй туда-сюда, я ей в такт пыталась собрать хоть какие-то самые очевидные лужи. Начать разговор я не решалась. Оглушительный вой сирены давно сменился гнетущей, давящей тишиной, которую нарушали лишь однообразное хлюпанье швабр, звон капель с потолка в ведро и тихие подавленные всхлипы, которые Аня отчаянно пыталась сдержать, кусая губу.

И вдруг ее движения резко прекратились. Она опустилась на колени прямо в лужу, будто подкошенная, и уставилась в промокший темный ворс ковра. В тусклом мертвенном свете, падающем от переносного фонаря – проводкой после такого потопа, естественно, пользоваться было нельзя, – что-то мелкое и металлическое на мгновение отразило луч, слабо блеснув во мраке разрушенного кабинета.

– Что там? – тихо спросила я, прислоняя швабру к стене.

– Иголка. Цыганская, – ее голос был безжизненным шепотом.

– Что? – Я никогда не разбиралась в швейных принадлежностях, и это слово в контексте всеобщего разрушения прозвучало абсолютно сюрреалистично.

Аня молча протянула мне предмет. На ее влажной ладони лежала игла – довольно крупная, необычной длины – для ручного шитья, с большим удлиненным ушком. Она не была ржавой, выглядела новой.

– Цыганская иголка это называется, – повторила Аня монотонно, как будто зачитывала справочное определение или произносила заклинание. И вдруг ее лицо, и без того бледное и уставшее, исказилось гримасой отчаяния. Слезы хлынули потоком, смешиваясь с каплями воды на щеках. Она разразилась беззвучными, но от этого еще более душераздирающими рыданиями, судорожно сжимая в кулаке эту крошечную, холодную и зловещую находку, будто в ней была заключена вся суть сегодняшнего кошмара.

Я опустилась рядом с ней на мокрый пол, аккуратно забрала иглу и положила ее на единственный сухой угол стола.

– Тань… – всхлипнула Аня, не отрывая взгляда от иглы. – Я думаю, меня сглазили.

Я немного оторопела от ее слов. В них не было ни капли ее обычного рационализма, только суеверный детский ужас. Мне хотелось возразить, сказать, что это просто совпадение, оброненная кем-то вещь, но я понимала – сейчас не время для логики. Нужно было быть максимально деликатной, просто находиться рядом.

– Все летит к чертям, Тань, – продолжала Аня, и из ее глаз снова покатились тяжелые горячие слезы. – Антон меня не понимает, только дела, дела… Поставщики творят черт знает что, теперь и это… – она беспомощно раскинула руки, пытаясь охватить жестом весь масштаб бедствия: затопленный кабинет, свою рушащуюся жизнь. Я снова обняла ее, чувствуя, как ее тело дрожит.

– Все будет хорошо, – сказала тихо и внутренне содрогнулась от шаблонности и пустоты собственных слов. Они звучали фальшиво даже в моих ушах.

– Таня, меня сглазили, – настойчиво шепотом тараторила она, цепляясь за эту мысль как за спасительную соломинку. – Эта иголка… это подклад, ты не понимаешь, я точно знаю. Так бабушка рассказывала…

Я совсем растерялась, не зная, что сказать. В этот момент в кабинет, вернее, в то, что от него осталось, зашел Антон. Он был бледен, под глазами легли темные тени, но держался собранно, по-деловому. Его появление словно впустило в комнату струю холодного воздуха.

– Клининг едет, – отчеканил он, окидывая быстрым оценивающим взглядом ужасающую картину. – Пришлось договариваться на двойную ставку за ночной выезд и срочность. – Затем его взгляд упал на Аню, сидящую на полу в слезах, и его голос стал мягче, хотя в нем и слышалась усталость. – Все будет хорошо, любимая. Не плачь. Мы все исправим, восстановим.

Он наклонился, помог ей подняться с колен, и она, вся в слезах, бросилась к нему в объятия, прижимаясь мокрым лицом к его груди. Ее плечи снова затряслись от рыданий, но теперь это были уже не тихие всхлипы отчаяния, а скорее детские слезы облегчения, что кто-то сильный взял ситуацию в свои руки. Он гладил ее по влажным волосам, повторяя тихие утешительные слова: «Успокойся, все в порядке, я тут». И в этот момент, наблюдая за разворачивающейся сценой, я впервые увидела в нем не просто холодного бизнесмена или раздраженного мужа. В его жестах, в том, как он прикрыл ее голову ладонью, была какая-то сдержанная, но искренняя нежность. Или, по крайней мере, настоящее человеческое сострадание.

Он медленно, но уверенно направил Аню к выходу из кабинета и кивнул мне, давая понять, что пора уходить. Я посеменила следом. Мы спустились по лестнице в холл, где после отбытия пожарных царила гнетущая промозглая тишина. Антон бережно усадил Аню на один из диванов возле стойки ресепшн. Она сидела сгорбившись, обхватив себя руками, и смотрела в одну точку. Элла стояла неподалеку и о чем-то тихо, но оживленно беседовала с Ветровым, Галя нервно мерила холл шагами, будто не в силах усидеть на месте. Антон сверялся с часами, ожидая приезда аварийных служб. Воздух был густым от напряжения и запаха сырости.

– Элла, – тихо, но очень четко произнесла Аня. Она уже не рыдала, и я невольно восхитилась ее самообладанием. – Сделай нам всем, пожалуйста, кофе. И чай.

Элла, стоявшая спиной к дивану, слегка дернула плечом, как будто ее окликнули во сне. Она не оборачивалась.

– Элла, – повторила Аня громче, расправив плечи.

Только тогда Элла обернулась. Ее лицо было спокойным, лишь брови слегка приподняты в вопросительной улыбке.

– Да, Анют? Что нужно? – сказала она нежно, почти певуче.

– Пожалуйста, сделай чай и кофе. Включи свет, пожалуйста, – продолжила она, обращаясь уже к Антону.

Он, не говоря ни слова, подошел к стене с выключателями и нажал главную кнопку. С характерным тихим жужжанием, будто просыпаясь, медленно зажглись основные люстры и точечные светильники. Помещение мгновенно наполнилось ярким теплым светом. Тени отступили в углы, и холл перестал выглядеть как место бедствия. Стало почти нормально. Как будто мы собрались здесь не из-за потопа, а просто по деловому поводу, слегка задержавшись после рабочего дня.

– Страховщики уже близко, – сообщил Антон, пододвинув к дивану один из легких журнальных столиков и прикатив еще два кресла. Все расселись по свободным местам. Теперь группа у дивана выглядела и вовсе вполне гостеприимно, почти по-домашнему, несмотря на абсурдность обстановки.

– Надеюсь, они прибудут до того, как приедет клининг, – дополнил Ветров, который уже прихлебывал горячий чай из бумажного стаканчика, принесенного Эллой минуту назад. – Им же нужно зафиксировать ущерб до начала уборки. Иначе будут вопросы.

Некоторое время все сидели молча за импровизированным столиком. Слышался лишь отдаленный, но навязчивый звук капающей воды с верхнего этажа. Ослепительно яркий свет, зажженный в огромном пустом холле, делал поздний час еще более сюрреалистичным, выхватывая из темноты за окнами только наши собственные отражения в стекле.

Как будто угождая педантичным желаниям Ветрова, страховщики прибыли буквально за две минуты до гулкого фургона клининговой службы, который уже маячил в конце улицы. Их было двое: мужчина и женщина в строгих темных костюмах, с жесткими кейсами в руках и бесстрастными профессиональными лицами. Они вошли не спеша, окинули взглядом собравшихся и мокрые следы на полу.

Инициативу сразу взял на себя Антон. Он подошел к ним, коротко пожал руки.

– Антон Семенов, совладелец, – представился он, и его голос звучал твердо, без намека на только что пережитый стресс. – Спасибо, что так оперативно. Ситуация, как видите, неприятная. Ложное срабатывание системы пожаротушения на третьем этаже. Основной ущерб локализован в одном кабинете.

– Евгений, страховой эксперт, – отозвался мужчина, открывая кейс и доставая планшет. – Это моя коллега, Ольга. Вызвали пожарных? Акты есть?

– Да, вызвали, акт о ложном срабатывании с предварительным заключением у меня, – тут же отозвалась Аня, поднявшись с дивана. Ее голос был чуть хрипловат от слез, но абсолютно спокоен. Она протянула мужчине сложенный лист бумаги, который Антон передал ей ранее. – Анна Семенова, второй совладелец. Основной удар пришелся на мой рабочий кабинет. Там оргтехника, мебель, документация в бумажном виде. Частично затронут коридор.

Антон кивнул, подтверждая ее слова, но давая ей говорить. Было видно, что они действуют как слаженный дуэт: он – по общим организационным моментам и техническим деталям системы, она – по специфике поврежденного имущества и его примерной стоимости. Аня четко перечисляла марки мониторов, модель компьютера, тип мебели, указывала приблизительную стоимость дизайнерского ремонта в кабинете, делая это быстро и по делу, будто проводила инвентаризацию в уме.

Тем временем страховщики начали свою работу. Ольга достала профессиональный фотоаппарат и без лишних слов направилась к лестнице, чтобы начать фиксацию наверху. Евгений остался внизу, задавал вопросы, занося ответы в планшет.

– Система пожаротушения на гарантии? Сервисное обслуживание проводилось в срок?

– Да, – отвечал Антон. – Последний техосмотр был три месяца назад. Все акты в порядке.

– Предварительная причина срабатывания, по версии пожарных?

– Техническая неисправность датчика или контроллера. Точнее скажут специалисты, которых мы вызовем завтра.

– Кто обнаружил? Были ли в здании люди на момент срабатывания?

– Нет, сработала удаленная сигнализация. Мы приехали по тревоге. Первой на месте была я, – вступила я невольно, и все взгляды переключились на меня. – Ни огня, ни дыма не было, только вода и сработавшая сирена.

Евгений кивнул, занося и мои показания. Его вопросы были конкретными, безэмоциональными, направленными на установление цепочки событий и круга ответственности. Он попросил копии договоров на обслуживание сигнализации и системы пожаротушения, а также контакты фирмы-установщика. Антон тут же поручил это Ветрову, который засуетился с телефоном.

В это время в дверь вошла бригада клининга – четверо людей в одинаковых синих комбинезонах, с промышленными пылесосами, вентиляторами и ящиками с химреагентами. Они замерли у входа, ожидая разрешения. Антон, не прерывая разговора со страховщиком, жестом показал им, что можно начинать работу на первом этаже.

Холл, всего несколько минут назад бывший тихим пристанищем после бури, снова наполнился жизнью, но жизнью деловой, сосредоточенной и немного мрачной: тихие голоса, щелчки фотоаппарата, шуршание бумаг, сдержанные команды Антона и мерный, методичный стук клавиш на планшете страховщика. Все это происходило под холодным светом люстр, в обрамлении ночи за окнами, превращая несчастье в очередную бюрократическую процедуру, которую нужно было правильно и выгодно оформить.

Клининг закончил работу в холле, страховщики, собрав все необходимые документы и отсняв сотни кадров, тоже удалились. Галя, не в силах бороться с усталостью, уехала домой еще раньше, вскоре за ней последовал и Ветров, сославшись на раннюю встречу. В опустевшем, вымытом до блеска, но все еще пахнущем сыростью и химией холле мы остались вчетвером.

Мои глаза уже предательски слипались, но внутреннее чувство долга и какое-то не отпускающее беспокойство не давали уйти. Пока Антон и Элла обсуждали что-то вполголоса у входа, а Аня, сгорбившись, сидела на диване, я незаметно поднялась на третий этаж. В кабинете уже не хлюпало под ногами – клинеры делали свое дело, – но воздух был тяжелым от влаги. В тусклом свете аварийной лампы я нашла тот самый журнальный столик. Цыганская игла все так же лежала на его краю, одинокая и зловещая. Не раздумывая, я взяла ее, завернула в бумажную салфетку и спрятала в карман. Пусть лучше эта дурная примета исчезнет и не тревожит и без того измотанную Аню. Пусть это будет просто еще одним эпизодом в хаосе ночи, который можно забыть.

Я вновь спустилась в холл, где свет казался уже неестественно ярким и режущим глаза. Антон сидел на диване рядом с Аней, обнимая ее за плечи, его пальцы медленно гладили ее рукав. Мы с Эллой разместились напротив на жестких стульях для посетителей. Воцарилась полусонная тишина. У всех покраснели глаза и под ними залегли темные круги, лица обвисли от усталости. Будь на дворе лето, за огромными окнами уже начинало бы светать, но сейчас там по-прежнему висела густая непроглядная зимняя тьма.

Аня неожиданно широко, по-кошачьи, зевнула, прикрыв рот ладонью.

– Дорогая, езжай домой, – заботливо и очень нежно произнес Антон, целуя ее в висок. – Выспись хоть немного. Мы с Эллой тут досмотрим, рассчитаемся с клинерами наверху и все закроем. Тань, проводишь ее? Так будет спокойнее.

Я молча кивнула. На мгновение мне показалось, что Аня вновь включит свой начальственный тон, захочет все контролировать лично. Но тяжесть век, отягощенных бессонной ночью и пережитым шоком, явно пересилила тяжесть в груди и чувство ответственности. Она лишь обреченно вздохнула, словно сдавшись, и медленно поднялась с дивана, опираясь на руку мужа.

– Ладно, – просто сказала Аня, и в этом слове сосредоточилась вся ее усталость. – Только сразу спать.

Она не стала возражать мужу. Было ясно, что силы на исходе, а рядом есть тот, кто, кажется, готов все взять на себя. По крайней мере, на эту ночь.

Я вызвала такси, и уже через пятнадцать минут, проведенных в тишине, мы были у нее дома. За все время в дороге Аня не проронила ни слова. Она просто смотрела в темное окно, и ее отражение было бледным и размытым.

Переступив порог, я осторожно спросила:

– Хочешь, я останусь с тобой? Уберу тут, чай сделаю.

– Нет, – ее голос был безжизненным, но твердым. – Ты и так достаточно делаешь для меня сегодня. Езжай домой. Спасибо.

Она медленно, как автомат, прошла в гостиную и опустилась на диван, на то самое место, где они с Антоном сидели всего несколько часов назад. Я решила, что самое корректное сейчас – не навязываться, и уже полезла в телефон, чтобы вызвать себе машину. Тишина в квартире была густой и давящей. Покинутое в спешке несколько часов назад помещение встретило нас почти неприличным, неуместным уютом. Мягкий свет бра озарял остатки праздника: смятые салфетки на столе, полупустые тарелки с канапе, бокалы с недопитым вином. Сухой чистый пол, отсутствие запаха сырости и химии – все это казалось теперь чужим, нереальным, словно кадр из другой, благополучной жизни, к которой невозможно было вернуться.

– Меня прокляли, Тань, – вдруг снова заговорила Аня, не глядя на меня. Ее тихие и леденящие слова повисли в воздухе. – Все рушится. Работа. Я все время хочу спать, но не могу. Все забываю, путаю цифры, теряю мысль на полуслове. Как будто медленно теряю связь с реальностью.

– Ань, – мягко сказала я, делая шаг к ней. – Ты беременна. А работа у тебя – адская нагрузка и в лучшие-то времена. Это естественно – выгорать, уставать, быть не в ресурсе.

– Беременность не болезнь, – опять, как заученную мантру, отчеканила она. Но тут же почти шепотом добавила: – Но я схожу с ума. По-настоящему.

Она подобрала ноги под себя и легла на диван боком, уткнувшись лицом в спинку. В этой позе она выглядела совсем маленькой и беззащитной. Я занервничала по-настоящему.

– Давай я все-таки останусь. Просто посижу тихо. Ничего делать не буду.

– Нет, – тихо, но непреклонно сказала Аня. – Антон скоро приедет. Он закончит там все и приедет. Езжай домой, Тань. Пожалуйста.

Мне ничего не оставалось, кроме как повиноваться. Давить в таком состоянии было бы жестоко. Я еще раз окинула взглядом ее сгорбленную фигуру на диване, тихо сказала: «Хорошо, позвони, если что», – и вышла в прихожую. Дверь закрылась за мной, оставив ее одну в этой слишком чистой, слишком неправильной квартире, с мыслями о проклятиях и иголках, которые никакая логика уже не могла развеять. Я стояла на площадке, слушая, как внизу подъезжает мое такси, и чувствовала, как холодное беспокойство сжимает сердце тугой пружиной. Уехать было легко. Оставить ее одну – невыносимо.

На следующий день я проснулась разбитой и растрепанной, будто не спала, а всю ночь таскала мешки с цементом. Впрочем, это было недалеко от действительности. В конце концов, поспать мне удалось не больше трех часов. Утренний ритуал с кофемашиной, обычно действующий как волшебный эликсир, сегодня не приносил ни желанной бодрости, ни успокоения. Я несколько раз открывала и закрывала крышку ноутбука, пытаясь вернуться к делу племянниц книжного магната, но ни одна буква, ни один факт, ни одна цифра не задерживались в моей голове. Мысли упрямо уползали в сторону затопленного кабинета, красного пальто в промозглом переулке и той самой иглы, которая сейчас лежала у меня в кармане куртки, завернутая в салфетку.

За окном продолжала царствовать все та же беспросветная, унылая серость. Снега, этого традиционного утешителя и маскировщика грязи, все еще не было, будто зима, как нерадивый работник, забыла выдать городу его законное сезонное пособие. Деревья стояли голые и мокрые, как расставленные по линейке метлы, а небо напоминало гигантский лист промокашки, впитавший в себя все краски и оставшийся грязно-белым. Добавляло веселья лишь то, что даже городские сосульки, обычно хотя бы создающие иллюзию зимней сказки, в такую погоду отказывались расти, словно сознательно саботируя и без того жалкие попытки создать праздничное настроение.

В конечном итоге я махнула на все рукой, признав поражение в борьбе с внутренним беспокойством. Решила позвонить Ане. Просто так, без повода. Проверить, как она. Я уже полезла в карман пижамных штанин за телефоном, и вдруг он зазвонил у меня прямо в руке. Вибрация отозвалась неприятным звоном в костяшках пальцев. Номер на экране был незнакомым.

– Алло. – ответила я, насторожившись.

– Алло, Таня? – послышался женский голос. Он был мягким, даже ласковым.

– Аня? – невольно обрадовалась я, уловив в интонации что-то знакомое.

– Нет, это Элла, – голос на том конце провода слегка изменился.

Мой внутренний радар дрогнул.

– Привет, Элла, – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. – Что случилось?

– Вы не могли бы сегодня зайти в «Вертикаль»? Желательно в самое ближайшее время, – спросила она без предисловий.

Пауза. Мозг проанализировал запрос со скоростью процессора.

– Да, могу, – ответила я, и в груди поднялась странная смешанная гамма чувств. С одной стороны, я сама только что собиралась наведаться туда, пусть и мысленно. С другой – сам факт звонка, то, что я спутала ее голос с голосом Ани, и то, что она буквально озвучила мои невысказанные планы, добавляли происходящему странный, почти мистический привкус. Словно кто-то читал мои мысли и делал ход на опережение.

– Спасибо, Танюш, – сказала Элла, и ее голос снова стал теплым. – Буду ждать.

Она повесила трубку. А я осталась стоять посреди кухни с телефоном в руке и ощущением, будто меня только что аккуратно поставили на нужные рельсы. Уменьшительно-ласкательная форма моего имени, прозвучавшая из уст Эллы, добавила ко всей этой истории странную горьковатую ноту. «Танюш» – так могли называть только очень близкие. Или те, кто сильно старается эту близость симулировать.

Я приготовила себе еще одну чашку кофе, на этот раз в медной джезве, стараясь сосредоточиться на ритуале: три подъема пенки, щепотка кардамона. Пока пила горький обжигающий напиток, пыталась убедить себя, что сантименты и паранойя мне не к лицу. Какая, в конце концов, разница, кто именно позвонил? Важен факт: меня ждут в «Вертикали». И у меня есть прекрасный повод туда явиться.

Приехав в клинику эстетической медицины, я с удивлением и восхищением обнаружила, что все работает в безупречном штатном режиме. Казалось, ночной потоп был лишь дурным сном. Холл бурлил жизнью: нарядные женщины, ожидающие своей очереди, порхали от дивана к стойке ресепшен, звенели их голоса, обсуждавшие предстоящие процедуры. Стройные администраторы в белоснежных блузках улыбались клиентам, ловко пробивали чеки на современных терминалах и отвечали на вопросы ровным медовым голосом, в котором не было ни тревоги, ни усталости. Воздух пах дорогим кофе и цветочным ароматизатором, а из скрытых динамиков лилась легкая, ненавязчивая фортепианная музыка. Суета была деловой, энергичной и абсолютно гармоничной. Глядя на это, я невольно признала, что Аня, Элла и Антон создали не просто бизнес, а отлаженный живой механизм, способный пережить локальный катаклизм без видимых потерь для клиентов.

Поздоровавшись с тем же улыбчивым охранником, который теперь смотрел на меня как на свою, я сдала пальто в гардероб и направилась к лифтам.

На третьем этаже было почти так же оживленно, как и внизу, но в воздухе витало что-то иное. Ощущалась какая-то странная, едва уловимая вибрация после недавней катастрофы – не хаос, а скорее повышенная, сосредоточенная собранность. Сотрудники, которых здесь было больше: бухгалтеры за мониторами с таблицами, менеджеры по закупкам, уткнувшиеся в прайс-листы, маркетологи, обсуждавшие что-то у маркерной доски, – все двигались чуть быстрее, говорили чуть тише. Жизнь в стеклянных офисах-аквариумах текла своим чередом, но сквозь прозрачные стены чувствовалось общее напряжение – будто весь этаж затаил дыхание, стараясь не вспоминать о вчерашнем потопе, но не в силах его забыть.

Дойдя до кабинета Ани, я через стеклянную стену увидела ее, сидящую за компьютером. Монитор был включен, но сама она казалась отстраненной. Рядом, наклонившись к экрану, стоял Антон, что-то показывая пальцем. Я порадовалась, что они так быстро нашли замену необходимому оборудованию и «Вертикаль» функционирует в прежнем режиме.

Я постучала костяшками пальцев по стеклу и, не дожидаясь ответа, вошла внутрь. Влажность в воздухе еще угадывалась – легкий затхлый шлейф, который не могло перебить даже проветривание. Но на краешке журнального столика, точно на том месте, откуда я забрала иголку, теперь стояла стильная керамическая баночка с селективным ароматизатором, исправно выпускавшим в воздух тонкие хвойные нотки, маскирующие сырость. Он прекрасно справлялся со своей работой.

– Ку-ку, – сказала я, здороваясь с Аней своим обычным неформальным приветствием.

– Привет, – от монитора ко мне повернулась Элла. Ее новый, темно-каштановый цвет волос, собранных в высокий, тугой и безупречный хвост, снова на секунду ввел меня в заблуждение. Аня всегда предпочитала небрежные пучки или вовсе распущенные волны. Но сейчас, в этой схожей прическе, в деловой строгости позы, они снова показались мне сестрами – старшей и младшей, выточенными из одного материала.

– Привет, Таня, – сказал Антон деловым тоном, отрываясь от экрана. – Загляни сюда, пожалуйста, – он отодвинулся от Эллы, освобождая мне место у монитора.

Я подошла ближе, почувствовав легкий холодок от еще не высохшей до конца стены. На огромном экране были открыты несколько окон с черно-белым видео.

– Что тут? – спросила я.

– Это записи с камер, – ответила Элла, переключая папки на компьютере. Ее движения были быстрыми и точными. – С наружной, внутренних в холле и вот – с третьего этажа. Архив за вчерашний день.

Я нахмурилась, чувствуя, как в животе холодеет.

– Так…

– Смотри, кто последним был в этом кабинете, – проговорила Элла, запуская один из роликов. На экране замелькала временная метка, пустой коридор, а затем в кадре появилась фигура.

– И кто последним покинул здание, – продолжил Антон, переключая видео на другой файл.

Они показали мне сначала одну запись, затем другую. Качество было отличным. Фигура на экране в обоих случаях была максимально узнаваемой, несмотря на поздний час и сумрак в коридорах. Это был Сергей Ветров.

* * *

– А где Аня? – спросила я, когда мы втроем пили кофе в небольшом кафетерии для сотрудников на третьем этаже. Это было строгое, но уютное пространство с кофемашиной, высокими столиками и видом на крыши. Антон уже почти официально нанял меня расследовать вопросы внутренней безопасности, и теперь флешка со всей предоставленной информацией, включая записи с камер наблюдения, лежала у меня в кармане.

– Отдыхает, – хором ответили мне Элла и Антон. Их согласованность на мгновение показалась неестественной.

– Я бы хотела ее навестить. Просто проведать, – настаивала я.

– Она наверняка была бы очень рада, но не сегодня, – быстро сказала Элла, ее голос звучал заботливо, но в тоне чувствовался легкий, но твердый барьер. – Ей нужен полный покой, хотя бы пару дней. Она еле на ногах держалась сегодня утром.

– Было бы здорово, если бы ты разобралась в этой ситуации и пришла к нам в гости уже с хорошими новостями, – добавил Антон, и его голос прозвучал мягко, но с той самой, не оставляющей сомнений интонацией нанимателя, который обозначает границы и ставит задачу. – Это будет лучшей помощью для нее сейчас.

Я кивнула, понимая, что дальнейшие расспросы будут выглядеть назойливо. В глубине души мне не нравилось, что Ани сейчас нет в ее же клинике, что ее место за монитором занимает Элла, а решения принимает Антон. Но все выглядело внешне логично: человек пережил стресс, ему нужен покой. Дело, которое мне поручили, было конкретным и осязаемым – разобраться с подозрительными действиями Ветрова. Я решила, что погружение в эту работу может помочь мне наконец отвлечься и справиться с тупиком в деле книжного магната.

Покинув «Вертикаль», я решила сегодняшний день провести в компании ноутбука, но не у себя дома, а в какой-нибудь симпатичной кофейне. Вернуться в клинику для наблюдения можно было позже, если понадобится. Сейчас же все там выглядело отлаженным и работающим, как хорошо смазанный механизм, в котором мое присутствие было излишним.

Тем не менее кофейню я выбрала не абы где, а поближе к центру – и к «Вертикали». На всякий случай.

Заведение с интригующим названием «Правильный кофе» занимало первый этаж старинного отреставрированного особняка, втиснувшегося между современными зданиями. Снаружи висела лаконичная вывеска-доска с выжженным названием, большие панорамные окна в черных рамах слепо смотрели на улицу, а на тротуаре пустовала пара столиков, из-за сырости и холода не имевших сейчас популярности. Внутри царил стиль разумного минимализма: светлые стены, местами с кирпичной кладкой, деревянные столы со следами времени, длинная барная стойка из темного дерева, за которой бармены с сосредоточенными лицами управлялись с хромированными машинами. Воздух был насыщен ароматами свежемолотых зерен, корицы и теплого молока. У самого окна, выходящего на оживленную улицу, располагалась узкая стойка с высокими табуретами – идеальное место для одинокой работы с видом на городскую суету.

Я заняла одно из таких мест, заказала большую кружку крепкого американо и сэндвич с индейкой и авокадо. Достала ноутбук, подключила флешку и, сделав первый глоток горького обжигающего кофе, погрузилась в черно-белый мир записей с камер, где главным действующим лицом был Сергей Ветров. Реальность за окном, с ее серым небом и спешащими людьми, отодвинулась, уступив место пиксельным теням и тикающим временным меткам, за которыми, возможно, скрывался ключ к очередной чужой драме.

Присутствие Ветрова на записях само по себе ни на что не указывало. Как главный администратор, он имел полное право находиться в клинике в нерабочее время. Но хронология и его действия вызывали вопросы. Он последним покинул здание перед потопом, и, что важнее, дверь была открыта, когда мы приехали на звук сирены. Это могло быть простой забывчивостью. Или расчетом – чтобы кто-то мог беспрепятственно войти или выйти? Однако Сергей пробыл в компании на дне рождения достаточно долго и приехал к Ане домой буквально следом за Галей. В теории у него могло быть время вернуться, но это было бы очень рискованно.

Мотивы оказались неясны. Крайне туманными выглядели версии с поджогом или умышленной порчей – зачем администратору гробить бизнес, который кормит? Месть? Но тогда зачем оставаться на виду и участвовать в разборе последствий?

Чтобы найти нить, я открыла сканы документов, предоставленных страховой службой и бухгалтерией «Вертикали», которые Элла скинула на флешку. На экране ноутбука выстроились папки: «Акты осмотра», «Фотофиксация ущерба», «Описи поврежденного имущества», «Бухгалтерские выписки за последний квартал», «Договоры с подрядчиками».

Я начала методично, как сортировщик, отсекать лишнее. Акты осмотра и фото – это констатация факта, они не давали мотивов. Описи поврежденного имущества были более интересны. Я открыла файл по кабинету Ани. Список был длинным: монитор Apple, системный блок, дизайнерский стол и кресло, три папки с чертежами проекта аптеки, образцы материалов… И вот оно – почти в конце списка, скромной строчкой: «Папка с финансовыми отчетами за I–II квартал 2023 года. Бумажный носитель. Полное повреждение, восстановлению не подлежит».

Финансовые отчеты. Не самые последние, но и не древние. Те самые, по которым можно отследить движение денег, проверить счета, найти нестыковки. Их уничтожение водой могло быть очень удобно для того, кто хотел скрыть какие-то операции. Пожарная система сработала точечно, именно над столом, где они лежали.

Нет, конечно, все эти же отчеты можно найти и в электронном виде. Только вот… если нет серьезных подозрений на какие-то махинации, делать это никто не будет. Запросы в ведомства, вся эта волокита…

Мысль, возникшая как туманное подозрение, начала обретать контуры. Я свернула опись и открыла бухгалтерские выписки, а затем – папку с кадровыми документами. Начала изучать прошлое Сергея Ветрова.

Резюме и трудовая были приложены. Он работал в «Вертикали» чуть больше двух лет. Не с самого начала. Пришел, когда клиника уже была на подъеме, и быстро занял ключевую должность, отвечая за администрирование, закупки части расходников и взаимодействие с клиентами, оплачивающими наличными. До этого – опыт работы администратором в сетевой стоматологии и, что интересно, в автосервисе премиум-класса. Разные сферы, но везде – доступ к деньгам и товарно-материальным ценностям.

Я вернулась к бухгалтерским выпискам, сосредоточившись не на общих цифрах, а на деталях. Меня интересовали регулярные некрупные, но частые операции. И я стала замечать странности. Раз в две-три недели фигурировали платежи на счета нескольких ООО-«однодневок» с размытыми формулировками: «Услуги по дезинфекции», «Хозяйственное обслуживание», «Консультационные услуги». Переводы – 30, 40, 50 тысяч рублей. Не криминальные, чтобы привлечь внимание аудитора, но за полгода набегала солидная сумма. Названия этих фирм мне ничего не говорили, но их шаблонность была красноречива.

Затем я посмотрела на отчеты по розничным продажам косметики и средств для ухода. Были периоды, когда в системе фиксировалась продажа дорогого крема, но в приложенном кассовом чеке (скан которого был в деле) эта позиция отсутствовала или была заменена на что-то дешевое. Разница – в 5–7 тысяч рублей. Таких случаев было немного, но они были. Системная, а не разовая ошибка.

И последний штрих: я нашла несколько счетов от поставщиков расходников (иглы, шприцы, салфетки), где единичная цена была завышена на 10–15 % по сравнению со среднерыночной. Не критично, но опять же – системно. И под всеми этими документами стояла либо подпись Ветрова, как ответственного за закупку, либо именно он был контактным лицом.

Картина складывалась тревожная и четкая. Я откинулась на спинку стула, глядя на мелькающие цифры. Мои детективные догадки обретали форму идеи о систематических хищениях. Не громкое разовое преступление, а тихое, методичное выкачивание денег из бизнеса по капле. Схема была проста: завышение счетов, фиктивные услуги, манипуляции с розничной выручкой. Ветров был не вором-одиночкой, а скорее «кровососом», уверенным в своей безнаказанности.

И тогда вопрос о потопе заиграл новыми красками. Уничтоженные бумажные отчеты могли содержать неудобные для него детали, которые он не успел или не смог подчистить в электронной версии. Потоп мог быть не причиной проблем, а их следствием. Не попыткой навредить Ане, а попыткой замести следы собственных махинаций, воспользовавшись удобным случаем – сбоем в системе, который можно было списать на техническую неисправность.

У меня теперь была не просто подозрительная запись с камеры. У меня была финансовая улика и мотив. Ветрову есть что скрывать. И возможно, он был готов на многое ради этого. Я вздохнула, сделала большой глоток остывшего кофе и решила проверить Ветрова в соцсетях. Его профиль оказался довольно скудным – пара аватарок, минимум друзей, ничего личного. Я стала искать по списку его друзей, по геолокациям из редких постов, по названиям учебных заведений, которые он указывал. И тогда в одном из старых открытых альбомов какого-то провинциального техникума (Ветров, судя по всему, оттуда) я нашла кое-что необычное.

Это была групповая фотография, снятая лет десять назад, судя по одежде и качеству снимка. Молодой, еще без седины на висках, более упитанный Сергей стоял в заднем ряду среди сокурсников. А в первом ряду, слегка присев, с неловкой улыбкой, с прямой густой челкой, закрывающей половину лба, сидела девушка. Элла. Узнать ее можно было с трудом. Русые неяркие волосы, лицо более округлое, полноватая фигура в простеньком свитере. Она выглядела совершенно обычной, неяркой, разительно непохожей на ту стильную, стройную и уверенную в себе женщину, что сейчас стояла в кабинете Ани рядом с Антоном. Я увеличила фото. Да, это определенно она. Взгляды Сергея и Эллы на снимке не пересекались, они стояли далеко друг от друга, но факт налицо: они были знакомы. Причем давно. Гораздо раньше, чем и Элла, и Ветров появились в «Вертикали».

Я понимала, что старое знакомство могло быть простым совпадением. Но в контексте разворачивающихся событий эта случайность начинала казаться странной. Одно дело – прийти в новую компанию. Совсем другое – оказаться в ней вместе со старым знакомым по учебе, который, как теперь выяснялось, мог быть причастен к хищениям. Это создавало новую сложную связь между ними, о которой в «Вертикали», возможно, даже не подозревали.

Голова гудела от перегруза информацией. Почувствовав потребность в простом понятном утешении, я подошла к стойке бариста. На витрине среди пирожных и круассанов красовался шоколадный фондан с ягодами малины – маленький кукольный десерт. «Почему бы и нет», – подумала я и заказала его вместе со второй, на этот раз меньшей чашкой американо. Вернувшись к своему столу у окна, я отломила кусочек теплого текучего шоколада. Сладкий насыщенный вкус приятно контрастировал и даже дополнял горечь кофе и новых открытий.

Я сохранила скриншот фотографии, и он лег в папку с другими уликами как тяжелый немой вопрос. Теперь у меня имелась еще одна деталь пазла, которая меняла геометрию всей картины. Элла была не просто амбициозной сотрудницей, волею судьбы оказавшейся рядом с Аней. У нее было прошлое, неожиданным образом связанное с ключевым подозреваемым в хищениях. И она это прошлое, судя по всему, тщательно скрывала, преобразившись до неузнаваемости – внешне, да, возможно, и внутренне. Причины такого преображения оставались неясными, но сам факт давал тревожный, зловещий оттенок всей ее идеальной нынешней картинке.

За окном уже потихоньку сгущались сумерки, окрашивая серый город в синевато-свинцовые тона. Я решила, что кофеина с меня на сегодня более чем достаточно, и, собрав вещи, отправилась домой.

Дома, однако, ритуал взял свое. Я снова включила кофемашину. Аргумент «в пижамных штанах работается не хуже, чем в плотных джинсах» показался мне в тот вечер железным, и я решила посвятить поздние часы запутанному делу библиофила. Мне нужно было отвлечься от вертикальных интриг и переключиться на другую логическую задачу.

Я расположилась за импровизированным столом-подоконником, окружив себя распечатками: биография покойного коллекционера, его публикации в узкоспециализированных журналах, список родственников до пятого колена, который мне удалось составить. Моя цель была не в том, чтобы сразу доказать авантюру Лидии – для этого нужны были экспертизы документов, которых у меня не было. Я пыталась понять ее мотивы. Зачем человеку так глубоко погружаться в жизнь чужого, небогатого по меркам крупных наследств старика? Что она хотела получить, кроме денег? Признание? Статус? Доступ к его кругу? Я выписывала все ее точные высказывания, искала в них закономерность. Она знала все о профессиональных интересах, но крайне смутно – о бытовых привычках последних лет. Как будто изучала его по публичным источникам и архивам, но не жила рядом. Я строила и ломала версии: мстительная бывшая студентка, обиженная родственница дальней ветви, авантюристка, нашедшая свою «специализацию». Но каждая версия разбивалась о несостыковки. Работа двигалась медленно, мысли упрямо возвращались к Ане и двум знакомым лицам на старой фотографии.

Был уже второй час ночи, когда я, уставшая и, честно говоря, не слишком собой довольная из-за отсутствия прорыва в обоих делах, отложила ручку. Экран монитора светился в темноте одиноким прямоугольником. Я выключила его, допила последний, уже холодный глоток кофе и, потушив свет, отправилась спать, унося с собой в постель тяжелый груз неразгаданных тайн и смутное предчувствие, что самые важные пазлы все еще лежат где-то в темноте, ожидая своего часа.

Утро не принесло мне никаких мысленных прорывов – мой мозг, похоже, решил объявить локаут и требовал дополнительных стимулов, помимо кофеина. Однако утро все же подарило какое-то упрямое механическое желание действовать. Я дотошно, как робот, запрограммированный на выживание, выполнила все утренние ритуалы и даже героически сдержала руку, уже потянувшуюся к кнопке кофемашины. Сегодняшним местом дислокации была выбрана «Робуста». Мне отчаянно хотелось оказаться подальше от сияющего холодного центра, от самой «Вертикали» с ее стеклянными стенами и скрытыми трещинами. Поближе к тому простому рукотворному уюту, что создается не дизайнерами, а запахом настоящего кофе и скрипом деревянных половиц.

Денег с Антона я брать не планировала, считая расследование по Ветрову пока личной миссией, а дело библиофила, этот интеллектуальный кроссворд, логично еще не принесло гонорара. Поэтому в духе здорового аскетизма и исследования городской жизни я решила отправиться на маршрутке. Путь был неблизким, но мне удалось занять стратегически важное место у окна, отвоевав его у тети в платке, с авоськой, полной картошки. Я не стала забивать и без того перегруженный информацией мозг скроллингом соцсетей и просто уставилась в окно, наблюдая, как мелькают серые фасады и вывески, и улавливая обрывки разговоров – этот вечный живой фон городского транспорта.

Сначала это был просто фон. Две женщины средних лет за моей спиной обсуждали управляющую компанию, которая «все латает-латает, а толку ноль». Потом мужик в шапке-ушанке у входа ворчливо говорил по телефону: «…А я им сказал, Петрович, система-то у них левая, контрафактные датчики поставили, вот она и плюет… Да знаю я их, «Спецмонтаж» этот, горе-спецы… На другом объекте так же котельную залили, чудом без жертв…»

Мое ухо, настроенное как детективный фильтр, выхватило из потока жалоб ключевые слова. Я намеренно повернула голову, делая вид, что смотрю на остановку. Мужик уже заканчивал разговор: «…Ну да, чек выбросил, звонить-то бесполезно, отбрехаются, как всегда…» Он сунул телефон в карман и стал пробираться к выходу.

Мысли в моей голове выстроились в четкую цепочку, звенья которой щелкнули одно за другим с почти слышимым звуком. «Спецмонтаж». Система. Залили. Контрафактные датчики. Ворчание незнакомца о горе-спецах, которые «на другом объекте так же котельную залили», было как удар молотком по гвоздю, который я не могла найти. Это оказалась не бумажная справка, а живая, сочная улика, выхваченная из гущи городского быта.

Но сначала нужно было проверить, совпадают ли факты. Фирма, устанавливавшая систему в «Вертикали», могла быть тем самым «Спецмонтажем». А могла и не быть. Чтобы это выяснить, не нужно было никого расспрашивать. У меня уже были все необходимые документы – сканы, которые Элла сбросила на флешку для страховой. Среди них наверняка имелись договоры на обслуживание и монтаж инженерных систем.

План на день мгновенно переформатировался. Кофе в «Робусте» оставался приятным бонусом, но главной задачей стало, удобно устроившись за столиком с чашкой, прошерстить имеющиеся файлы и найти контракт с подрядчиком, отвечающим за пожарную сигнализацию. Просто, методично, без лишних вопросов. Если название фирмы совпадет – отлично, у меня появятся имя и данные, которые можно начать проверять. Если нет – что ж, это тоже результат. Можно будет поискать связи между официальным подрядчиком и печально известным «Спецмонтажем» – может, они использовали их оборудование или субподрядчиков.

Если у этой фирмы и правда была дурная слава, то версия о технической неисправности переставала быть просто удобным прикрытием. Она становилась вероятностью, за которой могли стоять реальные люди, халатность и, возможно, даже корысть. А вероятность – это уже твердая почва под ногами и конкретное направление для расследования.

Маршрутка со скрипом изношенных тормозов и ощутимым толчком остановилась, будто вздохнув с облегчением. Я спустилась прямо в грязную раскисшую лужу, но драмы не случилось – земля под ней успела изрядно промерзнуть, и вода лишь брызгами разлетелась в стороны. Я перешла через дорогу, миновав пару неторопливых машин, и направилась через лысый тоскливый скверик. Он был не то чтобы заброшенным, но уныло неухоженным даже в своем спящем зимнем состоянии. Урны, похожие на печальные металлические цветы, стояли, переполненные пивными бутылками и окруженные ореолом из окурков и шелухи от семечек – местный аналог «клумбы».

«Робуста» по-прежнему выглядела здесь как волшебный изолированный островок безопасности и человеческого уюта, будто кто-то аккуратно вырезал кусочек хорошей жизни и вклеил его в эту серую реальность. Я зашла в помещение, и меня обнял знакомый густой аромат – смесь свежемолотого кофе, теплой выпечки и сладковатой ванили. Внутри, к моей радости, было пусто. Заказала большой капучино «Имбирный пряник», как в прошлый раз, и сэндвич с курицей и песто. Заняла тот же самый столик у окна – мой импровизированный наблюдательный пост.

За окном теперь был не синеющий в романтических сумерках пейзаж, а плоский, серый и унылый, как экран неисправного старого телевизора, показывающего одну и ту же застывшую помеху. Но именно эта внешняя тоскливость делала пребывание в заведении еще приятнее. Контраст между внутренним теплом, светом, запахами и безликой промозглостью за стеклом работал лучше любой рекламы. Здесь было не просто хорошо. Здесь было спасительно. Я достала ноутбук, флешку и телефон, приготовившись к тихой методичной работе, пока за окном мир медленно и безрадостно погружался в декабрьский бесснежный день.

Я сделала первый глоток кофе – теплый, пряный, с хрустящими крупинками имбиря на губах. Он мягко согрел изнутри, настраивая на рабочий лад. Откусив кусочек сэндвича, я открыла ноутбук и вставила флешку. На экране замигали знакомые папки. Я сразу нашла ту, что была подписана «Договоры и сертификаты».

Систематизируя файлы по датам, быстро отбросила документы по аренде, поставкам медикаментов и клинингу. Меня интересовало конкретное: «Акт приемки работ по монтажу системы противопожарной безопасности и автоматического пожаротушения». Я нашла его через несколько минут поиска. Документ был отсканирован четко.

Фирма-подрядчик называлась «Код безопасности», а не «Спецмонтаж». Я мысленно отметила это, отпив еще кофе. Не совпало. Но это не значило, что связь исключена. Я запустила браузер и начала искать.

Сначала я открыла их официальный сайт. ООО «Код безопасности», существовало с 2010 года. У них была узкая специализация – проектирование, монтаж и обслуживание инженерных систем безопасности, включая пожарные. Штат небольшой, всего двадцать человек. Сайт был стильным, но без пафоса, с перечнем лицензий МЧС и сертификатов соответствия. Ничего криминального.

Я перешла к поиску отзывов, сделав глоток кофе и откусив сэндвич. Я просмотрела профильные сайты и городские бизнес-каталоги. Отзывов было немного, но они в основном носили нейтрально-положительный характер: «Сделали по смете, претензий нет», «Обслуживают регулярно, пока без нареканий». Никаких громких скандалов, жалоб на потопы или халтуру. Несколько отзывов отмечали, что ребята «работают чисто, но дороговато».

Я сверила даты. Договор на монтаж в «Вертикали» был заключен два с половиной года назад, когда клиника только открылась после ремонта. Гарантия на оборудование и работы – 3 года. То есть система все еще была на гарантии. Последний плановый техосмотр, согласно приложенному акту, проводился четыре месяца назад – все в норме, замечаний нет. Подпись принимающей стороны – Антон Семенов.

Информация складывалась в картину вполне респектабельной, немного дорогой, но добросовестной фирмы. Не такой, как «Спецмонтаж», так эмоционально описанный пассажиром маршрутного такси. Я прикончила сэндвич и решила поискать косвенные связи. Может, «Код безопасности» использовал субподрядчиков для поставки оборудования? Или один из их монтажников раньше работал в печально известном «Спецмонтаже»? На официальном сайте списка сотрудников не было.

Я проверила все, что могла, через открытые источники. «Код безопасности» и печально известный «Спецмонтаж» существовали как будто в параллельных мирах. Ни общих адресов, ни фамилий в руководстве, ни даже упоминаний друг о друге на форумах.

Я сохранила контакты «Кода безопасности», решив, что не будет лишним с ними проконсультироваться. Позвонить от имени, скажем, озабоченного сотрудника «Вертикали», уточнить детали по гарантии после «небольшого инцидента». Главное – услышать реакцию, задать правильные вопросы: насколько их система в принципе могла дать сбой, часто ли такое бывает и, самое важное, кто из их специалистов последним проводил обслуживание на объекте. Возможно, в ответах проскользнет что-то полезное – легкое раздражение, удивление или, наоборот, излишняя готовность помочь.

Освещение за окном не менялось. Я не торопилась уходить. В тишине кофейни под мерный гул кофемашины было удобно обдумывать следующий шаг. Сначала – официальный осторожный звонок. А там уже будет видно, куда приведет эта ниточка.

Я достала смартфон и набрала номер. Пару долгих гудков, затем щелчок.

– Алло, – прозвучал на том конце ровный приятный мужской голос без тени раздражения или спешки.

– Здравствуйте, меня зовут Татьяна Иванова. Я частный детектив, – сказала четко, делая небольшую паузу, чтобы эта информация усвоилась. – В настоящий момент я по просьбе руководства клиники «Вертикаль» провожу внутреннее расследование инцидента, связанного со срабатыванием системы пожаротушения. Мне бы хотелось получить у вас как у специалистов, устанавливавших и обслуживающих эту систему, техническую консультацию. Возможно ли это?

На том конце провода повисла короткая, но плотная пауза. Я представила себе человека, который только что спокойно пил чай и теперь отодвигает кружку, переключая все внимание на неожиданный звонок.

– Расследование? – Голос сохранил ровную интонацию, но в ней появилась легкая профессиональная настороженность. – Инцидент был несколько дней назад, да? Нам сообщили. Мы предлагали выехать для диагностики, но господин Семенов сказал, что все в порядке, это был ложный вызов и помощь не требуется.

Антон отказался от проверки, моментально отметила я про себя. Похоже, он слишком поспешно списал все на Ветрова и захотел поскорее замять техническую сторону вопроса. Или, возможно, Элла убедила его, что все понятно и не стоит лишний раз будоражить подрядчиков.

– Я понимаю. Но, как вы сами знаете, ложный вызов – это тоже событие, требующее разбирательства, – мягко парировала я. – Особенно когда речь идет о материальном ущербе. Моя задача – выяснить все возможные причины срабатывания: от технического сбоя до человеческого фактора. Ваш экспертный взгляд был бы неоценим. Это не официальный запрос и не претензия. Просто консультация.

Еще одна пауза, короче первой. Я услышала легкий вздох.

– Да, конечно, я понимаю. Меня, кстати, Иван зовут, я руковожу монтажным отделом. Систему в «Вертикали» мы ставили, и я лично подписывал акты приемки, – в его голосе появились нотки деловой заинтересованности. Слово «расследование», видимо, задело профессиональное самолюбие. Ни один нормальный инженер не хочет, чтобы его систему подозревали в халтуре. – Консультацию я могу дать. Но по телефону такие вещи объяснять долго и не очень наглядно. У вас есть на руках конкретные вопросы? Или, может, нам проще встретиться? Если вы в Тарасове, конечно.

Вот он – нужный мне зеленый свет. Я чуть расслабила напряженные плечи.

– Я в Тарасове, да. Встреча – это идеальный вариант. Я как раз хотела предложить. Мне бы хотелось понять принципы работы системы, возможные уязвимости, сценарии ложного срабатывания. Все то, что не прописано в инструкции.

– Хорошо, – сказал Иван уже решительнее. – У меня сегодня плотно, но завтра после трех – окно. Можем встретиться у нас в офисе на Индустриальной, 15. Или, если хотите, в нейтральном месте. В кафе каком-нибудь.

Мысли о «Робусте» мелькнули, но я их отбросила. Это было мое убежище, операционная база. Тащить сюда технические подробности и чертежи казалось кощунством.

– Офис на Индустриальной прекрасно подходит, – ответила я. – Завтра в три. Я вас найду.

– Спросите на ресепшене. До завтра, Татьяна.

– До завтра, Иван. Спасибо.

Я положила телефон на стол. За окном серый свет стал чуть плотнее, но внутри меня что-то щелкнуло, сдвинулось с мертвой точки. Завтра я услышу мнение инженера и пойму, мог ли финансовый директор, каким бы умным он ни был, разобраться в сложной системе настолько, чтобы устроить локальный потоп. Или для этого требовались не просто знания, а именно экспертный, инженерный взгляд.

Мысли кружились вихрем, и им нужна была новая порция кофеина. Заказав у стойки большой крепкий американо, я машинально направилась в уборную – привести в порядок не столько себя, сколько мысли.

Дверь в заветную комнату была слева, за стойкой бариста. Я толкнула ее, заперлась и взглянула в зеркало. Зрелище было на редкость невдохновляющим. Отражение смотрело на меня уставшими недовольными глазами цвета декабрьской Волги – серо-мутными и холодными. Волосы, примятые шапкой и сегодняшним сырым ветром, торчали живописными прядями, как у героини дешевого артхаусного кино про экзистенциальный кризис. «Прелесть», – подумала я с горьковатой самоиронией. Зима, особенно такая, бесснежная и тоскливая, как неудачная шутка, всегда выжимала из меня последние соки, превращая в этакую философски настроенную овощную культуру.

Я включила кран, и шум холодной воды, бегущей в белую раковину, подействовал на меня гипнотически, успокаивая нервный пульс мыслей. И вдруг сквозь этот равномерный гул пробился серебристый, почти музыкальный звук дверного колокольчика. А следом – смех. Легкий, женский. И мужской голос в ответ, приглушенный стеной, но явно знакомый. И снова смех.

Любопытство, этот профессиональный дефект, сработало быстрее сознания. Я приоткрыла дверь на сантиметр, уже собираясь выйти, и замерла как вкопанная.

К стойке бариста подошли Элла и Антон.

Мой мозг, только что мирно медитировавший над проблемами гидравлики, издал звук, похожий на скрежет шестеренок в старом механизме, и переключился в режим абсурдного шпионажа. Отлично. Татьяна Иванова, частный детектив, 27 лет от роду, стоит в туалете кофейни «Робуста» и подглядывает в щель как второклассница, за которой недоглядели родители. Карьера, надо сказать, идет в гору.

Они не видели меня. Антон только что помог Элле снять элегантное серое пальто, аккуратно повесив его на спинку стула. Теперь он, слегка наклонившись, убирал выбившуюся прядь ее волос, почти такого же теперь оттенка, как у Ани, за ухо. Движение было интимным, неспешным. Элла ловила его прикосновения и улыбалась – не дежурной улыбкой ассистентки, а той, что бывает только наедине с кем-то особенным.

Их лица были слегка раскрасневшимися от холода, смеха и, похоже, легкого возбуждения. Щеки Эллы горели нежным румянцем, а в глазах Антона, обычно таких холодных и расчетливых, прыгал какой-то озорной мальчишеский огонек. Я почувствовала, как в желудке похолодело. Полуоткрытая дверь не предоставляла мне достаточно широкого обзора, но в целом видно было хорошо. Элла задрала вверх голову и внимательно изучала меню на меловой доске, подставив свету длинную линию шеи. Антон не сводил с нее взгляда, и на его губах играла улыбка.

– Ты так и не сказала, что будешь, – его голос прозвучал тихо, но я уловила нотку игривого вызова.

– Выбираю. Ты слишком торопишь события, – парировала Элла, но уголки ее губ подрагивали.

Я затаила дыхание, чувствуя, как ладони стали влажными. Все во мне кричало, что нужно немедленно захлопнуть дверь, отвернуться, выйти, сделать вид, что я здесь случайно. В голове пронеслась карусель идиотских вариантов.

Можно было, например, ретироваться обратно в туалет, дождаться, пока они уйдут, и выйти с видом невинной овечки, которая только что боролась с совестью, выбрасывая бумажное полотенце не в тот бак. Рискованный план, конечно: можно просидеть тут до вечера, если они решат заказать весь ассортимент выпечки.

Или выпрямить спину, широко распахнуть дверь и пройти к своему столику с каменным лицом и походкой полководца, водружающего знамя на завоеванной высоте. Не заметить их так принципиально, чтобы это само по себе стало обвинительным актом. Выглядело бы эпично в моем воображении, но в реальности я, скорее всего, споткнусь о собственные ноги или начну пристально изучать потолок, наткнувшись на них взглядом.

Был и третий путь – светски-гибкий. Выйти, сделать слегка удивленное лицо «ой, какие люди!», кинуть небрежное «привет!» и, не останавливаясь, проследовать к своему кофе, давая понять, что я – случайный прохожий в их личной мелодраме. Сложность лишь в том, что для этого нужна актерская игра уровня хотя бы школьной самодеятельности, а мое лицо в моменты стресса имеет свойство застывать в выражении «олень перед фарами».

А еще в глубине души теплился четвертый, морально-прямолинейный вариант, который я отбросила сразу, но который отчаянно грел душу. Выйти, подойти к столику, улыбнуться Антону самой сладкой улыбкой и спросить: «Как там Аня? Не теряет ниточки мыслей? А то она жаловалась, что путается». Потом отвесить ему суровый родительский подзатыльник и насладиться мгновенным побледнением обоих. Фантазия, конечно, прекрасная, но она гарантированно похоронила бы расследование и дружбу в один момент.

Но ноги будто вросли в кафельную плитку, а мозг, отбросив все варианты, требовал просто наблюдать. Карьера детектива, как выяснилось, включает в себя и такие сомнительные навыки, как стояние в туалете и созерцание чужого счастья, от которого мутит.

Я видела не просто флирт. Я видела, как на моих глазах переписывается история, в которой моя подруга, беременная и теряющая почву под ногами, внезапно становилась не главной героиней, а лишь фоновым персонажем в чужом романе.

– … Я уже говорил, что ты сегодня особенно хороша, – донеслось до меня обрывком, голос Антона был необычайно мягким, без привычной ледяной струнки. – Усталости совсем не видно.

– От тебя я не устаю, – сказала Элла. – И спасибо за цветы. Они невероятные. Хотя ты совсем не должен был.

– Долг – это к Ветрову, – усмехнулся Антон. – А это… это просто потому, что захотелось.

Мой мозг судорожно перемалывал факты, параллельно пытаясь вычислить, сколько минут я уже торчу в этом святилище. Пять? Десять? Выйти сейчас – значит нарваться на неловкий зрительный контакт, когда они в самом разгаре этого милого флирта. Оставаться дольше – рисковать, что меня хватятся или что я сама сойду с ума от запаха освежителя и созерцания плитки.

Когда я, уже набрав в грудь побольше воздуха и натянув на лицо самое нейтральное выражение, на которое была способна, решила выйти, услышала телефонный звонок. К счастью, звонил не мой телефон. Звук доносился из кармана Антона.

– Алло, – его голос был еще теплым от смеха, но моментально выровнялся. – Привет… Нет, все в порядке. Просто заехал перекусить. Да, я в курсе… Сегодня же дедлайн. Обязательно. Хорошо. До вечера.

Он говорил ровно, с той привычной, чуть отстраненной вежливостью, которая обычно звучит в его голосе, когда он обсуждает с Аней рабочие планы или бытовые мелочи. Но теперь, зная контекст, я слышала в этой ровности не просто деловитость, а скорее… сдержанность. Границу. Антон оставался вежлив, но каждый его ответ был точным и коротким, как будто он старался не выдать ни единой лишней детали о том, где находится и с кем. Это был голос человека, говорящего с женой, когда за его спиной – другая женщина.

Я взглянула на лицо Эллы и удивилась. Ни одна неприятная эмоция на ее лице не отразилась. Не было ни раздражения, ни досады, ни вины, ни какой-либо мимолетной гримасы. Напротив, ее лицо стало каменным, пустым. Оно обрело то самое отсутствующее выражение, которое я уже видела, – тогда в больнице, когда навещала Аню, и потом, когда подруга попросила принести чаю в кабинет. Элла смотрела в пространство поверх плеча Антона, будто слушала какую-то далекую, только ей понятную музыку.

Он положил трубку и повернулся к ней.

– Блин, извини, нам пора возвращаться. Хочешь, я тебя подброшу? – Его голос снова стал нежным и чуть-чуть извиняющимся.

– Сейчас решим, – бросила Элла нараспев. Она повернулась спиной к Антону, который уже снял со стула ее серое пальто, изящно просунула руки в рукава, поправила воротник одним плавным движением, и они вместе покинули кафе. Колокольчик звякнул еще раз, уже прощально.

Я медленно выпустила из легких воздух, только сейчас заметив, что я его задерживаю. В уборной снова стало тихо, если не считать навязчивого шипения спирали в сушилке для рук. Я подошла к раковине, снова включила воду и просто подставила под струю ладони, давая холодной реальности смыть ощущение абсурдного подглядывания.

Отражение в зеркале теперь казалось не просто уставшим, а откровенно озадаченным. Пустота на лице Эллы в тот момент… это было страшнее любой ревности или злорадства. Это было полное, абсолютное отключение. Как будто в этот момент с Антоном говорила не женщина, а программа, перешедшая в спящий режим, пока занят основной процессор. И этот режим я видела уже не раз рядом с Аней.

Я вытерла руки, потянулась к двери и наконец вышла в зал. Он был пуст, пахло кофе и слабым шлейфом дешевого парфюма Эллы. Мой американо ждал на столе. Я села и обхватила чашку ладонями, пытаясь вернуть ощущение тепла и контроля. Но в голове, поверх планов на завтрашнюю встречу с Иваном и разбор хищений Ветрова, теперь четко и ясно вырисовывалась новая, простая и неприятная, картина.

* * *

Я просидела в «Робусте» еще по меньшей мере два часа. Ноутбук я больше не открывала. Вместо этого методично, как автомат, продолжала набивать кассу хозяина кофейни, заказывая череду чая, кофе и газированной воды. Каждая новая чашка была не столько жаждой, сколько оправданием, чтобы не двигаться с места, чтобы отложить неизбежное решение. Сахар и кофеин гудели в крови тревожным роем, а мысли кружились по одному и тому же замкнутому кругу.

Говорить все Ане я не решалась. Особенно после того как вчера Элла и Антон почти хором твердили мне о том, что ей нужен полный покой. Хотя в этих обстоятельствах их забота пахла откровенной ложью. Удобной для них ложью, которая изолировала Аню от мира, а меня – от Ани.

Но даже если отбросить их слова, передо мной стояла мерзкая, колючая дилемма. Говорить ли подруге, что ее муж ей изменяет? И не с кем-то, а с женщиной, которая каждый день втирается в их жизнь все глубже. Я представляла лицо Ани – и без того бледное, растерянное – и как на него лягут эти слова. Это могло добить ее. Или, наоборот, встряхнуть. Я не знала. Я не была уверена ни в чем, кроме того, что сейчас она беззащитна как никогда. И знание это не сделает ее сильнее, а лишь добавит боли. Моральный компас бешено вращался, не находя севера.

Параллельно висела и детективная дилемма. В моей голове факты и подозрения пока раскладывались по разным полкам. Ветров – хищения. Антон и Элла – роман. Но эти полки внезапно оказались в одной комнате, и между ними тянулись невидимые нити, которые я ощущала, предполагала, но увидеть не могла.

Я думала о том, что беременность жены, увы, отвратительно часто становится причиной или просто удобным оправданием для измены мужа. Контраст был слишком ярок, чтобы его игнорировать. Элла хорошела и сияла, ее движения были полны энергии, она буквально впитывала жизнь, которая утекала из Ани. Аня же, моя когда-то такая живая и острая на язык подруга, буквально угасала – путалась в мыслях, бледнела, сжималась. Рядом с ней Антон казался не заботливым мужем, а скорее усталым смотрителем. А рядом с Эллой – ожившим, увлеченным мужчиной. Эта картинка складывалась в слишком понятную, слишком банальную и оттого еще более тошнотворную историю.

Мне отчаянно нужен был хоть какой-то нейтральный повод поговорить с Аней. Не как подруге, сжимающей в руке тяжелый камень правды, а как детективу, который пришел уточнить детали по делу. Формальный предлог, который позволил бы мне увидеть ее, оценить обстановку, задать осторожные вопросы. Может, насчет бумаг, пострадавших при потопе? Или якобы уточнить ее версию событий в свете новых данных? Но каждый раз я наталкивалась на стену собственных чувств. Мое личное к ней отношение – эта смесь старой привязанности, жалости и сейчас уже растущей тревоги – не позволяло сыграть эту роль чисто. Я бы не выдержала. Взгляд бы выдал. Голос дрогнул бы.

Нужен был кто-то другой. Кто-то внутри «Вертикали», но не в самом эпицентре бури вокруг Антона и Ани. Кто-то, кто видел бы их ежедневно, мог подметить изменения в динамике, но при этом не был бы погружен в высокие кабинеты и финансовые схемы. Кто-то, с кем можно было бы обсудить состояние Ани, не раскрывая сразу всех карт. Проверить почву. Получить взгляд изнутри, но со стороны.

И тогда я вспомнила о Гале. Галя была подругой Ани, но работала в «Вертикали» не в руководстве, а, кажется, в отделе маркетинга или клиентского сервиса – где-то там, где жизнь течет по другим, более предсказуемым рельсам. Она видела Аню в ином свете – не только как подругу, но и как начальницу, коллегу. И, что важно, ее рабочий день протекал вдали от кабинетов Семеновых, но достаточно близко, чтобы улавливать слухи, настроения, какие-то мелкие, но важные детали, ускользающие от меня.

Медленно, уже почти на автомате допивая очередной стакан воды со льдом, который кольцами потел у меня в ладони, я нащупала в сумке телефон. Пальцы сами нашли нужный контакт в мессенджере. Мне не нужно было сейчас звонить. Достаточно написать. Просто, по-дружески, с легким налетом деловитости.

«Привет, Галя, это Татьяна. Давно не виделись. Не сочти за странность, но не могла бы ты сегодня или завтра выкроить полчасика на кофе? Хотела кое о чем спросить, касается Ани. Волнуюсь за нее, да и по рабочим моментам есть пара вопросов».

На мое счастье, ответ пришел сразу.

«Без проблем. Привет. Давай завтра, часов в 8, до работы, в кафе напротив «Вертикали» на Дзержинского. Все в порядке?»

«Да, все отлично. До завтра». Врать в тексте, где не видно глаз и не слышно дрожи в голосе, всегда легче, чем словами. Я решила еще раз, почти мазохистски, проверить соцсети Ани. Как и в прошлый раз, ее страница напоминала заброшенную витрину дорогого магазина: аккуратная, красивая, но пустая. Ни постов, ни сторис, ни даже обновленной фотографии профиля. Лакированная сказка ее жизни замерла, будто ее выключили из розетки. Не знаю даже, что я рассчитывала там найти – может, призрак той, старой Ани, с ее острыми шутками и бьющей через край энергией. Какое-то утешение. Но не нашла ничего, кроме цифры «дней назад» под последней публикацией, которая медленно, неумолимо росла.

Теперь за окном «Робусты» уже темнело по-настоящему. Серый день безвозвратно провалился в черную сырую ночь. Я вызвала такси и, закутавшись в пальто, словно в панцирь, направилась домой.

Очутившись в своей тихой обители, я наконец позволила плечам опуститься, но ожидаемого облегчения не испытала. Обычно эти стены, узкие, как раковина моллюска, дарили мне чувство защищенности и покоя. Сегодня же они словно съежились, стали ближе, давя на виски тихим гулом. Тепло от батарей казалось удушающим, а привычный порядок вещей – бутафорским, как декорации в пьесе, действие которой давно ушло куда-то в сторону.

Я сняла верхнюю одежду, разулась и тягостно, будто плывя против течения, прошлепала в душ. Струи горячей воды смыли с кожи холод улицы, но не смогли прогнать внутренний озноб. После душа я натянула старую, застиранную до невероятной мягкости пижаму с глуповатыми енотами и рухнула в кровать как подкошенная. Было еще совсем не поздно, но тело чувствовало себя так, будто оттащило неподъемный груз через весь город. Кофеина во мне было неприлично много, он звенел в крови отдельной назойливой нотой, не давая мыслям успокоиться. Они метались от лица Антона к лицу Эллы, от бледной тени Ани к холодным цифрам в документах Ветрова, и снова по кругу.

Не знаю, сколько я еще ворочалась в кровати, пытаясь найти позу, в которой мозг наконец отключится. В конце концов сознание сползло в темную беспокойную воду короткого тревожного сна.

Я открыла глаза резко, будто меня растормошили. Мгновенная паника – где я, что случилось – рассеялась, как только мозг выдал сухую сводку: вторник, семь утра, встреча с Галей через час. Сердце колотилось с неприятной отдачей в висках, тело протестовало против подъема после беспокойной ночи. Но выбора не было.

Я быстро умылась ледяной водой, которая заставила вздрогнуть каждую клетку, кое-как собралась – джинсы, свитер, теплая куртка – и отправилась в сторону «Вертикали». Точнее в «Правильный кофе» напротив. Местные в шутку называли его «предбанником клиники» – отсюда начинался рабочий день для половины сотрудников Семеновых. На месте я была уже в 7:45, с пятнадцатью минутами в запасе, которые тянулись как холодная жвачка.

Я не знала, с чего начать предстоящий разговор. Волновалась и нервничала, в горле стоял знакомый ком беспокойства. Однако мягкий латте, который я заказала, едва переступив порог, оказал почти магическое, благотворное влияние. Большая белая кружка, тяжелая и теплая, стала моим якорем. На этот раз я выбрала маленький столик на двоих в дальнем углу, села спиной к стене, обняла свое керамическое спасение и позволила мыслям ненадолго покинуть голову. Я просто смотрела на сменяющих друг друга посетителей – деловитых, сонных, натянутых как струна. Они наперебой заказывали кофе в картонных стаканах «с собой», их движения были отработаны до автоматизма. «Правильный кофе» был одним из тех заведений, которые раньше других в Тарасове начали работать с семи утра и тем самым создали себе поток постоянных ритуальных утренних фанатов кофеина. Здесь царила своя тихая бодрая механика, и я на несколько минут растворилась в ней, стараясь не думать о том, что вот-вот появится Галя и мне придется вытаскивать наружу все, что копилось внутри.

Галя пришла в 8:07, ворвавшись с очередной волной тех посетителей, которым на работу нужно было к 8:30. Я узнала ее сразу – по пышной темной гриве, собранной в небрежный хвост, и по широкой открытой улыбке, с которой она озирала зал, разыскивая меня. Она махнула рукой, увидев меня, и направилась к столику, сбрасывая по пути ярко-синее пальто.

– Тань! Прости, что на семь минут позже, – выдохнула она, опускаясь на стул. – Утром дома как в фильме ужасов, пока всех соберу. Ты как? Ого, ты уже с кофе! Мне тоже латте, пожалуйста, большой. И, если есть, круассан с миндалем.

Ее энергия, шумная и теплая, заполнила пространство вокруг столика, оттеснив мое тягостное молчание. Я кивнула, поймав взгляд официантки, и сделала заказ.

– Семь минут? Это не опоздание, это статистическая погрешность, – фыркнула я. – У меня есть знакомые, для которых «через пять минут» означает «жду тебя у кинотеатра с попкорном уже полчаса». Так что ты образец пунктуальности.

– Ну как ты? Я так понимаю, Антон типа нанял тебя решать вопросы с потопом?

– Ну вроде того.

– И как?

– Потихоньку. Сегодня после тебя встречаюсь с руководителем монтажного отдела той конторы, что устанавливала систему.

– Крутая у тебя работа, – Галя смотрела на меня с детским восхищением, и мое напряжение постепенно начало сходить на нет.

– Ты Аню давно видела?

– Ох, да в день потопа, – лицо Гали помрачнело. Официантка принесла кофе и круассан. – Но мы все время на связи, думала вечером к ней зайти. Честно говоря, Тань, я за нее очень волнуюсь. Она какая-то… не своя. И дело не только в беременности.

– А в чем же? – спросила я осторожно, обхватывая свою кружку.

– Ну ты же видела, как она тогда, на празднике, держалась? – Галя отломила кусочек круассана. – Я сначала думала – усталость, токсикоз. Но сейчас-то она уже почти не появляется в клинике. А дела-то никуда не делись.

– И кто всем заправляет? Антон?

Галя сделала выразительную паузу, запивая круассан кофе.

– Антон? Он в финансах и общих решениях. А оперативку… оперативку теперь тащит Элла, – она произнесла это имя с легким, едва уловимым пренебрежением.

– И как тащит?

– А никак! – Галя всплеснула руками, и крошки от круассана посыпались на стол. – Из рук вон плохо. Она, конечно, старается изобразить из себя вторую Анну, всех строит, раздает поручения. Но знаний-то нет! Опыта нет! Бумаги теряются, расписания сбиваются. Наши постоянные клиенты уже ворчат, а новые идут неохотно. Помнишь тот большой тендер на реконструкцию исторической аптеки?

Я кивнула, делая вид, что только сейчас начинаю понимать масштаб.

– Ну так вот, по нему сейчас жуткое отставание. Сроки горят, а Элла не может нормально скоординировать ни проектировщиков, ни подрядчиков. Все встало. Сидим, по сути, на той базе, которую Аня еще раньше создала и отладила. Как часы работало. А сейчас… – Галя вздохнула. – Сейчас эти часы тикают как-то нервно и вот-вот остановятся. И самое обидное, что Антон Эллу покрывает. Ну ты понимаешь, он же ее взял, она его правая рука теперь.

В ее голосе прозвучала не просто досада, а глубокая обида за дело, за клинику, которая для нее, видимо, была больше чем просто работа.

– И часто они теперь вдвоем? – спросила я как можно нейтральнее.

– Ой, да постоянно! – Галя махнула рукой. – Он с ней и на совещаниях, и в кабинете допоздна засиживается, и, кажется, даже обедает теперь только с ней. Некоторые уже шепчутся, что Элла не просто ассистентка. Хотя кто их разберет… Может, он просто видит в ней единственную опору, раз Аня выбыла. Но опора-то, получается, шаткая.

Она отпила кофе, ее брови были хмуро сдвинуты. Стало ясно: Галя видит провалы в работе и липучую близость Эллы к Антону, но до мысли о полноценном романе пока не додумалась. Или не хотела додумываться.

– Был еще случай неприятный или странный, что ли, – задумчиво продолжала Галя, проводя пальцем по краю кружки. – У нас есть поставщик. Ну как у нас… у Ани и Антона. Он им вроде на коттедж материалы поставлял. И его же вроде наняли по тендеру на аптеку. И я, в общем, кое-что услышала.

– Так? – тихо спросила я, чувствуя, как внутри все напряглось, будто пружина.

Галя понизила голос, хотя шум кофейни и так заглушал наш разговор.

– Ну это было как раз незадолго до того скандала. Я случайно проходила мимо склада образцов на первом этаже. Там есть такой закоулок, где пачки с каталогами стоят. И я услышала голоса – тихие, но очень… деловые. Присмотрелась – это Элла. И с ней тот самый поставщик, Борис Леонидович.

Галя сделала глоток кофе, собираясь с мыслями.

– Я не все слова разобрала, они говорили тихонько. Но смысл… Смысл был такой, будто Элла его о чем-то предупреждает. От имени Ани. Что-то вроде: «Анна Сергеевна – человек очень мягкий, деликатный, она не решается вам прямо сказать… но у нее большие сомнения насчет документации на ваши партии с коттеджа. Там, по ее мнению, были несоответствия по сертификации материалов. Она боится, что для городского тендера это станет критичным, но не хочет вас подводить…» Ну в таком духе. А он в ответ что-то бурчал недовольное, типа «почему мне сразу не сказали».

– И что потом? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– А потом, через день или два, случилась та самая история в кабинете. Я про нее узнала от девочек с ресепшена. Что поставщик влетел, накричал на Аню, обозвал… вертихвосткой, кажется. И ушел, хлопнув дверью, – Галя покачала головой. – В тот день Аня выглядела… опустошенной. В общем, после этого поставщика мы потеряли. И по аптеке теперь ищем нового. А график, как ты понимаешь, летит в тартарары.

Она откинулась на спинку стула, ее лицо выражало досаду и смутное понимание, что что-то в этой истории было нечисто.

– И ты думаешь, Элла намеренно его накрутила? – осторожно уточнила я.

– Не знаю, Тань, – вздохнула Галя. – Может, она действительно пыталась как-то мягко донести претензии. Но вышло… ужасно. Как будто она не помирить хотела, а, наоборот, раздуть конфликт. И ведь вышло же. И в итоге Аня виноватой осталась – и перед поставщиком, и, как мне кажется, перед Антоном. Он же ее потом за «несдержанность» отчитал.

Повисло молчание. Галя смотрела на крошки в своей тарелке, ее лицо было озадаченным.

– Я правда не хочу никого обвинять, – сказала она наконец больше для себя, чем для меня. – Элла просто работает на результат, пусть и странными методами.

– Понимаю, – мягко ответила я. – Я и не думаю, что ты обвиняешь. Ты просто констатируешь факты.

Галя взглянула на меня с легкой надеждой.

– Пойдешь со мной сегодня к Ане? После работы. Я думала зайти.

Мне очень хотелось. Щемящее желание увидеть подругу, убедиться, что с ней все более-менее, толкало сказать «да». Но параллельно в голове звучал холодный профессиональный голос: не добавляй личного. Слишком много эмоций уже замешано. Если приду вместе с Галей, разговор неминуемо скатится в жалобы и утешения, и я потеряю нейтралитет, который теперь был мне нужен как воздух.

– Слушай, я посмотрю по делам, – сказала я, стараясь, чтобы в голосе звучала лишь легкая досада от занятости. – После встречи с инженером по пожарке посмотрю, как время сложится.

– Деловая! – тепло улыбнулась Галя, но тут же спохватилась, взглянув на время на смартфоне. – Ай! И я должна быть деловой! Поздно уже! Пора на работу, иначе Элла начнет раздавать «ценные указания» на утренней летучке.

– Мчи, – кивнула я.

– Ты еще тут посидишь?

– Посижу пока. Передавай привет… Антону и Элле.

– Хорошо.

Галя вихрем собралась, оставив на столике купюру за кофе и круассан, и растворилась в потоке людей за дверью. Я осталась одна.

За окном «Правильного кофе» вовсю кипела утренняя суматоха центральной улицы. Люди спешили на работу неостанавливающимся потоком, их движение по тротуару по плотности и напряженности не уступало автомобильному трафику на проезжей части. У табачного ларька выстроилась короткая очередь вечно куда-то опаздывающих мужчин в темных пальто. Рядом, в продуктовом магазине с яркой вывеской, перекликались продавцы и покупатели, вынося на морозный воздух запах свежего хлеба. Город просыпался, жил своей шумной безличной жизнью, и на ее фоне история Ани, Антона и Эллы казалась крошечной, но оттого еще более зловещей капсулой частной драмы.

Я взяла телефон и набрала номер Ивана, который сохранила вчера.

После двух гудков он ответил.

– Алло, Иван слушает.

– Здравствуйте, Иван, это Татьяна Иванова. Мы договаривались на три… Извините за беспокойство, но у меня немного изменились планы. Можем ли мы встретиться раньше? Например, в районе одиннадцати?

На той стороне провода коротко помолчали, вероятно, сверяясь с расписанием.

– Одиннадцать… Да, могу. В одиннадцать у меня как раз окно. Подойдет.

– Отлично. Тогда в одиннадцать у вас в офисе. Большое спасибо.

– Не за что. До встречи.

Я положила телефон на стол, ощущая, как небольшой шаг вперед уже сделан. Потянулась к рюкзаку, достала ноутбук, открыла его и запустила файл с заметками по делу «Вертикали». Палец замер над клавишами.

Мысли возвращались к Гале. Ее рассказ был ценным, но его нужно было отфильтровать. Галя явно недолюбливала Эллу. А что, если эта неприязнь окрашивает все? Она работает в «Вертикали» давно, была рядом с Аней с самого начала. Появление новой молодой и энергичной помощницы, которая быстро заняла место почти что члена семьи и начала влиять на решения, могло вызвать банальную ревность. Ревность подруги, которая видит, как ее место в жизни Ани занимает кто-то другой. И профессиональную ревность сотрудницы, которая наблюдает, как некто со стороны получает доверие и власть, минуя привычную иерархию. Ее интерпретация разговора Эллы с поставщиком могла быть необъективной. Могла ли Элла в той ситуации искренне пытаться мягко донести до Бориса Леонидовича претензии, чтобы не тревожить Аню? Да, вышло плохо, но намерения могли быть и не злыми.

Я сделала пометку в файле: «Г. – возможная субъективность из-за личной неприязни к Э. Требует перепроверки».

Но тут же вспомнила пустое каменное лицо Эллы в «Робусте», когда звонила Аня. И ее идеальное, слишком идеальное встраивание в каждый момент жизни Семеновых. Нет. Даже если Галя что-то преувеличила, сама почва под ногами Эллы была слишком уж зыбкой, чтобы списывать все на ревность.

Я открыла карту в смартфоне и нашла Индустриальную, 15. Это было не очень далеко – в районе двадцати минут на такси, поэтому я решила потратить оставшееся время на созерцательные процедуры и заказала еще один кофе. Поток утренних клиентов уже схлынул, оставив после себя тишину, нарушаемую лишь шипением кофемашины и тихой музыкой. В заведении еще оставались люди – пара с ноутбуками, женщина с коляской у окна, мужчина в деловом костюме, разбирающий бумаги. Погода за окном не менялась: все тот же плоский бесснежный декабрь, серый и влажный, хотя до праздников оставалось всего ничего. Никакого намека на волшебство или хотя бы на морозную свежесть.

Я уперлась глазами в жалкую пластиковую елочку в углу заведения – зеленую, с редкими синими шарами и мишурой, поблекшей от времени. Пыталась собрать разрозненные мысли в какую-то кучу: Галя, Элла, Антон, потоп, поставщик. Но они отскакивали друг от друга, как шарики в пейнтболе, не желая складываться в понятную картину. Безуспешно.

Когда часы на телефоне показали десять, я допила кофе, собрала вещи и вызвала такси.

Индустриальная, 15, находилась на окраине в промышленном районе, щедром на небогатые офисы: одно- и двухэтажные здания из силикатного кирпича, склады, мастерские. «Код безопасности» располагался в одном из таких – аккуратном сером здании с новыми пластиковыми окнами и вывеской, выполненной строгими синими буквами. Район жил своей размеренной будничной жизнью: грузовики заезжали на территорию соседнего завода, у ворот курили рабочие в спецовках. В воздухе витал тяжелый запах металла, машинного масла и легкой сырости от Волги, до которой отсюда было рукой подать.

Зайдя в здание, я быстро нашла нужный кабинет. Их небольшому штату явно не нужно было много офисного пространства. Я толкнула дверь с табличкой «Рис Иван Васильевич». Хорошая фамилия, тепло усмехнулась я про себя и зашла внутрь. Кабинет был небольшим, со старым, но добротным паркетным полом, одним окном, выходящим на промзону. В углу стоял деревянный письменный стол, на котором современный моноблок выглядел так, будто стоил дороже, чем все остальное убранство помещения, вместе взятое. Иван сидел, уставившись в экран, но при моем появлении тут же откинулся на спинку стула. На нем была темно-синяя спецовка с логотипом фирмы, намекавшая, что в кабинете он бывает нечасто – больше на объектах.

– Здравствуйте, – негромко, но уверенно сказала я.

– Здравствуйте. Вы рано, – он улыбнулся. Это был светловолосый мужчина лет сорока с легкой изящной небритостью. Карие миндалевидные глаза смотрели на меня с вежливым, но живым интересом. Он жестом указал на единственный свободный стул напротив. Я села, положив рюкзак с ноутбуком на колени.

– Простите за внезапность. Просто появилось окно в графике, – соврала я. – Благодарю, что согласились.

– Да без проблем. Чем могу быть полезен? Вы же насчет системы в «Вертикали»?

– Именно. Меня, как человека, который проводит внутреннее расследование, интересуют все возможные сценарии срабатывания. Особенно ложные. Насколько ваша система, простите за каламбур, надежна? Или, наоборот, уязвима?

Иван усмехнулся одной левой стороной рта и потер подбородок, где щетина отдавала золотистым отблеском от лампы.

– Надежна, – сказал он уверенно. – Но, как и любая техника, имеет свои особенности. Отказоустойчивость высокая, но призрачные срабатывания… они бывают. Редко, но метко. У нас был случай на одном из объектов, – его глаза заискрились от воспоминания. – На хлебозаводе. В датчик оптический заполз паучок. Самый обычный. И устроил себе там гнездышко, видимо. Так вот, его паутина и он сам в итоге так рассеивали луч, что система восприняла это как плотный неподвижный дым. Недолго думала и взвыла. Мы приехали, вскрыли – а там целое хозяйство. Без пожара, конечно. Паучка, кстати, выселили в целости и сохранности, – он снова улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики мелких морщинок.

Я сидела, слушая, как он в красках описывал технические казусы, и невольно следила за его жестами. Он говорил увлеченно, а левая рука время от времени тянулась к виску, будто пытаясь пригладить непокорную прядь светлых волос. Чубчик был недлинный, но упрямый – он не лежал, а именно торчал вверх и слегка вбок, словно маленький рог изобилия, и каждое приглаживание лишь на секунду возвращало его на место, после чего он снова задорно вздымался. В этом был некий мальчишеский шарм, контрастирующий с его профессиональной, чуть усталой уверенностью.

– То есть любое мелкое инородное тело внутри может сымитировать задымление? – спросила я, мысленно отмечая возможность механического препятствия в датчике.

– Если оно попадает прямо в оптическую камеру и остается там неподвижно – да, может создать устойчивую помеху. Система увидит «дым», который не рассеивается. Это вызовет предупреждение, но не обязательно немедленную тревогу. Все зависит от настроек чувствительности и логики контроллера.

– А кто принимает решение о запуске тушения? – спросила я, переходя к следующему ключевому пункту.

– Автоматика. Если несколько датчиков в зоне сработают на реальный фактор – дым или резкий скачок температуры. Но у нас на таких объектах, как «Вертикаль», часто ставят еще и ручной дублирующий пульт. И иногда – дистанционный доступ для ответственных лиц через приложение.

– И кто обычно имеет такой доступ? – постаралась я задать вопрос как можно нейтральнее.

– По договору – лица, указанные заказчиком. Обычно это директора, руководители, иногда – ответственные за безопасность. В «Вертикали», если не ошибаюсь, доступ был у Антона Семенова и, кажется, у кого-то еще из руководства. Могу уточнить в документах.

– Не стоит, это, наверное, конфиденциально, – поспешно сказала я. – Просто пытаюсь понять возможные векторы. То есть теоретически человек с доступом, видя ложный сигнал с одного датчика, мог бы вручную инициировать тушение именно в этой зоне?

Иван задумался, снова по привычке проведя рукой по волосам.

– Теоретически… да. Если в настройках это разрешено. Система видит: датчик показывает помеху (тот же паук). Для автоматики этого недостаточно для запуска воды. Но уполномоченное лицо, получив уведомление о неисправности или помехе, может принять решение о ручном запуске. Это как раз для нестандартных ситуаций. Но чтобы кто-то это сделал специально… – он покачал головой, – маловероятно. Зачем? Риск колоссальный. И материальный ущерб, и репутационный для фирмы, которая дала доступ. Но технически… да, возможно.

В его словах прозвучала уверенность инженера, для которого система – это логика, железо и провода. Человеческую иррациональность, злой умысел он в эти схемы не закладывал. А я сидела и чувствовала, как кусочки мозаики начинают сходиться.

– Вы мне очень помогли, Иван. Большое спасибо за подробности.

– Всегда рад, – он легко поднялся со стула. – Если будут еще вопросы – обращайтесь. Кстати, вы как добираетесь? Если не на машине – могу подбросить. Я как раз еду на новый объект.

Предложение было неожиданным, но очень кстати. Сырой холод промзоны уже пробирался сквозь тонкие стены.

– Если не затруднит… Я была бы очень благодарна.

– Никаких проблем, – улыбнулся Иван, снимая со стула куртку и надевая ее поверх спецовки. – Моя машина на заднем дворе.

Дорога до моего дома заняла около двадцати минут. Мы болтали о нейтральном – о том, как изменился город, о вечных проблемах с дорогами, о том, как его старший сын увлекся музыкой. Иван оказался приятным и простым в общении. Подъехав к моему дому, затормозил.

– Спасибо за компанию, – сказал он искренне.

– Это вам спасибо. И за консультацию, и за дорогу.

– Обращайтесь, если что. Удачи с расследованием.

Я вышла, и он, махнув рукой, плавно тронулся с места, направляясь на свой новый объект монтировать надежность и безопасность в чужой жизни. А я осталась стоять на промерзлом тротуаре, с новым кусочком пазла, который подарил мне этот светловолосый инженер с непослушным чубчиком.

Поднявшись на седьмой этаж и зайдя в квартиру, я первым делом заказала обед – что-то горячее и простое, чтобы перебить вкус бесконечного кофе и внутреннего холода. Следующие дни вошли в свою однообразную, методичную канву.

Утро начиналось с кофе и ноутбука. Я раскладывала по полочкам информацию от Ивана, строила схемы возможного доступа к системе «Вертикали», параллельно пробивая в сети тонкие, почти невидимые связи Лидии из дела о библиофиле. Экран заменял мне окно в мир.

Затем наступало время обеда – быстрого, безвкусного, чисто для поддержания сил. Потом – снова кофе. И снова кофе. Мысли начинали путаться, цифры и лица сливались, и тогда я заставляла себя встать, сделать несколько упражнений, посмотреть на серый свет за окном. Но пауза была недолгой. Работа ждала.

Вечер приносил с собой ужин, чаще всего тот же, что и обед, просто разогретый, и то не всегда. Иногда я позволяла себе бокал вина, но он не давал расслабления, лишь обострял чувство назойливого, неотступного поиска. Потом – сон, короткий и тревожный, в котором датчики дыма превращались в лица, а старинные книги шептали чужие секреты.

Время текло вязко, как декабрьская слякоть под колесами машин. Я работала, разрываясь между двумя делами, которые вели между собой странный немой диалог. Я дистанцировалась от Ани как от подруги и одноклассницы. Это было необходимо, но от этого в горле стоял горький ком. Я больше не звонила ей просто так и даже не заходила проверять ее страницу в соцсети. Вместо этого я методично собирала информацию вокруг нее: изучала графики работы, запрашивала через знакомых данные по доступу к системе, незаметно наблюдала за перемещениями ключевых фигур. Аня в моем блокноте становилась не плачущей подругой, а центральной, наиболее уязвимой фигурой в сложной схеме, вокруг которой сгущалась тень.

Прошло несколько дней. Я сидела за своим столом-подоконником, пытаясь связать воедино разрозненные факты из двух, казалось бы, несвязанных дел. Тишину в квартире прорезал звонок. На экране вспыхнуло имя: Галя.

Я поднесла трубку к уху, еще не зная, что этот звонок разорвет все мои умозрительные построения и вбросит в реальность новый чудовищный факт.

– Тань, – голос Гали был сдавленным, бездонным, будто ее вызвали из-под земли. – Тань, тут… кошмар. Антон убит. Аня… Аню забрали. Она в СИЗО.

* * *

Добиться чего-либо вразумительного от Гали не удалось. Она всхлипывала, слова путались, из обрывочных фраз я поняла только, что тело нашли утром в кабинете Антона, Аня была там же в полубессознательном состоянии, и ее увезли. Галя повторяла, что не знает, что делать, и ее паника лишь звенела в трубке дополнительным диссонансом.

Мое замешательство продлилось недолго. Эмоции – это роскошь, которую нельзя себе позволить, когда на кону все. После разговора я еще несколько секунд смотрела в окно на серый город, переводя дух. Потом пальцы сами нашли в памяти нужный номер. Подполковник Кирьянов.

Он взял трубку после второго гудка, его бас всегда звучал так, будто говорил Киря из другого, более размеренного измерения.

– Татьяна? Какими судьбами? – В его голосе чувствовалось теплое, слегка усталое участие.

– Киря, привет. Мне нужна помощь. Неофициальная пока. Совет.

– Говори, – его тон мгновенно сменился на деловой. Он умел это делать.

Я изложила факты, как их узнала от Гали: убийство Антона Семенова, задержание его жены Анны. Сказала, что Анна – моя подруга, одноклассница, и что я была у них недавно, вела внутреннюю проверку по другому поводу.

– Семеновы из «Вертикали»? – уточнил Кирьянов. – Слышал. Дело громкое. Его ведет майор Соколов, не наш отдел. Что именно тебе нужно?

– Во-первых, понять, на каком они этапе. Формально. Основания для задержания и избрания меры. Она беременна, Кирь.

На том конце провода я услышала тихий выдох, похожий на смесь понимания и досады.

– Беременность представляет собой обстоятельство смягчающее, но, увы, не освобождающее. Если есть прямые улики или они считают ее опасной для следствия… Я тебе так скажу, Соколов – педант, но не садист. Без отягчающих, может, и удастся смягчить меру до подписки. Но тебе понадобится хороший адвокат. Не из тех, что у дверей суда толкутся.

– Уже ищу. Во-вторых… – я сделала небольшую паузу. – Я не верю, что это она. У меня есть… версия о третьем лице. И косвенные данные, которые ее подтверждают.

– Касательно этого дела? – спросил Кирьянов с легким напряжением.

– Касательно обстоятельств, которые к нему привели. Саботаж в их клинике несколько недель назад, конфликты. У меня есть техническая экспертиза, которая не исключает возможность того саботажа.

Кирьянов помолчал, обдумывая.

– Слушай меня внимательно, Таня. Твою экспертизу и версию Соколову сейчас нести – себе дороже. Он ее в лучшем случае в дело не примет, в худшем – заподозрит, что ты покрываешь подзащитную и пытаешься пустить следствие по ложному следу. Сначала – адвокат. Пусть адвокат настаивает на пересмотре меры пресечения. Основания – беременность, положительная характеристика, отсутствие судимостей. Пока она в СИЗО, ты можешь легально, как ее доверенное лицо, собрать для адвоката все, что может ее характеризовать с лучшей стороны. И параллельно, очень тихо, копай свою версию. Но если накопаешь что-то конкретное – не беги с этим к следователю. Иди через адвоката. Это его работа – представлять новые доказательства и ходатайства. Ты же рискуешь стать понятой или даже фигуранткой, если начнешь активно вмешиваться.

Его слова были отрезвляюще холодны и абсолютно логичны. Он видел ловушки, в которые я могла угодить сгоряча.

– Поняла. Адвокат, сбор характеристик, работа в фоновом режиме.

– Именно. А чтобы узнать формальную подноготную – позвони через час. Я по-тихому поинтересуюсь у коллег, кто, что и на каком основании. Но это только для твоего сведения, понимаешь?

– Понимаю. Очень тебе благодарна, Киря.

– Держись, детка. И голову не теряй. Это самое главное.

Он положил трубку. Я опустила телефон на подоконник. Беседа с Кирьяновым направила меня в правильное спокойное русло. Паника ушла, ее место заняла холодная целеустремленность. Я неспешно приготовила себе кофе в кофемашине и вернулась к ноутбуку.

Открыла архив – жесткий диск со всеми прошедшими делами, мой личный цифровой сейф. Отсортировала папки по ключевому слову «адвокат». Таких дел оказалось немало. Я начала пересматривать свои записи и заметки, заставляя в памяти вспыхивать лица и имена и, что важнее, мои личные, нигде не записанные отзывы о работе каждого из них.

Всплыло дело о спортивном комплексе «Зенит» – история с подложными контрактами на поставку оборудования. Там адвокат обвиняемого директора, некто Верещагин, был бойким, говорливым типом, который больше работал на публику и попытки договориться, чем на факты. Не наш вариант.

Промелькнуло дело о краже рецептуры в косметической лаборатории «Лаванда». Адвокат подозреваемого технолога, Игорь Ставицкий, оказался дотошным бюрократом, который утопал в процессуальных тонкостях и полностью проигнорировал человеческий фактор, в итоге проиграв по существу. Тоже мимо.

Я листала дальше, пока глаза не наткнулись на нужную папку. Дело о наследстве семьи Рудневых после гибели главы семьи в ДТП. Запутанная история с внебрачными детьми, поддельными завещаниями и огромным состоянием в виде пакета акций металлургического завода. Я тогда работала на одну из сторон, и нашим союзником выступала адвокат Мария Петушкова.

В памяти четко всплыл ее образ: амбициозная, но сдержанная. Она не кричала в зале суда, не пыталась давить на жалость. Ее сила была в безупречной подготовке, железной логике и умении находить слабые места в самой прочной на первый взгляд позиции. Но главное – я помнила, как после одного из сложных заседаний, где эмоции у ее клиентки – молодой женщины, потерявшей отца, – зашкаливали, Мария не отчитала ее, а тихо, уже в коридоре, сказала что-то, отчего та перестала дрожать и собралась. В ней была редкая для этой профессии эмпатия, укрепленная при этом стальной волей.

Именно она тогда помогла клиентке не просто отстоять права, но и сохранить лицо в этой грязной истории.

«Петушкова», – подумала я, выводя ее имя на чистом листе в блокноте. Она была тем редким юристом, который не боялся сложных, горячих дел, умел работать с уликами и, что критически важно сейчас, мог найти подход к человеку в состоянии глубокой травмы – к Ане.

Я нашла ее контакт в старой переписке.

– Алло, здравствуйте, Мария Петровна. Это Татьяна Иванова, мы с вами встречались несколько лет назад, когда я вела дело о…

– ДТП и фальшивые завещания? Помню-помню, – ее голос звучал четко, без намека на сонливость, и в нем явно прозвучала легкая деловая заинтересованность, почти радость узнавания. – Да, конечно.

– Да, я.

– Что случилось?

– Дело прямо срочное, сразу говорю. Есть время у вас?

В трубке послышался короткий шорох бумаг, щелчки мыши и клавиатуры, будто она уже проверяла график.

– В принципе, скорее да, чем нет. Смотря какая сложность.

Я подобрала ноги под себя, скукожившись на стуле, перевела телефон в режим громкой связи, открыла на ноутбуке все свои заметки и, по глупой детской привычке, скрестила пальцы на левой руке на удачу.

– Это об убийстве. Мой друг, Антон Семенов, совладелец клиники «Вертикаль», убит сегодня утром в своем кабинете. Подозреваемая – его жена, моя подруга детства, Анна Семенова. Она беременна на раннем сроке, сейчас в СИЗО. И я не верю, что это она.

Мария слушала молча, пока я максимально детально, но без эмоций, излагала ей все известные вводные: успешный бизнес, недавний «потоп» в кабинете Ани, который я расследовала, странное поведение нового личного ассистента Эллы, ставшей почти членом семьи, трения между супругами, техническая экспертиза по системе пожаротушения, указывающая на возможный саботаж, Сергей Ветров, которого я подозреваю в хищениях. Говорила о том, что у меня есть версия о третьем лице, но пока нет прямых улик, а лишь цепочка косвенных данных. Закончила на том, что по наводке друга-подполковника первым делом ищу для Ани грамотного адвоката, который смог бы не только защищать, но и помочь пересмотреть меру пресечения.

Когда я закончила, на том конце повисло долгое натянутое молчание. Я слышала лишь собственное дыхание.

– Мария? – осторожно сказала я в динамик.

– Да-да, я здесь. Я вас услышала, Татьяна. Поняла суть. Дело действительно сложное и, что важнее, очень «горячее». Следствие будет под прицелом, – в ее голосе не было страха, лишь холодная взвешивающая оценка. – Мне нужно встретиться с вашей подругой как можно скорее. И получить все, что у вас уже есть, в структурированном виде. Вы сказали, она беременна. Это наш первый и главный аргумент для суда при избрании меры. Второе – безупречная репутация и характеристика. Третье – альтернативная версия, которую мы должны будем грамотно подать, не вступая в конфликт со следствием. Я готова взяться.

Уже через два часа я ждала Марию в «Правильном кофе». Выбор заведения был не мой, а ее, и ирония ситуации от меня не ускользнула: пока я ждала адвоката, за окном виднелся кусочек немой, совершенной и абсолютно безразличной к судьбе своей хозяйки «Вертикали». Она стояла, как и прежде, – стекло и бетон, в ней кипела своя жизнь, уже под другим управлением.

Мария не заставила себя долго ждать. Вошла стремительно, с портфелем в одной руке и телефоном в другой.

– Мой офис рядом, но сейчас обеденный перерыв, – сказала она вместо приветствия, снимая пальто и оглядывая зал.

– Мне подходит, – ответила я, салютуя ей картонным стаканом кофе.

Мы заняли столик в углу. Мария отказалась от угощения, заказав лишь стакан воды. И мы еще раз, уже с карандашом в ее руках и открытым блокнотом, прошлись по всем нюансам дела. Она задавала жесткие точные вопросы, вытаскивая из меня каждую деталь, каждое наблюдение. Я показывала ей свои схемы, расшифровки разговоров с Иваном, скриншоты.

– Я уже выполнила несколько действий, – отчеканила Мария. – Во-первых, официально вступила в дело как защитник. Во-вторых, подала ходатайство о проведении независимой психолого-психиатрической экспертизы с учетом беременности и перенесенного стресса. В-третьих, запросила все материалы предварительной проверки. Вот, кстати, официальная версия следствия на данный момент, – она открыла папку и пробежалась взглядом по листу. – Судя по протоколам, они строят версию о бытовом конфликте, переросшем в непредумышленное убийство. Анна Семенова приехала в клинику на заранее назначенную встречу с мужем. В кабинете произошла ссора. В ходе нее она его толкнула. Антон Семенов, потеряв равновесие, упал и ударился виском об острый угол стола. Смерть, по предварительным данным, наступила мгновенно от черепно-мозговой травмы. Анна, находясь в состоянии шока, якобы вызвала «Скорую», но внятно ничего сообщить не смогла. Прибывшие медики констатировали смерть, а сотрудники клиники, услышавшие шум или позвонившие из-за долгого отсутствия Антона, обнаружили Аню в полубессознательном состоянии рядом с телом. Именно ее нахождение на месте, шоковое состояние и отсутствие явных следов постороннего проникновения и легли в основу этой версии.

Она отложила листок и посмотрела на меня прямо.

– И, в-четвертых, – продолжила Мария, – я передала следователю ваши… осторожные соображения о возможном наличии не установленных следствием лиц, имевших мотив и возможность совершить преступление. Без имен, но с намеком на ваше предыдущее внутреннее расследование инцидента в клинике. Это создает почву для того, чтобы оспорить однобокость их версии. Но, повторюсь, сейчас их картина выглядит именно так: бытовая ссора, трагическая случайность, аффект.

– Подписка о невыезде? – спросила я, чувствуя, как сжимается сердце.

– Пока нет. Но завтра утром у нас первое слушание по мере пресечения. С учетом предоставленных медицинских заключений и ее характеристик… скорее всего, да. Не гарантирую, но шансы высоки.

Мы помолчали. Тугой ком тревоги и горя в груди, который преследовал меня с момента звонка Гали, начал понемногу трансформироваться. Он становился похож на сложную, но разбираемую головоломку. Каждое действие Марии, каждый факт, который она ставила на свое место, были как отвертка, откручивающая очередной винтик. Я постепенно распутывала клубок, и страх начал уступать место сосредоточенности.

– Мария Петровна, – сказала я тихо, но очень четко. – Мне нужно попасть на место преступления. В кабинет Антона. Это возможно?

Адвокат долго и пытливо смотрела на меня поверх своего стакана с водой. Ее взгляд был как рентген – он просвечивал насквозь, оценивая не только вопрос, но и мои скрытые мотивы.

– Возможно, – наконец произнесла она, отставив стакан. – Но не как частный детектив и не как подруга. Как мой помощник. Для составления описи имущества, имеющего отношение к делу, или для уточнения каких-либо деталей, которые могут иметь значение для защиты. Следователь, ведущий дело, Соколов – человек формальный. Но он не дурак. Если мы подадим грамотное, обоснованное ходатайство, он может дать добро под своим контролем. Вам это подойдет? Вы будете под присмотром и сможете только смотреть.

«Смотреть – это все, что мне и нужно», – подумала я.

– Подойдет, – кивнула я. – Когда?

– Я оформлю бумаги сегодня. Может быть, даже на завтра, после суда, если мера пресечения будет изменена. Будьте готовы.

Она поднялась, собрав вещи быстрым, отточенным движением, и покинула кофейню, растворившись в уличной толчее как профессионал, у которого на счету каждая минута.

Я допила до дна холодный кофе и вскоре вышла за ней следом. Ноги, будто обладая собственной волей, сами принесли меня к «Вертикали». В конце концов, нести было недалеко, а какая-то незримая сила тянула меня к эпицентру катастрофы. Зайти внутрь я не решалась. Вместо этого минут тридцать я просто слонялась вокруг здания, теряясь в потоке людей, двигавшихся туда-сюда как муравьи, не ведающие о землетрясении под ногами. Я стала частью этого безличного движения, невидимым наблюдателем.

Через высокие безупречные стекла фасада я видела, что в клинике уже стоит наряженная елка, мигающая безжизненными гирляндами. Внутри перемещались тени клиентов и сотрудников в белых халатах. Все шло своим чередом, отлаженный механизм работал – по крайней мере, визуально, снаружи. Это зрелище было одновременно жутким и обнадеживающим: мир продолжал вращаться, даже когда его ось сломалась.

Во время очередной бесцельной проходки, надеясь, что мое безмолвное кружение не вызывает подозрений у тучного охранника у входа, я бросила взгляд на аптеку на противоположной стороне улицы. То самое историческое двухэтажное здание, которое Аня, согласно своему выигравшему тендер проекту, должна была превратить в пространство, «где история встречается с будущим». Ее слова вдруг всплыли в памяти с болезненной четкостью:

«Мы хотим, чтобы это место снова стало точкой притяжения, где люди будут получать не просто лекарства, а знания и эмоции. Мы восстанавливаем не стены, а социальные связи. Мы возвращаем городу его историю, но в формате, который будет актуален для следующих поколений».

Я вспомнила, как совсем недавно свежая, сияющая от идеи и победы Аня рассказывала это на сцене с горящими глазами. Ее планы были не просто амбициозными – они были глубоко душевными, продуманными до мелочей. Сердце мое сжалось, будто в тисках.

Аптека же сейчас выглядела именно старой развалиной: облупившаяся штукатурка, заколоченные досками некоторые окна первого этажа, общий вид запустения. Я, подчиняясь импульсу, перешла дорогу и подошла поближе, стараясь не выглядеть подозрительной. Заглянула в пыльное окно. Внутри, в полумраке, виднелись штабеля каких-то стройматериалов – доски, мешки, но было видно, что стоят они здесь давно, покрытые слоем пыли и безнадежности. Никакой работы, никакого движения.

И тут мысль ударила с новой силой: если я все-таки права в своих подозрениях, то тот, кто пытается вывести Аню из игры, абсолютно не заинтересован в создании «живого, дышащего арт-пространства», в «актуальности для поколений». «Вертикаль» худо-бедно работала, катясь по инерции. Аптека же – этот символ будущего Ани – тихо умирала и разрушалась, как и ее мечта. Да и сама работа клиники сейчас вызывала у меня большие сомнения. Возможно, она держалась не на правильных действиях и идеях, а на деньгах того самого тендера, которые теперь, похоже, разворовывались или замораживались.

Очередной порыв студеного, пронизывающего ветра вырвал меня из грустных раздумий, заставив ежиться. Я вызвала такси и поехала домой.

Дорога была слякотной и сырой, точь-в-точь как мое внутреннее состояние. Несмотря на всю внешнюю собранность и холодный азарт охотника, глубоко под пластами логики и действий все еще лежало тяжелое, неотработанное горе. Тоска по подруге, которая была, но которой, возможно, уже нет. Яростная жалость к ней. И чувство вины, что не уберегла.

Когда таксист уже собирался поворачивать в мой двор, я увидела в окно знакомую картину: ряд бурых, не слишком эстетичных, но от этого по-своему милых и живых сосенок и елей, выставленных на продажу у обочины.

– Остановите здесь, пожалуйста. И здесь освобождаемся, – сказала я неожиданно для себя.

Машина притормозила. Деньги списались с карты. Я вышла на холодный воздух и направилась к этой точке стихийной торговли. Мне повезло: продавец, мужичок в ватнике, оказался не слишком общительным, лишь кивнул в ответ на мое «добрый вечер». Поэтому я могла в свое удовольствие, без лишних слов бродить между этими срубленными деревьями, вдыхая горьковатый смолистый запах хвои – единственный по-настоящему зимний запах в этой бесснежной сырости. Он пах жизнью, пусть и оборванной. Я выбрала небольшую пушистую елку, симметричную и упругую. Расплатилась наличными. Продавец молча упаковал ее в сетку, ловко сделав импровизированные ручки из веревки. Я взвалила ее на плечо, ощутив приятную тяжесть и колкость иголок через куртку, и поволокла к себе домой, оставляя на асфальте влажный след и мелкие зеленые иголки. В этом простом ритуальном действии было что-то терапевтическое. Я тащила в свою берлогу кусочек леса, жизни, праздника, которого не было вовне, но который отчаянно требовался внутри.

Дома я достала с антресоли старую картонную коробку, потертую на углах и перевязанную бечевкой. В ней жили мои елочные игрушки – наследство из детства и случайные приобретения взрослой жизни. Квартира у меня в новом доме, и антресоль в ней – чисто мое личное ремонтное решение. Несмотря на то что современная отделка и мода отдают предпочтение стерильному минимализму, я лично никак не могла взять в толк, почему в новых планировках повсеместно избавляются от этих кладовых под потолком. Это же гениально удобно – темное сухое пространство, куда можно затолкать все ненужное сейчас, но дорогое памяти.

Я устроила дерево в углу кухни, у окна, и принялась медленно его наряжать. Каждый шарик, каждая стеклянная сосулька, вынутая из пожелтевшей газетной обертки, были маленьким путешествием в прошлое. Не могу сказать, что моя тревога и тяжелый камень в груди рассеивались с каждым водруженным на колючие лапы шариком. Нет, они никуда не девались. Но украшение елки действовало как мягкая безобидная анестезия – отвлекающая, уводящая в механическое медитативное действие. Руки работали, память оживала нейтральными картинками, а основная боль, пульсирующая на заднем плане, притуплялась, словно ее закутали в вату.

Я как раз вешала хрупкого стеклянного ангела, помнящего еще бабушкины руки, когда телефон в кармане джинсов завибрировал, нарушая тишину.

– Алло.

– Завтра утром, в девять, можете явиться на место преступления. С собой – паспорт. Слушание по мере пресечения тоже назначено на завтра, на одиннадцать. Так что сразу после вашего визита – в суд, – голос Марии был ровным, как дикторский, но в нем слышалась едва уловимая нотка удовлетворения от сделанной работы.

– Мария, вы гений, – вырвалось у меня с неподдельным облегчением. Это был шанс. Первый настоящий шанс что-то изменить.

– Не стоит, – парировала она сухо, но без раздражения. – Просто делаю свою работу. До завтра. И, Татьяна, – она сделала крошечную паузу, – будьте готовы к тому, что увидите. И сосредоточьтесь на деталях.

Она положила трубку. Я медленно опустила телефон на стол, ее последние слова отозвались легким эхом. «Будьте готовы к тому, что увидите».

Я повесила на елку еще один синий шарик с серебряным напылением, набросила нить старой, чуть потускневшей мишуры, которая сверкала теперь неярко, но по-домашнему уютно. Потом нашла в коробке гирлянду, проверила лампочки, обвила ею зеленые ветви и включила в розетку. В углу кухни вспыхнуло теплое разноцветное сияние, отбрасывающее на стены и потолок причудливые тени. Этот маленький островок света и уюта в холодной одинокой квартире выглядел почти как чудо. Или как упрямый акт сопротивления тьме, которая сгущалась снаружи.

Я выключила основной свет и еще минут пять просто стояла напротив, глядя на мерцающую елку, позволяя ее тихому свету убаюкать самые острые грани страха. Потом ушла спать. Засыпала я, укутавшись в одеяло, все еще с тяжелым сердцем, но уже не с безысходным будущим.

Утром я проснулась быстро и легко, словно внутренний будильник, заведенный на важнейшее событие, сработал безупречно. При этом я не стала пренебрегать своим утренним кофеиновым ритуалом – без чашки крепкого черного кофе даже самый четкий ум работал бы на половину мощности. К 8:45 я уже стояла у дверей «Вертикали». Мария подъехала в 8:50 ровно, ее неброская, но дорогая иномарка притормозила у тротуара, и она вышла, держа в руках строгий кожаный портфель.

Мы зашли в здание. Охранник за стойкой был незнакомый, молодой, с настороженным взглядом. Мы предъявили документы и письменное разрешение от следствия, которое Мария добыла словно из-под земли. Он долго сверял фамилии, затем кивнул, пропуская нас сквозь рамку металлоискателя, которая пискнула на что-то в моей сумке, но охранник лишь махнул рукой.

Внутри все было именно так, как я предполагала, гуляя вчера и заглядывая в окна. Клиенты в ожидании сидели в кожаных креслах в холле, листая глянцевые журналы. Медсестры в белых халатах сновали по коридорам, администраторы на ресепшене отвечали на звонки. Елка в углу блистала холодным блеском, а из незаметных динамиков тихо лились безмятежные каверы на праздничные песни. Весь этот лощеный мир продолжал вращаться, будто одна из его осей – тело прежнего владельца, лежавшее недавно здесь же – не была выбита несколько дней назад. Контраст между этой деловой нормальностью и причиной нашего визита сдавливал виски.

Мы поднялись на третий этаж. Лифт плавно и бесшумно доставил нас в царство тишины и дорогих ковровых покрытий. Здесь был другой воздух – более разряженный, пахнущий не антисептиком, а деньгами и властью. Коридор с кабинетами-аквариумами выглядел пустынным. Но не было ощущения того, что здесь никого нет, скорее казалось, что все затаились, прислушиваясь. Из-за полупрозрачных перегородок некоторых кабинетов струился свет, но люди не показывались.

Мы подошли к кабинету Антона. Дверь была закрыта. На ней не оказалось ленты оцепления – ее, видимо, сняли после завершения основного осмотра. Но на ручке была приклеена небольшая официальная прямоугольная пломба с печатью, которую следователь, очевидно, сорвал перед нашим приходом – она болталась одним уголком. Следов крови на полу в коридоре не было, что могло говорить либо о том, что конфликт не выходил за пределы кабинета, либо об очень аккуратной и своевременной уборке.

Мария достала ключ – дубликат, который, должно быть, также предоставило следствие под расписку – и повернула его в замке. Тихий щелчок прозвучал невероятно громко в этой давящей тишине этажа. Дверь отворилась внутрь. Я сделала шаг за порог, готовясь к самому страшному – к запаху, к визуальным следам насилия, к хаосу, соответствующему версии о жестокой ссоре.

Но его не было.

Кабинет был… на удивление опрятен. Нет, не стерилен – на массивном дубовом столе стояла полупустая чашка с окаменевшим на дне осадком, папки лежали в небольшом, но понятном беспорядке человека, занятого работой. Но не было ни опрокинутой мебели, ни разбросанных в ярости бумаг, ничего, что говорило бы о физической борьбе или бурном столкновении. Согласно версии, Антон упал и ударился об угол этого самого стола. Мой взгляд автоматически нашел тот самый угол – он был массивным, острым, из темного дерева.

Мысль об ударе и падении действительно не обязательно предполагала обильное внешнее кровотечение, особенно если удар пришелся точно в висок и не разорвал кожу. Возможно, небольшое пятно было на самом столе или на полу под телом и его уже обработали. Но полное отсутствие какого-либо беспорядка настораживало. В картине, которую рисовало следствие, не хватало пазла – той самой яростной, импульсивной энергии, которая должна была оставить хоть какой-то след. Все выглядело слишком чисто для трагедии, разыгравшейся здесь всего несколько дней назад.

Я стояла на пороге, впитывая эту обманчиво спокойную картину, понимая, что само место либо тщательно прибрано, либо история была иной. Мария, войдя следом, оценивающе огляделась. Ее взгляд, обычно такой непроницаемый, стал холоднее и острее.

– Осматривайтесь, – тихо сказала она, закрывая за нами дверь. – Но ничего не трогайте без необходимости. Ищем то, что могло быть упущено или не иметь прямого отношения к делу в глазах следствия.

Я приступила к быстрому методичному осмотру, стараясь двигаться бесшумно. В кабинете было неестественно тихо, лишь за окном клубилась привычная серая мгла декабря. Ровный холодный свет из окна падал на ковер, выделяя каждую пылинку в воздухе. Эта тишина была давящей и заставляла слышать собственное сердцебиение.

Мысли путались. Я не могла представить вялую, обессиленную последними месяцами Аню в состоянии такого яростного аффекта, чтобы толкнуть Антона с силой, достаточной для смертельного падения. Хотя причины, конечно, у нее были. Если он вызвал ее сюда, чтобы объявить об уходе к Элле… Даже сама мысль об этом заставляла сжиматься кулаки. Эллу мне еще предстояло найти и задать ей правильные вопросы.

Вдруг в луче света у самой ножки массивного кресла что-то слабо блеснуло. Тонкий, едва уловимый отблеск, точь-в-точь как тогда от цыганской иголки в кабинете Ани. Сердце екнуло. Я краем глаза огляделась. Мария стояла у стола, внимательно изучая что-то в открытом ящике, спиной ко мне. Возможно, она намеренно давала мне пространство для маневра, за что я мысленно была ей бесконечно благодарна.

Не раздумывая, я опустилась на колени, притворяясь, что рассматриваю узор ковра. Кончиками пальцев, стараясь не оставить отпечатков, я подцепила маленький холодный предмет. Это была не иголка.

На моей ладони лежала крошечная подвеска-сова. Серебряная, изящная, с выпуклыми глазами-бусинами из жемчуга. Анина подвеска. Та самая, которую она носила почти не снимая, ее талисман. Я видела подвеску в Анин день рождения, сова лежала в треугольнике декольте ее мятного платья, сверкая жемчужными глазами.

Как она могла оказаться здесь, под креслом в кабинете Антона? По версии следствия, Аня была здесь, они спорили… Она могла ее обронить в запале.

Я медленно поднялась с колен, сжимая в кулаке маленькую холодную сову. Она жгла ладонь как раскаленный уголь. Это была не просто находка. Это была первая осязаемая трещина в моей личной официальной картине. Или даже страшное доказательство вины моей подруги.

* * *

Мы вышли из кабинета. Мария позвонила следователю, сообщила об окончании осмотра, затем заперла дверь на ключ, аккуратно прилепив обратно сорванную пломбу.

Мы пошли к лифтам по все еще пустынному, давящему тишиной коридору. На полпути я увидела дверь в кабинет Ани. Что-то сжалось внутри. Я сделала вид, что споткнулась о шов в ковровом покрытии, и остановилась, чтобы поправить молнию на сапоге, дав Марии пройти вперед на несколько шагов.

Эллы в кабинете не было – он был пуст. Но даже сквозь матовое стекло было понятно, что она теперь там присутствует. Аура места изменилась. Я увидела на спинке кресла, стоявшего не у стола, а чуть в стороне, яркое красное пятно. Это было велюровое пальто, которого там просто никак не могло быть. Но главное – на столе, рядом с компьютером, стояла не Анина керамическая чашка с птицами, а гладкий стакан для карандашей, полный одинаковых дорогих ручек. Даже воздух в кабинете, который я не могла ни вдохнуть, ни ощутить, казалось, визуально стал другим – более резким, лишенным той творческой, немного хаотичной энергии, которую излучала Аня.

Кабинет был обжит. И обжит явно не его законной хозяйкой. Вероятнее всего – Эллой. Я выпрямилась и быстрыми шагами догнала Марию у лифтов, судорожно сжимая в кармане куртки холодную серебряную сову. Каждое новое наблюдение вгоняло в меня очередной гвоздь.

Выйдя на холодную декабрьскую улицу, мы с Марией сразу же направились к ее машине и поехали в суд. До слушания оставалось около часа, но возможности поговорить с Аней до него у меня не было – ее, скорее всего, уже доставили в здание через другой выход. Однако и я, и Мария явно из той породы людей, которые предпочитают прибывать куда бы то ни было заранее.

Ехали молча. Каждый был погружен в свои мысли. Мария либо проявляла деликатность, не желая нарушать мою внутреннюю подготовку, либо сама была глубоко задумчива, прокручивая аргументы. Скорее всего, и то и другое. Она лишь аккуратно маневрировала в потоке машин, сосредоточенно глядя на дорогу.

Мария припарковала машину в тени огромного монументального здания суда. Оно было одним из самых больших в Тарасове – наследие советской архитектуры, громада из серого гранита и стекла, подавляющая своим величием и безразличием. Высокие колонны у входа казались скорее преградой, чем приглашением. Ступени, отполированные миллионами ног, вели к массивным дверям.

Мы зашли внутрь. Воздух здесь был другим – теплым, спертым, с запахом старой краски, пыли и человеческого напряжения. Мы сдали верхнюю одежду в гардероб с решетчатыми окошками, получив взамен холодные жетоны. Внутри царила сдержанная, но плотная суета. Прямо у входа два молодых адвоката, оживленно жестикулируя, обсуждали какое-то процессуальное упущение.

«…И я ему говорю, Сергей Петрович, такую формулировку даже первокурсник не пропустит, а он мне…»

Их профессиональный, чуть высокомерный лепет растворялся в общем гуле. Люди в костюмах спешили по коридорам, сбившиеся в кучки родственники шептались на лавках, охранники у рамок металлоискателей монотонно проверяли сумки. Один из них, коренастый мужчина с усталым лицом, пропуская впереди нас женщину с ребенком, буркнул коллеге: «Третий день подряд этого Власова водят, опять на психиатрическую… Никак не определятся». Его голос был частью фонового шума этого места – циничного и привычного ко всему.

Длинные, слабо освещенные коридоры с множеством одинаковых темных дверей, на каждой – табличка с номером кабинета.

Мария, сверившись с бумагами, скрылась за одной из таких дверей, оставив меня ждать в коридоре на жесткой деревянной скамье. Время в мыслях пролетело незаметно, как в тумане. Я перебирала мысленно виденное сегодня – сову, лежащую теперь в моем кармане, вспоминала кабинет Антона, слишком чистый для трагедии, и кабинет Ани, уже обжитый Эллой. Из-за двери доносились приглушенные голоса, но разобрать ничего было нельзя. Рядом, у окна, двое мужчин в костюмах обсуждали что-то, понизив голос: «…Ну, если затянется, придется ходатайство подавать об исключении, вещдок-то чистый…»

Их слова сливались в общий, бессмысленный для постороннего уха шум. В зал суда, где шло слушание по мере пресечения, меня, конечно, не пустили. Я осталась ждать снаружи, чувствуя, как холод от каменных стен проникает сквозь одежду.

Я сверилась с часами в смартфоне, еще не было и полудня. Без какой-либо надежды взглянула на массивную дверь, за которой сейчас находилась моя одноклассница. Вдруг из зала вышел какой-то официальный человек с папкой, потом еще двое. Потом появилась Мария, ее лицо было усталым, но с легким, едва заметным намеком на удовлетворение в уголках губ. И следом за ней – Аня.

Она вышла медленно, будто не веря, что может просто так идти. На ней была та же одежда, в которой ее, видно, и забрали несколько дней назад – простые темные брюки и бежевый свитер, теперь мятые и безжизненные. Беременность на столь раннем сроке не была заметна, но и никакого свечения, никакой внутренней силы в ней не осталось. Она казалась меньше, чем обычно, съежившейся. Ее лицо было бледным и пустым, глаза смотрели куда-то внутрь себя, не видя окружающего. Она все еще была в состоянии глубокого шока, аффекта, хотя ее только что выпустили на поруки.

У меня перехватило дыхание. Я встала и, не в силах сдержаться, бросилась к ней, обвивая руками. Она слегка вздрогнула от прикосновения, затем ее тело медленно, с трудом откликнулось. Она обняла меня в ответ, и в этом объятии не было силы, лишь бесконечная, всепоглощающая усталость и потребность в опоре. Я чувствовала, как она тихо дрожит.

Подошла Мария, ее голос прозвучал тихо, но четко, возвращая нас в реальность коридора:

– Все прошло. Мера пресечения изменена на подписку о невыезде. Пока вы в городе, обязаны отмечаться. Связь держим, я созвонюсь с вами завтра утром, обсудим дальнейшие шаги. Постарайтесь отдохнуть. – Она посмотрела на Аню с редкой сухой теплотой.

Аня кивнула, не поднимая глаз. Мария кивнула мне и быстрым шагом направилась по коридору, растворяясь в служебной суете.

Я отстранилась, держа Аню за плечи, и посмотрела ей в глаза. Они были мутными, как запыленное стекло.

– Поедем ко мне, Ань? – спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твердо и спокойно.

Она снова просто кивнула, без слов. Этот молчаливый кивок был страшнее любой истерики. Я взяла ее под руку, чувствуя, как она едва опирается на ноги, и повела к выходу.

Мы приехали ко мне домой в середине хмурого декабрьского дня. За окном царила серая мглистость, которая делала время суток почти неразличимым. Аня молча, словно сомнамбула, поплелась в душ. Я приготовила ей домашнюю одежду, заказала доставку легкого обеда. Мы поели в тишине под мерцание гирлянды на моей елке – в такой день ее свет был единственным источником чего-то, напоминающего уют.

И вдруг елка погасла. Полностью. Комната, и без того тонувшая в серых сумерках за окном, погрузилась в глухую неприятную темноту. Лишь бледный рассеянный свет с улицы слабо вырисовывал силуэты мебели.

– Черт, – вырвалось у меня. Я полезла смотреть на розетку. Контрольная лампочка на переходнике не горела. – Что-то коротнуло, похоже.

Настроение мое было окончательно убито.

– Я умею вилки менять, – тихо, но четко прозвучал голос с дивана.

Я обернулась. Аня сидела, обхватив ладонями кружку с чаем, и смотрела на темный силуэт елки. Домашняя одежда, тепло, простая бытовая проблема – все это, похоже, подействовало на нее хорошо. В ее голосе не было энтузиазма, но была плоская фактологическая уверенность.

– Серьезно? – удивилась я.

– Серьезно. У меня ж папа электрик. Научил. Правда, лет десять назад, но вроде не забыла.

Я посмотрела на убитую гирлянду и на Аню. Ее предложение было первым проблеском чего-то живого, какой-то инициативы. Нельзя было упускать этот шанс.

– Ок, сейчас я быстро сгоняю в хозяйственный через дорогу. Куплю новую вилку, попробуем починить. Если сама гирлянда жива.

Мое настроение необъяснимо поднялось. Я была рада, что в Ане проснулось что-то, поборов оцепенение. Я быстро накинула куртку, сунула в карман деньги и вышла на улицу, решив заодно захватить бутылочку вина и пару коробок сока.

Я зашла в маленький хозяйственный магазин, расположенный в цокольном этаже соседнего многоквартирного дома, – одно из тех мест, где есть все: от гвоздей до семян и дешевых косметичек. Помещение было наполнено запахами краски, пластика и пыли. Я бродила между стеллажами, задрав голову, не слишком понимая, что именно ищу – я в электрике мало понимала. И вдруг, пятясь, чтобы осмотреть верхние полки, буквально споткнулась о препятствие. Я налетела на кого-то, кто сидел на корточках в проходе и что-то перебирал в картонных коробках на нижних полках.

– Ой, простите! – Я отпрыгнула, потеряв равновесие.

Человек вскинул голову. Я опустила глаза и увидела тот самый непокорный светлый чубчик, который стремился вверх, нарушая все законы гравитации и парикмахерского искусства.

– Иван!

– Татьяна, здравствуйте, – он легко поднялся, по-прежнему улыбаясь. На нем была темная рабочая куртка, а в руках он держал пару мощных фонарей.

– Извините, пожалуйста, я вас не заметила! – Я рассыпалась в извинениях, чувствуя себя глупо.

– Все хорошо, ничего страшного. – Иван улыбался, и в его карих глазах не было ни раздражения, ни смущения, лишь спокойное дружелюбие. – Я тут тоже в своем мире, выбираю свет для объекта.

– Вы, случайно, в розетках не разбираетесь? Или в вилках. Или в ложках. – Я тут же смутилась от своей дурацкой банальной шутки, но он снова улыбнулся, от чего на скулах обозначились приятные морщинки.

– В ложках – так себе, – признался он. – А в чем конкретно дело?

Я кратко описала проблему: погасла елка, не работает, похоже, дело в вилке, и что подруга дома, которая вроде как умеет их чинить, но инструмента нет, и вообще темно и грустно.

Он слушал внимательно, кивая.

– Скорее всего, предохранитель в вилке перегорел. Или контакт отошел. Если сама гирлянда цела, то на десять минут дело.

Повинуясь какому-то странному внутреннему чутью – а может, просто не желая возвращаться в квартиру к немой тяжелой тишине, – я спросила:

– А вы не поможете? Если не очень сложно. Просто глянете? А то я в этом ноль, а у подруги… состояние не очень, чтобы с паяльником возиться.

Иван взглянул на смарт-часы на левой руке, затем на коробку с фонарями в руках.

– Да помогу, почему нет, – пожал он плечами, как будто соглашался не на мелкий подвиг, а на то, чтобы передать соль за столом. – Давайте я вам еще и новую вилку нормальную подберу, а не эту китайскую пластмассу.

Он выбрал из коробки на полке компактную вилку с керамическим предохранителем, расплатился на кассе за свои фонари и мою покупку, несмотря на мои протесты («я потом!» – «да ладно, мелочь»). И мы вышли из магазина. Я несла пакет с соком и вином, а он – новую вилку и свой профессиональный черный пояс с инструментами, который, как выяснилось, всегда был с ним в машине. Мы пошли ко мне. По дороге он рассказывал что-то про сложности с проводкой в старом фонде, а я слушала, глядя на его профиль, освещенный рассеянным молочным светом из-под низкого облачного неба, и думала о странной, немного мистической своевременности этой встречи.

– Это мой друг Иван, – сказала я, как только мы переступили порог квартиры, стараясь звучать максимально непринужденно. Я не представляла, как Аня отреагирует на то, что я привела в дом незнакомого человека. Я и сама не знала, как реагировать на то, что я привела в дом незнакомого мне человека. Но ей об этом знать было не обязательно.

– Мы с ним давно знакомы и случайно встретились в магазине, – продолжила я, снимая куртку. – Разувайся, Вань.

Иван продолжал улыбаться своей легкой, необременительной улыбкой и, казалось, не испытывал ни грамма неловкости от внезапного визита. А если и испытывал, то скрывал это мастерски.

– Здравствуйте, – сказала Аня спокойным, мелодичным, но очень тихим голосом. Она все так же сидела на диване, укутавшись в плед. Я не удивилась бы, узнав, что она действительно не сдвинулась с места, пока меня не было.

– Он сказал, что поможет с электрикой, – кивнула я в сторону темного силуэта елки. В этот момент я вдруг побоялась, что она захочет взять все в свои руки, замкнется или испугается. Но, на мое счастье, все развивалось иначе. Она просто пожала плечами, а затем улыбнулась – первой за все это время крошечной, но настоящей улыбкой – и сказала:

– Хорошо.

– Он помогал мне выбрать вилку, – продолжила я, но мои пояснения уже теряли всякий смысл. Дело по починке гирлянды завертелось с удивительной праздничной легкостью. Гости увлеченно обменивались репликами. Аня, оживляясь, вспоминала советы отца-электрика. Иногда Иван мягко ее поправлял, но его тон был начисто лишен менторского оттенка. Более того, на некоторые ее замечания он реагировал с искренним профессиональным интересом.

– Папа всегда говорил, – оживленно поясняла Аня, пока Иван откручивал пластиковый корпус вилки, – что перед пайкой можно место контакта слегка протереть ватной палочкой, смоченной в лимонной кислоте. Не в спирте, а именно в кислоте. Она убирает окислы лучше, и припой ложится ровнее.

Иван на мгновение замер, держа в руках отвертку и маленький предохранитель, и посмотрел на нее с неподдельным удивлением.

– Серьезно? Лимонная кислота? Я про спирт знаю, про паяльные флюсы, конечно… А про кислоту – нет. Спасибо большое, это ценное замечание. Обязательно возьму на вооружение, попробую на следующем же объекте.

Он сказал это так искренне и с таким уважением, что Аня даже слегка расправила плечи. В ее глазах мелькнуло что-то вроде гордости – не за себя, а за отца, чье знание оказалось ценным для другого профессионала.

– Еще отец говорил, что в старых домах, где проводка алюминиевая, нельзя просто так скручивать ее с медной, даже через клеммы, – продолжила подруга уже увереннее. – Нужна специальная паста, антиоксидантная, иначе в месте контакта начинается тихая война металлов и все греется.

– Абсолютно верно! – охотно согласился Иван, уже подсоединяя провода к новой вилке. – Электрохимическая коррозия. Многие этим пренебрегают, а потом удивляются, почему у соседа пожар. Ваш батя, я вижу, учил вас не на шутку.

В комнате, еще недавно наполненной тяжелым молчанием, теперь стоял спокойный деловой гул, пахло паяльной канифолью (Иван, оказывается, носил с собой и мини-паяльник) и было светло от настольной лампы, которую он попросил принести. Я наблюдала со стороны, не вмешиваясь, и чувствовала, как ледяная глыба в моей груди начинает потихоньку оттаивать. Я открыла вино и разлила его по бокалам.

– Я за рулем, – тут же, без упрека, отозвался Иван, не отрываясь от проверки контактов.

– А я беременна, – тихо, но четко сказала Аня, и в ее голосе впервые за сегодня прозвучала не апатия, а простая, житейская констатация факта.

Я посмотрела на два бокала, потом на их владельцев и пожала плечами с преувеличенной театральностью.

– Что ж, значит, вечер явно задался, – заявила я и торжественно перелила содержимое обоих бокалов в свой, доверху. Гротескность жеста была настолько очевидной, что Аня фыркнула, а Иван, отложив отвертку, рассмеялся коротким бархатистым смехом. Мы все засмеялись – легко, негромко, и этот звук был чудесным, почти забытым лекарством.

Через некоторое время, после точного движения Ивана и легкого щелчка, елка снова вспыхнула, заиграв всеми цветами. Свет отразился в стекле окна, в бокале и, что важнее, – в глазах Ани. Ненадолго, но отразился.

– С вами весело, девчонки, – сказал Иван, собирая свой пояс с инструментами, – но мне правда пора на новый объект. Уже опаздываю. – Он извинялся, и было видно, что он действительно сожалеет – не о том, что уходит, а о том, что приходится прерывать это хрупкое, только что возникшее перемирие в этой квартире.

– Конечно, я все понимаю, работа есть работа, – ответила я, провожая его к двери. – Спасибо огромное. Давай созвонимся, – я слегка подмигнула. Глаза его осветились в ответ озорными лучиками. Он коротко кивнул, попрощался с Аней, которая с дивана помахала ему рукой, и вышел.

Дверь закрылась. В квартире снова остались мы вдвоем, но тишина теперь была другой – не давящей, а уставшей, мирной, нарушаемой лишь тихим потрескиванием гирлянды на елке. Я вернулась к столу, к своему непропорционально полному бокалу, и взглянула на подругу. Она смотрела на огоньки.

– Яблочный сок будешь? – спросила я.

Она кивнула.

Дальше наша с Аней совместная жизнь вошла в какое-то нормальное, привычное русло. Словно мы если и не прожили вместе всю жизнь, то как минимум несколько лет делили общагу в университете. Я работала на своем привычном рабочем месте – на подоконнике, заваленном бумагами, ноутбуком и кофейными чашками. Аня по большей части спала, наверстывая упущенное за недели стресса и недосыпа, и я ей не мешала. Иногда она выходила гулять. Недалеко, поскольку находилась под следствием и, по сути, была под домашним арестом. Но, к счастью, с помощью своих связей я выбила ей наиболее мягкие условия содержания – с возможностью прогулок в течение двух часов в день на оговоренной территории. Я предполагала и очень надеялась, что гуляет она не одна. И вскоре я узнала, что так оно и есть. На следующий же день она взяла у меня номер телефона Ивана. Я с удовольствием его ей вручила, радуясь тому, что подруга буквально шаг за шагом возвращает себе свою натуру и личность. Ту самую амбициозную, активную, ничего не боящуюся и жизнерадостную девушку, которую я знала раньше.

Аня стала пропадать все чаще – сначала на час, потом на два, возвращаясь с холодным румянцем на щеках и чуть более ясным взглядом. И эти выпавшие у меня дни относительного спокойствия я решила использовать с пользой. Для начала мне нужно было обязательно встретиться с Эллой.

В один из тех дней, когда Аня ушла на долгую прогулку с Иваном, мы с Эллой наконец созвонились. Она взяла трубку почти сразу, и ее голос зазвучал ровно и деловито. Она выразила свои переживания по поводу Антона, соболезнования по поводу ситуации Ани и без колебаний согласилась встретиться.

Мы договорились на обеденный перерыв в «Правильном кофе» напротив «Вертикали». В кофейне был привычный ажиотаж: очередь к стойке, гул голосов, звон посуды. Я заняла удобную наблюдательную позицию у окна, откуда был виден вход в клинику. И вскоре увидела, как Элла выходит из стеклянных дверей «Вертикали». Она шла уверенно, высоко подняв голову и расправив плечи, в элегантном темно-синем пальто. В ее походке, в самой осанке читалась непринужденная власть. Она идеально вписывалась в роль новой хозяйки этой огромной блестящей клиники – даже лучше, чем когда-то вписывалась в роль скромной ассистентки.

Элла зашла с морозного воздуха, и я резко ощутила ее парфюм. Я помнила, раньше от нее пахло чем-то нейтральным, неброским, возможно, недорогими духами или просто туалетной водой. Зато сегодня ее шлейф был другим – сложным, многогранным, холодным и в то же время плотным. Этот парфюм не говорил, он заявлял. Он явно давал понять, что стоит больших денег и принадлежит тому, кто может себе это позволить. Она оглядела зал, нашла меня взглядом и направилась к столику.

– Привет, Элла. Ну как ты? – начала я, стараясь придать голосу максимальное участие.

За то время, что Аня жила у меня, я уже успела выяснить, что союз Эллы и Антона стал почти официальным. Что было еще одним тяжелым, плохо дополняющим Анино и без того хрупкое алиби обстоятельством.

– Я плохо, – сказала Элла, даже не пытаясь взять уверенный тон. Она села напротив меня. Она выглядела не растерянной, но сосредоточенно-усталой, будто несла на плечах неподъемный груз. – Я в ужасе от всего этого. Я не знала, что так получится. И это… ужасно. Но мне жаль. Это твоя подруга, я понимаю. Но ты… ты должна понять, что чувства… мы не могли им противиться.

– Я все понимаю, – говорила я, стараясь, чтобы в голосе звучала лишь нейтральная готовность слушать. – И ты должна понять, что я обязана тебя спросить кое о чем не потому, что осуждаю, а просто так сложились обстоятельства. Я наняла для Ани адвоката, и нам нужно прояснить некоторые моменты.

– Да, конечно, я все понимаю. Спрашивай все, что тебе нужно.

– Расскажи, пожалуйста, где ты была в день… в день смерти Антона. В то время, когда это произошло.

Элла сделала глубокий вдох, как будто собираясь с мыслями, и начала говорить четко, без запинок.

– Я была у Антона. В его квартире. Мы… я живу там уже несколько недель. В тот день у нас гостила его сестра, Света. Она приехала с утра, мы вместе пили кофе, потом обсуждали какие-то ее дела по сетевому маркетингу – она всегда что-то продает. Потом готовили обед. Весь день мы провели вместе втроем. Антон ушел в клинику около трех, сказал, что у него встреча. А мы со Светой остались. Смотрели сериал, разговаривали. И… и потом, уже вечером, пришел тот звонок. От охранника из «Вертикали». Света была со мной все это время: с самого утра и до вечера. Она может это подтвердить. Мы даже вместе вызывали такси, когда я поехала… туда, в клинику, после звонка.

Она говорила ровно, ее история была гладкой, как отполированный камень. Идеальное алиби, подкрепленное свидетельством родственницы.

– Поняла, – кивнула я, делая в блокноте пометку. – Спасибо, что подробно рассказала. Может быть, есть еще что-нибудь, что ты считаешь нужным мне сказать? Что-то, что могло бы помочь разобраться?

Элла на секунду задумалась, ее пальцы слегка постучали по столу.

– А что насчет Ветрова? – вдруг спросила она, подняв на меня взгляд. – Ты же расследовала его хищения. Может, ты что-то выяснила новое? Он… может быть как-то причастен ко всему этому?

Вопрос прозвучал неожиданно, но очень кстати.

– Возможно, – сказала я, действительно задумавшись. – Спасибо тебе, Элла.

Я поблагодарила ее вполне искренне, потому что в суматохе последних дней Сергей Ветров и его махинации действительно вылетели у меня из головы. И хотя я ранее отправила все материалы Кирьянову, я ни разу за последние дни не подумала о том, чтобы позвонить и узнать, что там нового.

– Танюш, извини, мне пора, – Элла посмотрела на часы. – Очень много дел сейчас на мне. Я искренне надеюсь, что Аня скоро вернется. И, может быть, даже… – она сделала небольшую паузу, – даже снова займет свой руководящий пост. Клинике без нее очень тяжело.

Она поднялась, накинула пальто и, еще раз кивнув, направилась к выходу, оставив после себя легкий, но въедливый шлейф дорогого парфюма и много вопросов.

Дальше мне предстояло встретиться со Светой. Ее контакты я нашла без труда, даже не обращаясь к Ане. Света была человеком публичным, она активно вела свои красочные соцсети, где постоянно блистала на фоне завтраков в панорамных ресторанах, бассейнов и пляжей. Я настояла на том, чтобы встреча состоялась в квартире у Антона. Это была, естественно, не та квартира, в которой они жили с Аней, а та, что досталась ему от родителей, – просторная хрущевка в тихом районе. Именно туда они переехали с Эллой незадолго до его смерти. И именно там сейчас жила Света в перерывах между своими зимними поездками на Бали и в Таиланд.

Квартира находилась в отдаленной части Тарасова, и по вечерним пробкам я добиралась достаточно долго. Когда наконец позвонила в дверь, уже основательно вечерело. Света гостеприимно пустила меня внутрь. На ней был дорогой, качественный шелковый халат с восточным узором, лицо – со свежим, едва заметным макияжем. И ничего в ее безупречном расслабленном облике не выдавало скорби о смерти старшего брата.

– Привет, Светочка. Выражаю свои искренние соболезнования, – начала я с порога.

– Спасибо, Татьяна, – сказала она, голос ее прозвучал достаточно сердечно, даже, показалось, слегка дрогнул на слове «спасибо». – Чаю?

– Да, не откажусь от чая, – согласилась я.

Мы выпили чаю из тонкого фарфора, немного поговорили о насущном. Я расспросила ее о поездках, о том, куда она собирается дальше, чтобы максимально смягчить беседу. Она охотно делилась планами на виллу в Паттайе, сетовала на скуку провинциального Тарасова зимой. Когда вести светские диалоги стало уже как-то даже неприлично, учитывая обстоятельства, я наконец задала вопрос, ради которого пришла.

– Слушай, мне нужно кое-что прояснить насчет того дня. Все об Элле и ее алиби.

– Без проблем, я могу подтвердить, – Света отставила чашку, ее лицо стало более сосредоточенным. – Она была здесь весь день. С утра и до позднего вечера. Мы вместе завтракали, потом я уговорила ее послушать новый интересный подкаст о биодобавках, потом мы просто болтали. Антон ушел днем, а мы остались.

– Ты точно помнишь время? – спросила я как можно нейтральнее. – Это очень важно.

– Абсолютно точно, – уверенно кивнула Света. – У нас в гостиной стоят необычные старинные часы, с гирями. Не с кукушкой, а с маленькой деревянной совой, которая выезжает и машет крыльями, когда бьет время. Выглядят как антиквариат. Вроде даже дедушкины. Так вот, они тогда завелись и пробили. Я очень хорошо это помню, потому что сова меня даже слегка напугала – я редко ее в работе видела. А в тот день часы пробили ровно семь раз. Это было семь вечера. И Элла в этот момент как раз разогревала нам ужин на кухне. Я даже крикнула ей: «Ой, смотри, часы ожили!» Она зашла, посмотрела, улыбнулась. Так что в семь вечера она точно была здесь. А звонить из «Вертикали» начали… где-то после восьми, если я не ошибаюсь.

Я поблагодарила ее, задала еще несколько уточняющих вопросов о быте того дня, которые не добавили ничего нового, и вскоре попрощалась.

Когда я зашла в свою холостяцкую квартиру, меня чуть ли не сбил с ног приятнейший теплый аромат домашней еды – томленого мяса с травами и чем-то еще, печеным. Аня приготовила ужин.

Я была бесконечно очарована и благодарна ей за этот неожиданный жест, за всю создаваемую ею осторожную, хрупкую заботу. Я ничего не стала говорить про показания Эллы и Светы, да и мы вообще мало говорили о событиях того вечера. Аня мало что помнила – никого не видела и не слышала, когда приехала на встречу, которую назначил ей Антон. Ее воспоминания были обрывочными и больше походили на сон.

Мы ужинали и обсуждали простые мелочи: какой салат лучше сделать на праздник, где купить качественные гирлянды. До Нового года оставалось всего ничего, и Аня по секрету поделилась, что не против встретить его вместе с Иваном. Я не возражала, даже обрадовалась и с легким сердцем возложила на нее все нюансы подготовки к предстоящему празднику – это было лучше любой терапии.

На следующее утро мы вдвоем поехали на плановый скрининг. Врач, добродушная женщина лет пятидесяти, провела УЗИ, подтвердила, что плод развивается хорошо, все в норме. Потом, когда она просматривала историю на мониторе, ее брови слегка сдвинулись.

– Вы, Анна Сергеевна, больше не принимаете транквилизаторы? – спросила она, водя датчиком по животу.

– Транквилизаторы? – Аня взглянула на нее с чистым, неподдельным удивлением.

– Ваши предыдущие анализы, которые вы сдавали еще в ноябре, показывали высокий уровень бензодиазепинов. Отсюда, скорее всего, и головокружения, и потеря памяти, на которые вы жаловались. Сейчас показатели в норме. Значит, прекратили?

– Я ничего не принимала, – твердо, но без вызова сказала Аня. – Никогда. Никаких транквилизаторов или снотворного.

– Хорошо, – кивнула врач, но было видно, что она не верит. В ее взгляде читалась привычная усталость от пациенток, которые не говорят правды, даже когда это критично. Вероятно, она списала все на стресс карьеристки, не способной даже во время беременности отказаться от успокоительных, чтобы держать руку на пульсе.

А вот я Ане поверила. Безусловно. Но ничего говорить об этом прямо сейчас не стала. Мысли работали с бешеной скоростью. Высокий уровень бензодиазепинов в ноябре. Головокружения. Потеря памяти. Симптомы, которые мы все списывали на беременность и стресс.

На такси мы доехали до моего дома. Я проводила Аню до квартиры, убедилась, что у нее все есть, и вернулась в ожидавшее такси. Меня ждала встреча с Кирьяновым. Ранее мы договорились о ней по поводу Ветрова – я отправила ему все собранные мной сведения о схемах с поставщиками, подложных счетах и неучтенных суммах, и теперь нужно было обсудить, как этот клубок связан – или не связан – с главной трагедией.

Такси остановилось у серого административного здания на улице Чапаева, где располагалось одно из управлений.

Кабинет Кирьянова на втором этаже был таким же, как и он сам: строгим, аскетичным, но не лишенным определенного уюта длительной службы. Папки на полках лежали ровными стопками, на стене – карта города и несколько грамот в скромных рамках. Сам Кирьянов, в своей неизменной форме с подполковничьими погонами, поднялся из-за стола мне навстречу.

– Таня, заходи, садись, – кивнул он, указывая на стул. – Чаю?

– Спасибо, Киря, не надо. По делу.

– Как раз по делу, – он сел, откатил стул поближе к столу. – По твоим материалам по Ветрову. Работа проведена неплохая для любителя. Действительно, система хищений прослеживается. Наши ребята уже подхватили, провели обыск на квартире, в офисе. Документы изъяли. Ветров сейчас в СИЗО, ему предъявлено обвинение в мошенничестве в особо крупном размере. Молодец, что копнула.

Я кивнула, но сердце сжалось от предчувствия.

– А что насчет связи с убийством Антона? Есть что-то?

Кирьянов потер переносицу, и его лицо, обычно такое непроницаемое, стало немного усталым.

– Нет, Тань. Ничего. Алиби у него на тот вечер, хоть и не железное, но рабочее – он был в сауне с парой своих поставщиков, те подтверждают. На месте преступления его следов нет. Мотив, конечно, есть – Антон его подозревал, возможно, собирался увольнять. Но это мотив для конфликта, а не для такого… импульсивного, что ли, убийства. Нет, похоже, это два параллельных процесса: твой Ветров воровал, а Антона убил кто-то другой. Увы.

Я молча переваривала эту информацию. С одной стороны, Ветров не уходил от ответственности за свои дела. С другой – главная нить, на которую я невольно надеялась, обрывалась.

– Киря, – сказала я тихо, но очень четко, глядя ему прямо в глаза. – Мне нужно с ним поговорить. С Ветровым. Коротко, минут на десять.

Кирьянов нахмурился.

– Таня, ну что ты. Он же обвиняемый по тяжкой статье. Не положено. Да и зачем тебе?

– Он работал бок о бок с Антоном и Аней. Он знал все подковерные игры в «Вертикали», все связи, все напряжения. Он мог видеть или слышать что-то, что не имеет отношения к его хищениям, но имеет отношение к убийству. То, на что он даже внимания не обратил. Он финансовый директор, Киря. Он видел все денежные потоки. Вдруг там есть какой-то след?

Кирьянов долго смотрел на меня, оценивая. Потом вздохнул.

– Десять минут. Под моим присмотром. И не как частный детектив, а как… как лицо, оказывающее содействие следствию по смежному вопросу. Я оформлю. Но только после праздников. Но, Тань, – он приподнял палец, – ни слова о деле по убийству. Только про обстановку в фирме, про связи. Поняла? Если он заподозрит, что ты копаешь в другую сторону, замкнется. А у него уже адвокат.

– Поняла, – кивнула я, чувствуя, как внутри загорается маленькая, но упрямая искра надежды. – Спасибо, Киря.

– Не за что. И береги себя.

* * *

Новый год, который я обычно проводила под одеялом с бокалом вина и старым фильмом, в этот раз оказался одним из самых теплых и светлых в моей жизни. Моя скромная однушка, как правило, тонувшая в тишине и рабочих бумагах, в тот вечер вместила в себя целый мир – Ивана, Аню, Галю и меня. Общество было небольшим, но от этого лишь более уютным и доверительным.

Ваня оказался тем самым человеком, вокруг которого собирается тепло. Он не пытался быть душой компании, но его спокойная ненавязчивая забота ощущалась повсюду: он следил, чтобы у всех был чай или сок, вовремя подкладывал закуски, которые мы с Галей наготовили, а потом неожиданно для всех достал из чехла акустическую гитару. Оказалось, он умел играть – не виртуозно, но с душевной, деликатной уверенностью, которая заставляет слушать. Он играл что-то лиричное и мелодичное, создавая идеальный теплый фоновый звук для неторопливых разговоров. Иногда, под настроение, его пальцы начинали перебирать аккорды, самим звуком ведя вокальную партию. А иногда, поймав наш общий взгляд и улыбку, переходил на простые, бьющие прямо в сердце аккорды из старых новогодних фильмов. И тогда мы – сначала неуверенно, а потом все громче и радостнее – дружно подхватывали знакомые слова, путая строчки и смеясь над собственной немотой. В эти моменты моя однушка, наполненная смехом и нестройным, но счастливым хором, казалась самым большим и светлым местом на земле.

– Холодильник твой чистую «ре» дает, – вдруг заметил Иван, прерывая игру и обращаясь ко мне с серьезным, почти профессиональным видом.

– Чего? – я не поняла, моргнув.

– Смотри, – пояснил он, зажав на грифе нужный лад, и аккуратно извлек из струны один-единственный чистый, звенящий звук. Он повис в воздухе, и лично мне он абсолютно ничем не напоминал гул, скрежет или какие-либо иные шумы, которые издавал мой старенький агрегат на кухне.

– Да, точно, – неожиданно поддержала Аня, кивая с понимающим видом. – Та же частота. Слышно же.

Мы с Галей переглянулись, выразительно пожали плечами и дружно фыркнули.

Отношения Ивана с Аней не развивались с головокружительной романтичной скоростью – не было взглядов, полных страсти, или пылких признаний. Это было что-то другое, более глубокое и надежное. Они сидели рядом на диване, иногда их плечи слегка соприкасались. Он что-то говорил ей тихо, и она отвечала, и в ее глазах, обычно таких уставших, появлялась мягкая спокойная искорка. Она улыбалась его не самым удачным шуткам, а он внимательно слушал ее редкие, пока еще робкие рассказы о прошлом, о планах на ремонт той самой аптеки. Они не были влюбленной парой – они были двумя людьми, которые нашли друг в друге тихую гавань, понимание без лишних слов и надежного союзника в этой внезапной войне, в которую их забросила жизнь. Наблюдать за этим тихим постепенным сближением было невыразимо приятно. Это был не фейерверк, а тлеющие угли в камине – они давали не яркий свет, но настоящее, долгое тепло.

Галя, как всегда, была солнышком – смешила нас историями из жизни «Вертикали» (тщательно избегая, впрочем, любых упоминаний об Элле или Антоне), восхищалась моей елкой и вообще создавала легкую праздничную атмосферу, которой так не хватало в последние месяцы.

Когда на экране ноутбука зазвучал бой курантов, мы чокнулись бокалами с шампанским и соком. Аня встретила взгляд Ивана и улыбнулась – не широко, но по-настоящему.

– За Новый год, год Красной Огненной Лошади! – отсалютовала Галя, поднимая бокал с соком. – Вы знаете, что этот символ означает? Говорят, он приносит страсть, движение и кардинальные перемены!

– Галя, ты и правда веришь в этот бред? – усмехнулась Аня, но беззлобно, скорее, с легкой снисходительностью.

– Ты сама-то в порчу веришь! – хохотнула я и тут же осеклась. Фраза вырвалась необдуманно, ведь тот случай с найденной иголкой в ее кабинете был мрачно связан с кучей последующих ужасных событий. Однако Аня лишь махнула рукой, не придав моим словам особого значения, будто это суеверие уже ушло в прошлое вместе с ее страхами. Разговор потек дальше своим чередом.

Через некоторое время Галя, копошась в кармане, достала стильную электронную сигарету.

– Ань, ты не против? – спросила она, уже поднося устройство ко рту.

– Не-а, – кивнула Аня, отодвигая свою чашку чуть в сторону. – Дыми.

Галя выпустила густое облако ароматного пара со вкусом манго. Оно медленно поплыло к потолку.

– Слушай, Вань, – обратилась она к Ивану, который как раз настраивал струны на гитаре. – А эти штуки, парилки эти, они в принципе могут вызвать срабатывание пожарной сигнализации? Вот если бы я сейчас, например, в офисе так увлеклась?

Иван усмехнулся, отложив гитару.

– Нет, вряд ли. Пар – это не дым, частицы другие. Хотя, знаешь, раньше, когда я только начинал, мы так и проверяли, работают ли датчики после установки. Втроем вставали на стул и дружно курили в него, пока он не взвоет, – он засмеялся, вспоминая. – Дикость, конечно.

– И как? Срабатывало? – заинтересовалась Галя.

– Еще как. Но потом на одном из сертификационных обучений я узнал нормальный, цивилизованный способ. Куда проще и надежнее.

– Какой?

– Достаточно просто аккуратно просунуть в оптическую камеру датчика тонкую иголку, – пояснил Иван, делая точное движение пальцами, будто вставляя невидимую иглу. – Она перекрывает и рассеивает луч. Система воспринимает это как наличие плотного неподвижного дыма – и датчик срабатывает. Почти как тогда с паучком, только контролируемо.

Он говорил это легко, как об обычной рабочей технической детали. А у меня в голове щелкнуло. Тихо, но с такой отчетливой леденящей ясностью, что мир вокруг на секунду замер. Иголка. Тонкая металлическая, вставленная в датчик. Та самая цыганская игла, найденная Аней в ее затопленном кабинете. Это не было проклятием. Это было диверсией.

Я сидела, улыбаясь общему разговору, но мои мысли унеслись далеко от этого уютного круга. Я смотрела на огоньки гирлянды, на смеющиеся лица друзей, слышала легкий перебор струн Ивана и смех Гали.

Через некоторое время разговор естественным образом иссяк. Галя, зевнув, собралась домой. Иван помог ей надеть пальто, а потом осторожно, будто прикасаясь к чему-то хрупкому, помог подняться и Ане – ее клонило в сон, уставшую, но спокойную. Мы попрощались у дверей с теплыми объятиями и пожеланиями хорошего начала года.

Когда дверь закрылась, в квартире воцарилась привычная тишина, теперь наполненная запахом хвои, печенья и легким шлейфом парфюма Гали. Я прибрала со стола, механически вымыла посуду, а в голове, поверх шума воды, уже выстраивалась новая четкая последовательность действий. Завтра нужно будет начать проверять каждую деталь этой новой гипотезы. Но сегодня – сегодня был просто хороший тихий праздник. И, пожалуй, это было самое ценное, что у нас сейчас случилось.

Несколько дней я плотно сидела за работой, сводя воедино все собранные улики и догадки в один огромный запутанный клубок. Мне отчаянно нужно было переговорить с Ветровым, но Кирьянов ясно дал понять, что встреча состоится не раньше 4 января – бюрократическая машина праздников перемалывала даже срочность. Аня, к счастью, сильно разгрузила меня от быта, взяв на себя обязанности по готовке и уборке.

В один из таких дней, пока я скукожилась на стуле у окна, в позе, напоминающей загнанного ежа, Аня, протирая пыль, нашла на книжной полке мою старую жестяную коробку.

– А это что? – спросила она, открыв ее.

– Ой, блин, – я немного смутилась, как школьница, уличенная в коллекционировании наклеек с пони. – Это мои… волшебные кости.

– Волшебные? – Аня подняла брови, и в ее глазах заплясали веселые огоньки. – Тань, ты же детектив, человек фактов и улик. Ты веришь в волшебные кости?

– Не смейся, – проворчала я. – Они много раз помогали мне выйти из логического тупика, когда мозг отказывался работать. Это как пнуть системный блок или постучать по колесу, открыть капот, протереть стекло, понимаешь? Дай сюда.

Аня с явным интересом и игривой улыбкой протянула мне коробку. В ней лежали три двенадцатигранных кубика – солидных, матовых, с глубокой гравировкой. На одном были числа от 1 до 12, на втором – от 13 до 24, на третьем – от 25 до 36. Мой личный, слегка постыдный оракул.

Я приосанилась, распрямила спину – в такой позе, видимо, по моей логике, было проще отстоять честь этой странной привычки. Торжественно сцепила руки, встряхнула их с серьезностью карточного шулера и бросила кубики на ковер. Они застучали, покатились, вращаясь как маленькие разноцветные планеты, и замерли, показав комбинацию: 32, 10, 13.

– И? – протянула Аня, пригнувшись, чтобы рассмотреть. – Сейчас произойдет волшебство? Появится джинн и нарисует ответ на все вопросы?

– Хорош ржать, – сказала я, стараясь сохранить серьезное выражение лица, и полезла в смартфон. – Сейчас глянем, что это означает. У меня тут есть… гм… справочник.

Я открыла файл с заметками, где были записаны толкования для каждой возможной комбинации, и нашла строчку: 32, 10, 13.

«Если вы думаете, что что-то о ней знаете, то вы ошибаетесь».

– Это обо мне типа? – Аня уже не скрывала смеха. – Ты, например, не знала, что я умею готовить борщ? Или о тебе – я, например, не знала о твоей тайной карьере гадалки на костях! – Она подмигнула, намекая на мои сомнительные привычки.

– Да ну тебя, – отмахнулась я, пряча коробку обратно на полку, но мысль уже зацепилась.

Глупость? Конечно. Но в этой фразе вдруг мелькнул зловещий смысл. О ней. О той, чей образ я выстраивала из фактов и наблюдений, но чье истинное лицо могло быть совершенно другим. Могла ли я ошибаться в самой основе? Все, что я знала об Элле, было собрано со стороны, через чужие рассказы, через ее тщательно созданную маску помощницы, любовницы. А что, если под ней ничего не было? Или было что-то настолько иное, что все мои построения летели в тартарары?

Решив, что раз уж погрузилась в мистический бред, стоит довести дело до конца, я закрыла файлы по «Вертикали» и открыла папку по делу книжного магната.

Я снова согнулась над ноутбуком, запустив параллельно все папки по делу библиофила. Озарение, пришедшее от глупых кубиков, заставило меня взглянуть на него свежим подозрительным взглядом. Аня, заметив мою сосредоточенность, с безразличием принесла мне свежий, обжигающе горячий кофе и тихо удалилась, оставив наедине с мыслями.

Я решила отбросить все официальные бумаги и сосредоточиться не на том, что Лидия знала, а на том, как она могла это узнать. Ее знания были слишком интимными, слишком бытовыми. Они не тянули на долгие доверительные беседы – старик был известным мизантропом. Они походили на… на наблюдение. На сбор информации извне.

И тогда я решила проверить то, что раньше казалось несущественным: цифровой след. Не самой Лидии – его почти не было. А покойного коллекционера. Сразу после начала дела я запрашивала у вдовы доступ к его компьютеру и смартфону, но тогда, утонув в версии о поддельных документах, не стала копать глубоко. Сейчас же я открыла старые архивы – логи его браузера, историю поиска, переписку. И наткнулась на то, что раньше прошло мимо меня.

Оказалось, за несколько месяцев до смерти старик увлекся не только книгами. Он зарегистрировался на специализированном форуме букинистов и в небольшой, но активной группе в одной из социальных сетей, посвященной поэзии Серебряного века. Он был не очень активен, но иногда задавал вопросы, делился находками, выкладывал фотографии своих приобретений. И в комментариях под этими фото среди восторгов других коллекционеров регулярно появлялся один и тот же аккаунт. Женский. С вопросами не о стоимости, а о деталях: «А какая бумага в этом издании? На ощупь гладкая?», «Я вижу, у вас на полке за книгой потертость, это ваш кот так любит тереться?», «Вы всегда так – чай в синей чашке, – когда читаете Блока?». Вопросы были настолько специфичными, что коллекционер, польщенный таким вниманием, с радостью отвечал, вдаваясь в мельчайшие подробности своего быта и привычек. Этот аккаунт был почти пуст – пара аватарок, никаких личных данных. Но по датам было видно: активность началась ровно за год до смерти старика и прекратилась в день его похорон.

Я сохранила скриншоты переписки. Это был прорыв. Лидия не была таинственной родственницей. Она была талантливой сталкершей, методично, месяц за месяцем, собирающей крупицы информации из цифровой жизни коллекционера, чтобы затем явиться на порог и предъявить их как доказательство кровной, интимной связи. Ее «знания» не были памятью – они были досье. А метод – терпеливым бесшумным внедрением в контекст чужой жизни через ее же слабости, в данном случае – гордость коллекционера и желание делиться.

Я откинулась на спинку стула, потягивая кофе. Схема была до жути знакомой. Внедриться. Изучить. Стать незаменимой частью картины. А затем… занять в ней центральное место, вытеснив оригинал. Разница была лишь в масштабе и цели. Одна хотела коллекцию книг. Другая… хотела целую жизнь.

Мне нужно было срочно проверить мои догадки, а для этого необходима встреча с Ветровым. В оставшееся до назначенного свидания время я изо всех сил старалась не выдавать Ане охватившего меня жгучего волнения. Мы по-прежнему не поднимали тяжелых тем, ее слушание, стараниями Марии, было назначено на февраль, и я отчаянно рассчитывала закрыть все вопросы гораздо раньше.

Утром 4 января, едва забрезжил серый рассвет, я, не дожидаясь, когда Аня проснется, собралась и уехала к Кирьянову. Он встретил меня у служебного входа в отдел, затянутый в форму, с чашкой дымящегося чая в руке.

– Пунктуальна, как всегда, – кивнул он вместо приветствия.

– На иголках, – ответила я, мысленно отметив эту как нельзя кстати подвернувшуюся метафору. Он хмыкнул и проводил меня внутрь.

Мы прошли по длинному, слабо освещенному коридору с кафельным полом, мимо кабинетов, откуда доносились приглушенные голоса и стук клавиатур. Кирьянов остановился у крепкой металлической двери с глазком. Это была комната для краткосрочных свиданий – не камера, но и не гостиная. Небольшое помещение с жестким столом, привинченным к полу, и двумя стульями по разные стороны. Окно с решеткой пропускало бледный зимний свет.

Сергей Ветров вошел в сопровождении надзирателя. Он выглядел… нормально. Не то чтобы цветущим, но подтянутым, собранным. Его дорогой, но немнущийся темно-синий костюм смотрелся почти как деловой, если не считать отсутствия галстука. Лицо было бледным от недостатка солнца, но выбритым, волосы аккуратно зачесаны. В его глазах не было ни паники, ни озлобленности – лишь усталая холодная настороженность хищника, попавшего в капкан, но не сломленного. Содержали его, судя по всему, в привилегированных условиях. Его адвокат, как позже пояснил Кирьянов, уже вовсю хлопотал об изменении меры пресечения на подписку о невыезде. Если бы не новогодние каникулы, парализовавшие суды, Ветров, возможно, уже был бы на свободе, ожидая суда по экономическому преступлению у себя дома.

Он сел напротив, оценивающе глянул на меня, потом на Кирьянова, который остался стоять у двери, демонстративно уткнувшись в телефон, давая нам видимость приватности.

– Татьяна Иванова, – сказал Ветров, и в его голосе не было ни дружелюбия, ни враждебности, только плоская уставшая констатация. – Частный детектив. Антон нанял вас копать под меня. Поздравляю, преуспели. Чем обязан?

Его тон был не колким, а почти что профессиональным – будто он оценивал компетенцию коллеги по несчастью. Я не стала ничего опровергать.

– Не тем, о чем вы подумали, Сергей, – ответила я ровно, кладя на стол между нами включенный диктофон. Его присутствие было формальностью, которую мы оба проигнорировали. – У меня есть вопросы не о ваших схемах. О «Вертикали». И об Элле Овчинниковой.

Менялась ли его мимика? Вроде нет. Только веки дрогнули, будто внутри что-то коротнуло.

– Хм… – он протянул этот звук, выжидая, оценивая. – Я ее знаю под другим именем, – пауза, которую он выдержал, была отрепетированной, расчетливой. Он явно ожидал, что это станет его козырем.

– По студенчеству, да? – отчеканила я, не давая ему насладиться моментом. В памяти всплыла фотография, на которую я наткнулась, копаясь в его прошлом. Среди десятка лиц я легко узнала его, молодого и менее усталого, и – на втором плане – ее. Девушку с другой прической, другим взглядом, но уже с тем же чуть отстраненным выражением лица. – Вы сотрудничали? Вместе пришли в «Вертикаль»?

– Нет, – ответил Сергей, и на этот раз его удивление было подлинным. Маска надменной отрешенности дала трещину. Он даже слегка откинулся на спинку стула, будто физически ощутил, что я заглянула дальше, чем он предполагал. – Мы учились в одной группе. В техникуме, еще до вуза. Лиза Петрова. Тихая серая мышка, вечно в тени. Я ее даже не сразу узнал, когда она пару лет назад появилась в «Вертикали» уже как Элла Овчинникова. Преобразилась, конечно. Думал, просто совпадение, фамилии разные… пока не услышал голос. Он почти не изменился.

Его слова текли теперь свободнее, с легкой горечью узнавания. Он устал играть роль неприступного финансиста. Здесь, в этой комнате, он был просто человеком, попавшим в жернова, и это делало его откровенным.

Я кивнула, мысленно соединяя эти новые данные с уже имеющимися.

– Вы оставили дверь незапертой в тот день, когда сработала пожарная сигнализация и затопило кабинет Анны Сергеевны, – это был не вопрос, а утверждение. Я наблюдала за его реакцией.

– Да, – он вздохнул, и этот вздох был сдавленным, полным досады на себя. Его пальцы сцепились на столе, костяшки побелели. – Это была моя халатность. Чистая. Я выходил последним, нервничал из-за одного провального контракта, который Антон уже начал проверять… В голове была каша. Но клянусь, – Ветров посмотрел на меня прямо, и в его глазах на миг вспыхнул огонь старой оскорбленной гордости, – я не имею никакого отношения к этому потопу. А вот знаю точно, что Элла-Лиза потом очень ловко навела Антона на мысль, что это я все подстроил. Будто бы случайно заметила на камерах, как я ковырялся у щитка неделю до этого. Антон ей верил безоговорочно. Именно после этого он начал копать под меня в полную силу и вас нанял.

Повисла пауза. Ветров вздохнул, его взгляд скользнул по моему блокноту, где я продолжала делать короткие отрывистые заметки, затем уставился в стену где-то позади меня. В комнате было тихо, слышался лишь легкий монотонный гул системы вентиляции, будто само здание дышало.

– Элла Овчинникова в «Вертикали» знала заранее не только меня. Аню тоже, – вдруг тихо, но с новой хрустальной четкостью произнес он, словно этот вывод только что сформировался у него в голове из обрывков воспоминаний.

Я почувствовала, как по спине, от копчика до затылка, пробежал ледяной электрический холодок.

– Они тоже учились вместе? – спросила я, с трудом сохраняя ровный тон. Голос не должен был дрогнуть.

Ветров покачал головой, и на его лице отразилась смесь живого, неподдельного недоумения и нарастающей тревоги.

– Нет. В смысле в техникуме, но не в одной группе. Это самое странное, – его голос стал тихим, почти исповедальным. – Аня была старше на пару курсов. Я сам бы ни за что не вспомнил и не догадался, но однажды, года полтора назад, отмечали корпоратив. Элла была слегка… ну, выпившая. Мы разговорились в курилке. Она сказала что-то вроде: «Представляешь, я теперь работаю с самой Аней Темниковой. Теперь Семеновой. Мы с ней в одном технаре учились». Я тогда удивился – я-то хоть в одной группе с ней сидел, а Аня… Я даже одногруппников толком не помню, тем более тех, кто на несколько курсов старше. А Элла… – он замолчал, подбирая слова, словно пытаясь облечь в форму нечто почти невероятное, – она начала рассказывать детали. Какой у Ани был значок на рюкзаке. Какую стрижку она носила на втором курсе. Как читала доклад на конференции. Такие мелочи, которые запоминают, только если… если ты на человека смотришь. Пристально. Наблюдаешь. Я тогда отшутился, подумал – фанатка, бывает.

Он умолк, и в тишине комнаты его последние слова повисли в воздухе, обретая жуткий, неоспоримый вес.

– Спасибо, Сергей, – тихо сказала я, убирая блокнот и выключая диктофон. Звук щелчка прозвучал невероятно громко. – Это очень важно.

Он кивнул, не поднимая глаз, уставившись в полированную столешницу. В его взгляде, остекленевшем от долгого напряжения и бессонных ночей в камере, мелькнуло что-то вроде облегчения – словно он наконец сбросил часть тяжелого невысказанного груза, который давил на него все эти недели. Может, он даже почувствовал, что помог раскрыть что-то большее, чем свое собственное дело.

Я поднялась из-за стола. Легкий, но отчетливый скрип ножек стула по линолеуму заставил Кирьянова у входа оторваться от экрана смартфона.

– Все? – спросил он. Его хриплый голос вернул комнату к ее казенной реальности.

– Все, – кивнула я, беря сумку.

Он молча жестом подозвал надзирателя, который терпеливо ждал в коридоре. Тот вошел, и Ветров, не глядя ни на кого, автоматически встал, приняв чуть скованную позу. Мы с Кирьяновым вышли первыми. За нами металлическая дверь с глухим окончательным стуком закрылась, отсекая комнату для свиданий и человека внутри нее.

Мы молча прошли по длинному, слабо освещенному коридору с кафельным полом обратно к выходу. Наши шаги отдавались глухим одиноким эхом под высокими сводами. Кирьянов, идя рядом, ничего не спрашивал, уважая тишину и мои мысли. Я ничего не говорила, переваривая услышанное. Воздух в отделении был спертым, густым, настоянным на запахе старой бумаги, пыли, дезинфекции и тысяч чужих нерешенных бед.

Мы миновали пост охраны с мониторами, вышли через боковую дверь в серый морозный утренний двор. Холодный воздух с ходу обжег легкие после казенного перегретого тепла. Кирьянов, пошарив в кармане, достал пачку, закурил, потом молча протянул ее мне. Я отказалась.

– Помогло? – наконец спросил он, выпуская струйку дыма, которая тут же развеялась в неподвижном воздухе.

– Да, – ответила я, глядя, как его дыхание смешивается с табачным паром в призрачном облаке. – Очень.

– Тогда удачи, – сказал он просто, без лишних эмоций и по-деловому, сильным нажатием большого пальца потушил окурок о бетонный парапет. – Звони, если что.

Я еще раз кивнула – благодарности здесь были лишними, все было понятно и так – и направилась к железным воротам, за которыми на обочине ждало такси.

Я приехала домой и, сбросив на вешалку куртку, вихрем пронеслась в кухню, прямиком к своему рабочему подоконнику.

– Голодная? – заботливо спросила Аня, выглянув из спальни, когда я промчалась мимо.

– Угу, – буркнула я, уже открывая ноутбук. Экран загорелся, выводя меня обратно в цифровой лабиринт улик и предположений.

– Слушай, у меня к тебе просьба, – голос Ани прозвучал с неуверенной ноты.

– Угу, – промямлила я в ответ, пальцы уже стучали по клавиатуре, пытаясь восполнить критическую брешь. Как я сама раньше не додумалась копнуть глубже в прошлое Эллы? Или Лизы Петровой? Нужно было искать старые форумы, архивы университета, любые следы…

– Та-а-ань…

– А? – наконец оторвалась я от экрана и повернулась.

Аня стояла в дверном проеме, теребя край свитера.

– Ты не могла бы съездить со мной? За моей одеждой, за пальто красным.

– Красным? – Я не вполне осознала ее слова, но в голове мгновенно, как вспышка, возникло воспоминание: ее кабинет в «Вертикали» и на спинке кресла – яркое красное пятно. Велюровое пальто, которое осталось там единственным напоминанием о своей прежней хозяйке. – Оно в «Вертикали»? – Я подняла на нее глаза.

Аня невольно съежилась, будто от физического прикосновения к названию дела всей ее прежней жизни.

– Нет, – быстро выдохнула она. – Оно дома.

– Дома? – Я не поняла. – Дома… у тебя с Антоном?

Она кивнула, не глядя.

– А давно оно дома? – спросила я, стараясь звучать как можно нейтральнее.

Аня моргнула.

– Ну-у-у… давно. Я потом… в пуховик влезла, а потом… – она проглотила остаток фразы, не желая, да и не имея сил вспоминать события последних недель.

Я закрыла ноутбук. Расследование подождет пару часов. Пальто оказалось важнее.

– Хорошо, – сказала я решительно. – Поехали.

Элла тоже подождет. Да и Ане, возможно, был нужен этот визит – возвращение в пространство своей прежней жизни. Но только под моим надзором. Я не собиралась отпускать ее туда одну.

Мы быстро добрались до ее дома – многоэтажной новостройки в престижном районе, где я в последний раз была в день ее рождения. Казалось, это было в другой жизни. Аня вела себя подавленно, ее плечи были ссутулены, но даже сквозь эту апатию я уловила твердую решимость в ее движениях – я невольно восхитилась силой ее духа.

Она повернула ключ в замке, и дверь открылась. Я знала, что незадолго до смерти Антона она жила в этой квартире совсем одна – он к тому моменту уже официально ушел к Элле. Тем не менее пространство сохраняло удивительный, даже болезненный уют. Здесь не было ни намека на горький разгром, обиду или расклеивание. Все было чисто и аккуратно. Это была не брошенная крепость, а законсервированная память.

Аня несколько раз глубоко, с шумом вздохнула, будто набирая воздуха перед погружением, и, не разуваясь, решительно зашла внутрь. Она действовала быстро и целеустремленно – собрала несколько необходимых вещей в дорожную сумку. Я последовала за ней. Велюровое пальто висело в шкафу-купе в спальне, аккуратно, на плечиках, среди другой верхней одежды.

– Когда, ты говоришь, оно в шкаф переехало? – уточнила я, глядя на ярко-красную ткань.

Аня пожала плечами, не отрываясь от сборов.

– Давно уже. Как только похолодало, я его сюда перевесила. На работе в нем жарко, да и пафосно как-то… А тут – в самый раз, для выходов.

Она продолжала собирать вещи, а у меня перед глазами четко, как фотография, возникала картина ее кабинета в «Вертикали» и то самое красное пятно на спинке кресла. И не только кабинета. Всплыла и другая картинка – Аня, которую я не дозвалась, когда заметила ее из окна «Робусты» несколько недель назад.

– Слушай, а ты бывала в районе Депутатской, там еще кофейня есть классная, «Робуста» называется? – спросила я как бы невзначай.

– Нет, – ответила Аня, выныривая из полки с постельным бельем. – Не мой район. А что?

Я нахмурилась, мысленно сопоставляя факты.

– Там Элла живет, в том районе. Она звала меня в гости как-то, но я так и не добралась, – коротко сказала Аня, и в ее голосе не прозвучало ни интереса, ни обиды.

Она закончила сборы, взвалила на себя два больших пакета и дорожную сумку. Я помогла ей с ними. Она еще раз окинула взглядом квартиру – не прощальным, а скорее проверочным – и закрыла дверь на ключ. Мы спустились вниз, где нас ждало такси, которое мы предусмотрительно не стали отпускать.

Когда мы вернулись ко мне домой, в квартире пахло теплым супом, который Аня оставила на медленном огне. Она быстро разогрела обед, и мы переоделись в домашнее и сели за стол. Домашняя еда в знакомой тарелке, тишина, нарушаемая лишь стуком ложек, – в этой простой бытовой сцене присутствовала какая-то хрупкая глубокая нежность и уют. Это стало похоже на возвращение к чему-то очень простому и важному, что было отодвинуто на задний план драмой и расследованием.

– Спасибо, что съездила со мной, – тихо сказала Аня, не поднимая глаз от тарелки.

– Не за что. Все будет хорошо, – ответила я, и в данный момент была абсолютно в этом уверена. Пока я ничего не говорила ей о своих догадках, но теперь у меня в руках было достаточно улик, чтобы начать опрокидывать карточный домик, построенный против нее.

Мы ели и обсуждали что-то нейтральное – бесснежную зиму, вечный холод за окном, смешные истории про Ваню. Вдруг на ее телефоне, лежащем рядом на столе, всплыло уведомление. Аня взглянула на экран, и лицо ее озарилось легкой спонтанной улыбкой.

– Это он, легок на помине, – сказала она. – Ты не против, если я пойду погуляю?

– Я только за, – искренне ответила я. Видеть ее оживающей было лучшей наградой.

Когда дверь за подругой мягко закрылась, в квартире воцарилась тишина, и я вдруг, совершенно неожиданно для себя, ощутила легкую физическую усталость от постоянного присутствия другого человека в моем пространстве. И тут же – острый укол горечи от мысли, что это не навсегда. Странная, знакомая только долго живущим в одиночестве смесь чувств: облегчение от возвращения личной территории и почти болезненная тоска по только что ушедшему теплу.

Я подошла к кофемашине – моей верной соратнице в бессонные ночи. Аня за время своего пребывания заботливо и настойчиво сокращала количество кофеина в моей жизни, подсовывая травяные чаи и какао. Поэтому, пока ее не было, я налила себе двойной эспрессо с наслаждением грешницы, нарушающей запрет. Пила его жадно, почти как школьница, тайком курящая на балконе, пока родителей нет дома.

С этой странной бодрящей смесью вины и энергии я вернулась к ноутбуку и снова погрузилась в цифровые дебри, на этот раз с двумя именами-ключами: Элла Овчинникова и Лиза Петрова. Поиск по первой выдавал скудные свежие крохи: профили в соцсетях, созданные пару лет назад, с идеально подобранными, но безличными фотографиями, несколько упоминаний в контексте «Вертикали». Ничего из прошлого.

Тогда я взялась за Лизу Петрову. Здесь почва была чуть живее, но не намного. Я посмотрела данные по техникуму. Там – да, Лиза Петрова училась. Поступила на два года позже Ани. За исключением обучения в одном заведении, они нигде не пересекались. Наудачу зарылась в данные по медвузу в Москве, где училась Аня. А вдруг? Копала в архивах студенческих газет, в списках поступивших и выпустившихся за те годы. Никакой Лизы Петровой там не было и в помине. Зато на одном из старых заброшенных фотохостингов я нашла альбом с чьей-то студенческой вечеринки. Качество было ужасным, но на заднем плане, в толпе, можно было разглядеть ту же самую девушку с невыразительным лицом. Она стояла в стороне и смотрела не на камеру, а куда-то в центр зала, где, судя по другим снимкам, веселилась и танцевала яркая, заметная компания. И в центре той компании со светящейся улыбкой, с бокалом в руке была Аня. Лиза действительно не была ее однокурсницей. Лиза была тенью. Наблюдателем.

Доказательств криминального прошлого не было. Не было судимостей, скандалов, даже плохих отзывов. Было лишь идеальное, почти пугающее отсутствие. И два факта: она сменила имя и фамилию, и она годами пристально, как коллекционер, изучала жизнь Анны Семеновой, прежде чем появиться в ней. Это был не импульс. Это был долгий хладнокровный план. И чтобы его завершить, ей нужно было убрать с пути не только Аню, но и Антона, который, став ее любовником и союзником, в итоге, возможно, начал понимать слишком много. Или просто перестал быть нужен.

Я принялась расхаживать взад-вперед по кухне, пытаясь упорядочить хаос мыслей. В голове всплывали обрывки алиби Эллы на день смерти Антона. Света упомянула часы с совой. Сова. Мысль, как игла, кольнула память. Я машинально проверила карманы домашних штанов, но они были пусты. Тогда я подошла к шкафу, достала джинсы, в которых была в день осмотра места преступления, и выудила из глубокого кармана небольшой сверток, завернутый в бумажную салфетку. Подвеска-сова Ани.

Я аккуратно развернула ее, держа кончиками пальцев, чтобы не оставить лишних отпечатков. Подвеска лежала на ладони, холодная и почти невесомая. Место крепления к цепочке – маленькое колечко – было разомкнуто, звено деформировано, словно его с силой растащили плоскогубцами или сорвали сильным рывком.

Я вернулась на кухню, к окну, и принялась разглядывать сову в рассеянном матовом свете зимнего дня. Серебро было тусклым, но глаза-жемчужины блестели как-то странно, слишком равномерно и искусственно. Я живо вспомнила, как ювелир Алина Луценко, которая делала для меня серьги с речным жемчугом Ане в подарок, рассказывала об их особенном блеске. «Речной жемчуг, Тань, он другой, – говорила она, вертя в пальцах неровную матовую жемчужину. – Он не кричит. Он светится изнутри, как бы мягко, в рассеянном свете в нем видны все эти микронеровности, глубина. Он живой». А глаза этой совы… они светились по-другому. Их блеск был ровным, почти стеклянным. Я склонилась ближе. Да, это был не речной жемчуг. Скорее, качественная имитация или… морской жемчуг, более правильной формы, с характерным для него резким «геометрическим» отблеском.

Мысль ударила с новой силой. Если у Эллы появилось пальто, как две капли воды похожее на Анино, что мешало ей найти и такую же подвеску? Заказать у другого мастера или купить готовую бижутерию? Но зачем? Чтобы подбросить? Или… чтобы носить самой, завершая образ? Второй вариант был даже страшнее.

Я бережно завернула подвеску обратно в салфетку. В этот самый момент зазвонил мой телефон, валявшийся на подоконнике. Вибрация заставила его слегка подпрыгнуть на пластиковой поверхности. Я взглянула на экран. Иван.

Сердце екнуло – он редко звонил, обычно писал. Я поднесла трубку к уху.

– Алло, Вань, что…

– Таня, – его голос перебил меня. Он звучал сдавленно, но без паники, словно человек собрал всю волю, чтобы докладывать четко. – У нас авария. С Аней. Мы в порядке, в смысле живы, но…

Ледяная волна прокатилась по спине. Я инстинктивно схватилась за край стола.

– Где? Что случилось?

– Ехали по старой объездной, к лесопарку. Машина… темная иномарка. Шла навстречу, потом резко подрезала, вытеснила нас на обочину. Я въехал в кювет. Удар несильный, подушки не сработали. Но Аню… Аню тряхнуло хорошо. У нее голова болит, тошнит, в глазах мушки, – в его голосе прорвалась первая трещинка, дрожь. – Сознание в норме, но она в шоке. Я вызвал «Скорую», они уже тут, грузят. Едем в первую горбольницу.

– Номера? – Мои пальцы вцепились в телефон так, что костяшки побелели. – Она просто скрылась?

– Блин, Тань, я не разглядел. Машина не остановилась. Я даже марку ее толком не разглядел. Темная, может, синяя, может, черная. Таня, это было… – он замолчал на секунду, и в тишине я услышала на заднем плане отдаленные сирены и голоса, – это было похоже не на аварию. Как будто специально.

Слово «специально» повисло в воздухе между нами, тяжелое и неоспоримое. Мои мысли, только что занятые подвесками и часами, резко, со скрежетом переключились. Это было нападение. Попытка убрать Аню сейчас, когда дело по убийству Антона еще висит на волоске. Кому это могло быть нужно? Тому, кто боится, что правда вот-вот всплывет. Тому, у кого, казалось бы, есть железное алиби на прошлое преступление, но нет его на текущий момент.

– Я еду, – коротко бросила я, уже хватая со стула куртку. – В первую горбольницу. Встречай меня там. И, Ваня…

– Да?

– Ни на шаг от нее. Понял? Ни на шаг.

– Понял.

Я бросила трубку, за считаные секунды скинула в общую папку все файлы, снимки, заметки и скриншоты по Элле и нажала «загрузить в облако». Пока шла загрузка, натянула старую теплую куртку прямо поверх домашней пижамы, влезла в расстегнутые зимние сапоги и выскочила из квартиры.

В голове гудело одно: Аня в больнице, Иван с ней, это было нападение. Мгновенной логической цепочкой пришло понимание – если это Элла (а других кандидатов не было), то сейчас она либо паникует, либо, наоборот, уверена в своей неуязвимости. И в ее квартире может быть что-то, что не успели уничтожить. Прямых доказательств у меня не было, но был шанс застать ее врасплох.

В такси я отправила Кирьянову ссылку на облачное хранилище с архивом и тут же набрала его номер.

– Таня? Опять что-то стряслось?

– Киря, слушай внимательно. Аня и Иван только что попали в аварию. Подрезала машина, номера не запомнили. Это было нападение. Я отправила тебе ссылку – там все, что у меня есть по Элле Овчинниковой, она же Лиза Петрова. Студенческая одержимость, подмена вещей, вероятное отравление Ани транквилизаторами, технические возможности для подстроенного потопа. У нее алиби на убийство Антона от сестры, но оно сомнительное. А сейчас – явная попытка убрать Аню. Я еду к Элле домой. Может, застану, может, нет. Но прошу – посмотри файлы. Особенно про подвеску и про часы. Если найду что-то еще, позвоню.

На той стороне повисла короткая, но плотная пауза. Я слышала, как он тяжело дышит.

– Таня, ты с ума сошла? Ехать одной? Если это она, она опасна!

– У меня нет выбора. Пока вы будете оформлять запросы, она может уничтожить улики или сделать еще одну глупость. Посмотри файлы. Хотя бы начни.

– Ладно, – вздохнул он, и в его голосе прозвучала знакомая смесь досады и решимости. – Смотрю. Но ты звони, как выйдешь оттуда. И ничего не трогай! Ты же не на своей территории, понимаешь?

– Понимаю.

Таксист остановился у нужного подъезда в районе Гагарина. Свет в окнах квартиры Антона горел ярко. Первым делом я метнула взгляд на дворовую парковку, забитую машинами. Искала темную иномарку – глупая затея, их были десятки. Иван не разглядел номера, да и машина наверняка уже далеко.

Позвонила в домофон. Мне открыли сразу, не спрашивая, кто там. Я влетела в подъезд и, не дожидаясь лифта, взбежала по лестнице на нужный этаж. Забарабанила в дверь.

Открыла Света. Выглядела она так же безупречно – дорогой домашний костюм, свежий маникюр.

– Таня? – сказала она с легким удивлением. – Я думала, это курьер с едой…

– Привет. Элла тут? – бросила я, пытаясь заглянуть за ее спину в прихожую.

– На работе она. Время-то всего шесть, она не раньше восьми возвращается. Заходи, конечно, – проворчала она мне в спину, когда я без приглашения шагнула внутрь. – Чаю?

– Чаю… да, – пробормотала я, мечась взглядом по прихожей и гостиной, все еще не понимая толком, что ищу. Но взгляд уперся в знакомый предмет на стене. – А ты давно тут с ними… в смысле, с ней живешь?

– Пару недель. Как все случилось, – Света пожала плечами и направилась на кухню.

Часы с совой на стене издали тихий скрипучий звук, видимо готовясь к бою. Стрелки стояли почти вертикально, отмечая диаметр циферблата.

– Шесть… – прошептала я, сверяясь с собственным чувством времени. Что-то было не так.

– Тань? Ты в порядке? – окликнула меня Света с кухни.

Я похлопала по карманам куртки, потом по карманам пижамных штанов. Снова по куртке. Начала вертеться, снимая куртку.

– Черт, черт, раньше я тут сигареты от мамы прятала, – бормотала я что-то бессвязное, чтобы оправдать свои странные телодвижения.

– Что ты несешь? – Света выглянула, держа в руках заварочный чайник.

Держа куртку правой рукой, левой нащупала довольно крупную дырку в подкладке, влезла в нее, как хирург в перчатку, и без труда извлекла свой смартфон, который провалился в этот импровизированный карман. Взглянула на экран. Яркие цифры показывали 19:07.

Я подняла голову и приставила свой смартфон почти к самому кончику аккуратного, исправленного ринопластикой носа Светы.

– Ну и? – Она брезгливо отшатнулась.

– Дай свой смартфон, – потребовала я.

Она, хмурясь, нехотя нырнула в гостиную за своим телефоном, лежавшим на диване.

– 19:08… – задумчиво сказала она, сравнивая. – Ну отстают на минуту. И что? У нас тут не телецентр.

– Света, умоляю тебя, – сказала я, глядя ей прямо в глаза и вкладывая в голос всю возможную серьезность. – Не трогай эти часы! Вообще ничего здесь не трогай, поняла? И лучше уезжай отсюда. Сейчас.

Света закатила глаза с таким выражением, будто я предлагала ей прыгнуть с крыши.

– Боже, вы в своем Тарасове тут все ненормальные, – процедила она, но в ее голосе впервые прозвучала не просто раздраженность, а легкая, едва уловимая тревога. Слово «сейчас» ее все-таки задело.

Я не стала ждать ответа. Схватив куртку, выскочила из квартиры, хлопнув дверью. В лифте, трясясь от адреналина, я снова посмотрела на время: 19:09. Часы в квартире Антона отставали ровно на час. Не на минуту. На целый час. И Света, сверяя их со своими часами, этого не замечала – очевидно, не сильно понимая время по стрелкам или просто не придавая этому значения. Для нее, человека, живущего в мире цифровых циферблатов в телефоне и на планшете, старинные часы были скорее элементом интерьера, арт-объектом, а не прибором для точного измерения времени. Она могла видеть, как Элла их заводит или «поправляет», и даже не задуматься, что именно она поправляет – ход или показания.

Эта ее беспечность, это легкомысленное невежество и были тем слабым звеном, на которое Элла могла рассчитывать. Она окружила себя ширмами, которые работали только потому, что люди не хотели или не умели за них заглядывать. Света видела часы, которые бьют. Она не видела часов, которые лгут.

Выйдя во двор, я тут же набрала Кирьянова, прижимая телефон к уху дрожащей от холода и адреналина рукой. Он взял трубку почти мгновенно.

– Таня, где ты? Я смотрю твои файлы. Тут… серьезные наметки. Но это все косвенное. Где ты?

– Я у ее дома. У Эллы. Только что вышла. Киря, слушай, у них там старые механические часы с гирями, с деревянной совой, – я говорила быстро, сбивчиво, пытаясь выдать самую суть. – Они отстают ровно на час. Ровно! Сестра Антона, Света, которая дает ей алиби, сидит там и даже не замечает. Потому что часы, скорее всего, переводили. Их перевели назад, чтобы создать видимость, что время течет непрерывно, пока Элла была в отъезде и совершала убийство. Потом их вернули. Но сейчас они снова сбились или их специально оставили так, чтобы не вызывать подозрений у Светы постоянной сверкой. Это ключ к алиби!

На том конце наступила короткая пауза, заполненная лишь тяжелым дыханием.

– Таня, это гениальная теория. Но это только теория. Даже если часы отстают, это не доказывает, что их крутили в день убийства. Нужны экспертиза, сравнение следов, отпечатки…

– Вот именно! – почти выкрикнула я. – Присылай оперативников. Сейчас. Пока Света там одна и пока Элла на работе. Пусть снимут отпечатки с часов, с механизма, с гирь. Особенно с бокового винта или заводного ключа, если он существует. Если отпечатки Эллы есть на механизме регулировки времени – а их быть не должно, так как она просто живет там и не трогает часы, – это уже серьезно. Пусть опросят Свету еще раз, но аккуратно, про техническое состояние часов. Она может вспомнить что-то вроде «Элла их поправляла, они отставали».

– Успокойся. Ты просишь организовать обыск на квартире, где живет человек, не являющийся формальным подозреваемым в убийстве, на основании гипотезы о часах. Суд такое не подпишет за пять минут.

– Не обыск! – поправила я. – Осмотр места происшествия… в расширенном составе. Как продолжение осмотра после убийства Антона. Осмотр же происходил в другом месте, но преступник мог бывать здесь! Или… как проверку алиби свидетеля Светы. Попроси ее официально подтвердить алиби, а техники пусть между делом осмотрят вещественное доказательство – часы, которые якобы подтверждают время. Найди формулировку, Киря! Пока мы тут судимся, она может вернуться и все стереть. Или ее сообщник. Или эта же темная машина может приехать за мной или за Аней в больницу!

Последний аргумент, кажется, подействовал. Я услышала, как он отодвигает стул.

– Ладно. Сиди там, не лезь обратно. Я кое-кого подниму. Попробую протолкнуть выездную проверку по факту новых обстоятельств в деле об убийстве Семенова. И по поводу аварии тоже заявку оформят. Но, Таня, это может занять час, а то и больше. И если там ничего не найдут, мне крышка. Ты уверена?

Я взглянула на освещенные окна квартиры на третьем этаже. Где-то там тикали лживые часы, отмеряющие фальшивое время для фальшивого алиби.

– Уверена. Присылай людей. А я пока навещу Аню и Ваню в больнице. Они одни там, и после такого… им может понадобиться поддержка. Да и мне нужно убедиться, что с ними все в порядке.

– Хорошо, – голос Кирьянова звучал уже более собранно, деловито. – Держи связь. Как оперативники будут на месте, я тебе позвоню. И, Таня… будь осторожна. Тот, кто устроил эту аварию, еще на свободе.

– Понимаю, – коротко бросила я и отключилась.

Я кинула последний взгляд на подъезд: пока все тихо, Света не выглядывает. Я вызвала новое такси, дала адрес больницы и погрузилась в собственные мысли на заднем сиденье. Теперь главное было успеть. Успеть до того, как Элла вернется с работы. Успеть до того, как она что-то заподозрит. И успеть быть рядом с Аней.

Добиться посещения в восемь часов вечера в больнице оказалось задачей из разряда фантастических. Я упиралась не просто в охранницу, а в целую крепость в лице тучной, как хорошо откормленный бульдог, женщины в синем форменном халате. Она восседала за стойкой в больничном холле, заставленной горшками с не то искусственными, не то полумертвыми растениями, и была непоколебима, как гималайская вершина. Каждый ее палец, украшенный перстнем с синтетическим камнем цвета запекшейся крови, лежал на столе с видом полновластного хозяина. Мой вид – дутой подростковой куртки, наброшенной на домашнюю пижаму в енотах, растрепанных волос и расстегнутых по-мальчишески сапог – очевидно был для нее живым олицетворением всех бунтарских сил, с которыми она героически боролась вот уже тридцать лет службы.

– Прошу вас, это вопрос жизни и смерти! Моя подруга только что поступила после аварии, я должна ее видеть! – Голос мой сорвался на визгливую нотку отчаяния.

Она, не отрываясь от тетради, в которую с важным видом вносила какие-то иероглифы (возможно, сводки по погоде или результаты вчерашних сериалов), процедила сквозь зубы:

– Часы посещения, гражданка, закончились десять минут назад. Новые начнутся завтра, с десяти утра. Законы, они, понимаете ли, писаны не для того, чтобы их нарушали, – она многозначительно постучала толстым карандашом по корешку тетради, будто прибивая гвоздями табличку «Порядок».

Я выдохнула, и этот выдох вышел таким свистящим и злым, что ближайший фикус, казалось, съежился. И тут, точно по сценарию спасительного экшена, телефон, который я на этот раз предусмотрительно положила в карман пижамных штанов, чтобы он снова не затерялся в недрах куртки, завибрировал. На экране горело: Кирьянов. Я впилась в трубку, как утопающий в соломинку.

– Да?! – гаркнула я, не в силах сдержать панику.

Голос Кирьянова на том конце был напряженным:

– Таня, ты была права на все сто. На часах – полный комплект свежих отпечатков. На корпусе, на гирях и, самое главное, на механизме регулировки стрелок и заводном ключе. Эксперт уже бьет в бубен – следы активного воздействия, не от простого вытирания пыли. А в квартире Эллы на Индустриальной – мы адрес через базу пробили, однокомнатная, аренда – вторая группа только что вскрыла целый склад. Куча препаратов, рецептов – ноль. Все идеально укладывается в твою версию про отравление.

– Элла? – выдохнула я, чувствуя, как сердце делает болезненный кувырок.

– Ее там нет. В «Вертикали» – тоже пусто. Пропала как сквозь землю. Ищем. Светлану уже везут на допрос.

Я резко развернулась к охраннице, прижав телефон к груди.

– К вам сейчас не приходила девушка? Молодая брюнетка, миниатюрная, вылитая Анна Семенова?

Охранница с театральным вздохом оторвалась от своего эпического труда и уставилась на меня глазами, в которых читалось лишь глубочайшее презрение к нарушительнице распорядка.

– Сестра ее, да, – произнесла она со снисходительностью королевы, милостиво разрешающей крестьянину взглянуть на свой портрет. – Я сама в травматологию провожала. Вежливая, культурная девочка, не то что некоторые обормо… то есть посетители. Все по правилам.

– Сестра?! – У меня в глазах потемнело. Мозг мгновенно нарисовал картину: Элла, с ее умением подстроиться, с ее знанием всех деталей жизни и болезней Ани, легко втирается в доверие к этой служительнице правил, представляясь ближайшей родственницей. – Они не сестры! Это опасно! Мне нужно срочно туда!

Вежливость кончилась. Я одним взглядом оценила поле боя: стойка, преграждающая узкий проход в коридор с палатами, и охранница – главная и единственная преграда. Никаких электронных турникетов, только ее авторитет и масса. Я сделала обманное движение влево, к выходу, будто сдаюсь, затем резко, но без сильного удара рванула вправо, толкнув массивное плечо служительницы правил своим. Она ахнула от неожиданности и возмущения, ее ладонь с растопыренными пальцами, унизанная перстнями, махом прошла по воздуху, где только что была моя рука. Я уже очутилась позади, рванув вперед по скользкому линолеуму.

– Я вызову полицию! Я вас! – Ее вопль, полный священной ярости, несся за мной по больничному холлу, смешиваясь с апатичным вздохом кондиционера.

– Умоляю, вызывайте! – проорала я через плечо, уже влетая в распахнутую дверь лестничной клетки. – Киря, она в первой городской! – прокричала я в телефон, надеясь, что Кирьянов еще не отключился.

Дальше все было очень быстро, в тумане адреналина и ужаса. Я не знала, в какой палате Аня, поэтому врывалась в двери отделений на каждом этаже, бросая в лицо ошарашенным медсестрам: «Семенова! Анна Семенова!» И наконец я ее нашла – на третьем этаже.

Я влетела в длинный, ярко освещенный коридор с белыми стенами и, не сбавляя шага, без церемоний дергала ручки всех палат. Из одной вышли перепуганные пациенты, из другой – закричала женщина. В третьей по счету, полуоткрытой палате я увидела их.

Аня лежала на кровати, бледная, но в сознании. Вид у нее был почти такой же, как в тот день, когда она упала в обморок на празднике после победы в тендере – потерянный, но вполне здоровый. Элла стояла у изголовья, склонившись над ней. И рядом, на стуле, сидел Иван, его лицо было напряженной каменной маской.

Я влетела в палату как снаряд.

– Элла!

– Таня! – крикнула Аня с кровати, пытаясь приподняться. – Стой!

Я остановилась на пороге, тяжело дыша. Я, впрочем, и не знала, что собиралась делать. Элла не держала в руке оружия, не нападала ни на Аню, ни на Ваню. Она просто стояла. И смотрела на меня. И ее лицо было мокрым от слез, но при этом на губах играла странная, кривая, почти детская улыбка.

– Ты все поняла, да, Танечка? – тихо спросила Элла, и ее голос дрожал, переливаясь от рыданий к смешку. – Ну конечно, поняла. Ты же умная. Умнее Антона. Он-то… он долго не понимал. Думал, я просто люблю его. А я… я просто хотела быть как она, – она кивнула в сторону Ани. – Сначала хотела просто быть рядом. Потом… на ее месте. Это же так просто. Она устала, она болела, она путалась… я помогала. Я все делала правильно! Я вела переговоры, я улаживала дела! А он… он начал догадываться. Спрашивал про стройматериалы, про деньги, про лекарства в моей сумочке. Глупый, – она засмеялась, коротко и горько, вытирая ладонью щеку. – А я их ей давала. Чуть-чуть. Чтобы она отдыхала. Чтобы не мешала. Я же лучше справлялась!

Она говорила быстро, путано, ее слова текли, как вода из прорвавшейся плотины, – признание, смешанное с самооправданием и маниакальной гордостью.

– Зачем ты сюда пришла? – выдохнула я, не сводя с нее глаз.

Элла посмотрела на Аню, и в ее взгляде на мгновение мелькнуло что-то похожее на нежность, сразу же затоптанное обидой.

– Проститься хотела. Объяснить. Что я не хотела, чтобы он умирал. Он сам виноват! Упал, ударился… А я так испугалась… и убежала. А потом подумала… теперь-то уж точно все мое будет. И ее работа, и ее жизнь… – Элла замолчала, ее плечи затряслись в новой волне рыданий. – Но ничего не получилось. Ничего! Ты все испортила. И он, – она ткнула пальцем в сторону Ивана, – он ее украл. Снова. Все, что я хотела, всегда у меня отнимали!

В этот момент в дверь палаты стремительно вошли две медсестры, а за ними – двое мужчин в халатах, видимо, врачи. За их спинами мелькнули фигуры в штатском. Оперативники.

Элла, казалось, даже не удивилась. Она обвела взглядом всех нас – Аню, Ивана, меня, вошедших людей – и медленно, с преувеличенной грацией подняла руки вверх, как бы сдаваясь.

– Все, – сказала она тихо, и улыбка на ее лице наконец погасла, оставив лишь пустую страшную усталость. – Представление окончено.

Один из оперативников коротко кивнул, двое других осторожно, но твердо взяли ее под руки. Она не сопротивлялась, позволила вывести себя из палаты, лишь на прощание обернулась и посмотрела на Аню. Этот взгляд был полон такой тоски и безумия, что по коже пробежали мурашки. Потом ее увели, и в палате воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Ани и тихим гулом города за стеной.

* * *

Позже, больше для себя, чем ради каких-то новых улик, я съездила в Покровск к Алине Луценко, захватив с собой обе совы – ту, что нашла в кабинете Антона, и ту, что потом изъяли у Эллы. Мне нужно было не столько доказательство для следствия, сколько внутреннее подтверждение собственных догадок. Ювелир, женщина с вечными пятнами серебряной пыли на пальцах, взяла подвески в руки, повертела под светом лампы и лишь вздохнула.

«Сову-оригинал я делала сама, для Анны, лет пять назад, – говорила она тихо. – Жемчуг речной, подбирала каждую жемчужинку, чтобы характер был. А это… – она ткнула ногтем в блестящий глаз второй совы, – работа моего бывшего ученика. Талантливый мальчик, но вечно норовил сэкономить на материале. Копия точная, до мелочей. Но жемчуг… искусственный. Хорошая имитация, но он не переливается, не дышит. Он просто блестит».

Анина оригинальная подвеска, как потом выяснилось, все это время пролежала в шкатулке Эллы. Не знаю, в какой именно момент она ее забрала у Ани – может, в день потопа в кабинете, может, позже, когда они еще много времени проводили вместе. Но кажется, понимаю, почему Элла не носила оригинальную подвеску. Да, она была одержима Аней, хотела быть ею, жить ее жизнью. Но при этом в ней таилась какая-то извращенная, болезненная тяга сохранить свою… не индивидуальность, нет. Скорее, иллюзию чести. Она не носила Анины вещи – она покупала похожие, но дешевые реплики. Не использовала ее духи – но находила и покупала другие, из той же парфюмерной линейки, другого аромата. Она хотела не стать двойником, а создать свою, «улучшенную» версию Анны Семеновой, собранную из деталей, но лишенную, как ей казалось, чужих слабостей.

Она, возможно, даже искренне влюбилась в Антона – как в живую, осязаемую часть того идеального мира, который она методично присваивала. Но в тот роковой день все пошло под откос. Антон позвонил Ане, договорился о встрече в кабинете. Элла, уже давно привыкшая контролировать каждый его шаг, а может, просто случайно оказавшись рядом, подслушала фрагменты разговора. По его тону, по обрывочным фразам она мгновенно поняла, что он хочет рассказать жене обо всем. Об их романе, о своих подозрениях, о таблетках. Ее хрупкая украденная идиллия трещала по швам.

И когда он вернулся в кабинет, она уже ждала его там. Ссора вспыхнула мгновенно – не холодная, а яростная, полная ее страха и его разочарования. Он, вероятно, действительно начал что-то подозревать, требовал объяснений. А она, загнанная в угол, в приступе панической ярости и отчаяния от того, что все рушится, толкнула его, не рассчитав силы. Его падение и смерть стали для нее не только катастрофой, но и мучительным, невыносимым парадоксом – она уничтожила то, что хотела сохранить, и того, кого в своем искаженном понимании, возможно, действительно любила.

Систематическое отравление Ани, подмешивание препаратов в чай было частью холодного долгосрочного плана по мягкому устранению. Потоп, устроенный с помощью иголки в датчике пожарной сигнализации, был, пожалуй, самым продуманным действием Эллы. Этим ходом она убила сразу двух зайцев: бросила тень на Ветрова и окончательно, «по-медицински», вывела Аню из игры, сделав ее недееспособной. С часами вышло менее изящно – но здесь ей повезло. Светина недалекость, погруженность в собственный глянцевый мир сыграли Элле на руку. Та, вероятно, видела, как Элла «поправляет» стрелки, и не придала этому значения.

А потом, когда все начало рушиться и стало ясно, что я копаю в нужную сторону, Элла совершила последний отчаянный и совершенно безумный шаг. Она села за руль машины Антона. В одурманенном состоянии вины, страха и спутанных чувств, винила ли она в его смерти только себя или еще и Аню, которая, как ей казалось, вынудила его сомневаться, она выследила Аню и Ивана. На пустынной дороге она попыталась их подрезать, вытолкнуть в кювет. Это был порыв отчаяния, попытка одним ударом разрубить гордиев узел, который она сама завязала. Но в последний момент ее охватил ужас, а может быть, проблеск сознания. Элла не довела маневр до конца, лишь сильно испугав Аню и Ивана, и умчалась прочь.

И именно после этого, еще дрожа от адреналина и стыда, она примчалась в больницу. Сама не зная зачем – то ли каяться, то ли завершить начатое, то ли просто увидеть живое доказательство того, что ее болезненная сказка окончательно рассыпалась. Когда ее вывели из палаты и обыскали, при ней не оказалось ни оружия, ни каких-либо запрещенных предметов. Это делало ее историю еще более трагичной и запутанной – Элла была одновременно и холодной расчетливой преступницей, и потерянной сломленной девушкой, чье безумие не укладывалось в простые рамки злодейского умысла. Она переступила все границы, но даже в своем падении так и не решилась на последний, однозначный шаг в бездну.

Адвокат Мария Петушкова, получив от Кирьянова новые неопровержимые вводные, без особого труда добилась полного оправдания для Ани. Дело развалилось как карточный домик, едва тронули его основание.

Аня пролежала в больнице еще неделю – больше для наблюдения и чтобы прийти в себя не только физически, но и морально. Выйдя оттуда, ко мне жить она не вернулась. Мы с Иваном аккуратно, без лишних слов перевезли ее вещи из моей однушки обратно в ее квартиру – ту, где она когда-то жила с Антоном. Это было возвращением ее права на свою жизнь, на свое пространство. Она молча наблюдала, как мы вносим коробки, и в ее глазах наконец-то появилась не растерянность, а тихая, усталая решимость.

Было первое февраля. Вечер. Мы снова собрались у меня – та же маленькая компания, что и на Новый год. Елку я уже убрала, но гирлянду оставила – ее теплый свет все так же отражался в окне, за которым теперь наконец-то неспешно и величественно шел снег. Первый снег в эту бесснежную зиму.

Иван сидел на том же стуле, тихо перебирая струны гитары, наигрывая что-то безымянное и спокойное. Аня, укутанная в большой вязаный плед, сидела рядом и подпевала ему – тихо, чуть фальшивя, но с прекрасным мирным выражением лица, которого я не видела у нее с самой осени. Мы с Галей молча чокались бокалами с вином, не произнося тостов. Тостов не требовалось.

Галя, подперев щеку ладонью, наблюдала за гуляющими за окном снежинками.

– Смотри-ка, – сказала она задумчиво. – Как будто все небо взялось за генеральную уборку. Вытряхивает старые запыленные простыни.

Аня оторвалась от созерцания дна своей чашки и тоже посмотрела в окно. Потом ее взгляд медленно сместился на меня.

– Спасибо, Тань, – произнесла она тихо, но так, что каждый слог был слышен даже под тихое бренчание гитары. – Что не дала мне в этой уборке… оказаться на свалке.

Иван с нарочитой драматичностью взял минорный аккорд, а Галя фыркнула, но тут же прикрыла рот ладонью. Аня, к моему удивлению, позволила себе легкую, едва заметную улыбку.

Я не нашлась, что ответить. Просто кивнула и сделала глоток вина, чувствуя, как по щеке скатывается вовсе не грустная слеза. Иван, заметив это, взял другой аккорд – чуть светлее, чуть выше.

За окном медленно, неотвратимо падал снег. Он ложился на грязный асфальт, на голые ветки, на крыши машин, делая все вокруг чистым, цельным, новым. И в этот момент, в этой тесной теплой комнате, под тихую гитару и шепот снега мы были счастливы. Не безумно и шумно, а тихо, глубоко и до самого дна – как будто после долгой тяжелой болезни наконец-то сделали первый полный вдох.