Мистер Дункан кричал слишком громко. Вы знали, что крик является распространенной физиологической реакцией организма на стресс или боль? Исходя из этого определения, можно подумать, что дискомфорт, который я причинял сейчас, был максимальным. Но это даже не половина того, что ожидает Джозефа. Если бы он знал, то молил бы не о том, чтобы я остановился, а о смерти. Быстрой смерти.

Слишком громко для меня, я предпочитаю работать в тишине. Но в момент, когда я отделял нежную кожу век от тела, смотря, как глаза мистера Дункана, заполняются слезами, смешиваясь с кровью, совсем не обращал внимания на его вопли. Несколько секунд мне было все равно, как дрожат его конечности, как пальцы пытаются ухватиться за воздух и найти там спасение. В пустоте. Я наслаждался его агонией, его страхом и болью. Сейчас хоть немного, но он испытывает то, что причинял людям многие годы. Сейчас он в моей власти. Я только начал, мы только начали.

В мои планы не входило причинять боль, я лишь сделал то, что делал всегда. Заставлял человека смотреть до конца, не давая закрыть глаза. Сегодня мистера Дункана ждет поистине теплый прием, я покажу людям их темные стороны, потревожу их демонов, приоткрою дверь, освобождая тьму каждой души.

Сейчас в багажнике арендованного авто лежало тело в отключке, я уменьшил дозу «семь», мне нужно, чтобы Джозеф чувствовал все ровно через два часа. В багажнике лежал строительный степлер, стопка газетных вырезок о содеянных им преступлениях в других штатах, я выбрал самые сочные кадры и фотографии похищенных. Последний раз посмотрев на тело, обращая внимание на глазные яблоки, которые закатились и сейчас были просто белыми с красными подтеками.

Даже если сегодня мистер Дункан выживет, зрения он лишится. Невозможно постоянно поддерживать необходимую влажность слизистой оболочки. Даже с нужными каплями, которых у него точно не будет. Но я готов поставить свою свободу на кон, я готов рискнуть. Ведь если Джозеф выживет, он сможет опознать меня. Но если он останется жив, значит, я не угадал. Значит, в людях нет тьмы. Нет праведного гнева. Скоро я узнаю, скоро все мы станем зрителями зажигательного шоу в цирке греха.

Я подробно изучил место нашего представления: сегодня мы посетим Майами Джэксон Сениор Хай Скул. Старшая школа с большим парком на территории. Отсюда были похищены последние жертвы.

Родителей детей, которые были в подвале, не оповестят о спасении, пока не установят личности. На это уйдет около шести часов. А это как раз нужное время для финального аккорда. К школе ведет небольшой сквер, который закрыт в ночное время, с небольшой асфальтированной дорогой. Камер на моем пути нет, но я все же решил перестраховаться. Надев кепку с длинным козырьком и капюшон. Мой внешний вид был отвратителен, я походил на плебея, но сегодня я не могу надеть выглаженную белую сорочку. Это слишком привлекает внимание.

Ровно в шесть часов утра открывается доступ в сквер через автоматические ворота, я же проеду через второй вход, который открыт двадцать четыре часа в сутки, но он не пользуется популярностью, так как находится не со стороны города. Времени остается все меньше, не люблю опаздывать, а сегодня это неприемлемо. Заминка будет стоить мне свободы, а вследствии чего – и жизни.

Мистера Дункана опять пришлось нести на плече, до его триумфа осталось совсем немного времени. Небольшой рюкзак со всем необходимым и голое тело на плече. Скажу вам честно, это самое омерзительное, что я делал – носил человека на плече. Я очень пожалел, что не завернул его в простыни. Но сейчас уже нельзя тормозить. На территории Майами Джэксон Сениор Хай Скул есть футбольное поле, которое почти не используется, сюда не заходят ученики, но рядом беговой трек для всех желающих. В шесть утра по Майами, как только система открывает замок, на территорию сквера забегают около тридцати человек, проживающих поблизости. Сегодня, если я все просчитал, и родители еще не узнали, что их дети живы, они будут тут. Но, даже если не они, то всегда найдутся другие заинтересованные.

Я всегда восхищался людьми и их любовью к своему телу, их желанием сделать его выносливее, сексуальнее, загорелее даже в самые темные периоды их жизни. Но сегодня это мне на руку.

Мистер Дункан уже прикован наручниками к столбу. Пришлось постараться, чтобы тело без сознания не упало на землю. Проблема в том, что, даже облив человеческое тело бензином и кинув спичку, оно не будет гореть до конца, пока не останется кучка пепла. Увы, это работает только в фильмах. На деле же тело перестанет полыхать, как только испарятся горючие материалы. Шанс выжить при поджоге весьма высок, что не входит в мои планы. Мне приходится установить дозатор с бензином, который будет медленно капать на Джозефа. Создавая непрерывный источник топлива, медленно подливавший горючее. Последние штрихи: пришлось написать табличку на куске картона, стараясь максимально изменить свой почерк. Прибить газетные вырезки строительным степлером по нужной территории, которые приведут бегунов к представлению. Несомненно, крики тоже привлекут внимание.

И финальный аккорд, который заставит Джозефа проснуться. Надпись на табличке красным маркером и крупным шрифтом гласит: «Я насиловал ваших детей». Табличка в комплекте с нужными фотографиями и статьями должна сработать как красная тряпка на быка.

Подношу табличку к груди мистера Дункана и закрепляю ее двумя ударами строительного пистолета. Как только первая скоба разрывает плоть, а осознание боли доходит до мозга, Джозеф приходит в себя. Я уверен, что сейчас ему очень дискомфортно: слизистая оболочка глаза высохла, он почти ничего не видит, но мне нужно, чтобы он видел каждое лицо, видел выбор каждого человека. Отхожу на пару шагов и становлюсь зрителем премерзкой картины, наблюдая, как испражняется Джозеф. Страх, двойная доза транквилизатора; странно, что он не сделал этого раньше.

Сегодня я дам людям выбор: перед ногами мистера Дункана лежат несколько предметов. Одна часть из них может его спасти, вторая – убить. Посмотрим, что выберут люди.

Рот Джозефа все еще заклеен медицинским пластырем, сейчас еще рано его срывать и привлекать внимание его воплями, остался финальный аккорд.

Разжигали ли вы костры с помощью бензина? Мое любимое – это когда сигаретным окурком поджигают топливо, увы, это так не работает. Бензин не загорится от простой сигареты, а вот от искр от нее может. Но сегодня я и так достаточно рискую, сегодня это зажигалка, канистра с топливом и ключи от наручников.

У человека всегда есть выбор.

Сегодня я предоставлю его. Они смогут освободить Джозефа, а смогут устроить ему казнь.

Как думаете, что выберут люди?

Я уже знаю ответ. Думаю, что нужно немного ускорить процесс. Открываю вентиль от канистры, которая выпускает небольшие объемы бензина на голову мистера Дункана, и смотрю, как прохладная янтарная жидкость стекает вначале на голову, впитываясь в черные кучерявые волосы. Джозеф пытается кричать и зажмурить глаза, но увы, сегодня придется видеть все. Потом стекает медленными струйками по обнаженному телу, мужчина пытается освободиться от наручников, хочет выбраться, хочет жить.

А оставлял ли ты жизнь своим жертвам?

Нет.

В последний раз я проверяю все необходимое, вентиль слегка открыт, табличка на груди закреплена и теперь тоже пропитана горючим топливом – мне это только на руку. Приходится закапать по паре капель Comfort Drops[8]для увлажнения слизистой и очистки глаз от бензина. Все принадлежности лежат на небольшом выступе рядом, зажигалка не пострадала, она сухая и готова к использованию. Пластырь отрывается от лица мужчины, делая его черные усы еще менее густыми. И в этот момент пронзительный вопль раздается на весь сквер. Но тебя не придут спасать, Джозеф. Ночной смотритель школы сегодня пьян, ему четыре дня подряд приносят по бутылке виски в начале смены от анонимного адресата. А вот бегуны, которые попали в сквер, уже приближаются, сейчас мы их увидим. Я последний раз проверяю, все ли убрал за собой, слишком велик шанс оставить улики, которые впоследствии могут быть использованы против меня.

– Прошу, Богом прошу! Отпустите. Я все осознал, я больше не буду.

Конечно, не будешь.

Смотря на еще живого мистера Дункана, я совершенно не испытываю жалости: он морщится, пытается освободить руки, извивается от таблички на груди. Но он сам пришел сюда, протаптывая дорогу поступками.

Я не хочу вступать в диалог, сейчас мне нужно отойти на безопасное расстояние. Немного выше на стадионе есть закрытая судейская будка, ее стекла тонированы, что позволит наблюдать за горячим представлением незаметно. Я уже разворачиваюсь, чтобы удалиться, а мистер Дункан все не перестает просить прощения.

Но зачем ты просишь его у меня? Вот придут родители, попроси у них.

6:10 – времени как раз хватит, чтобы дойти и устроиться поудобнее.

Забыл рассказать, я подробно изучил дело своей новой практикантки, предпочитаю знать, с кем имею дело. Милой Софии всего девятнадцать. Она экстерном завершила обучение, что удивило меня, не была замечена ни в каких статьях, ведет домашний образ жизни, страницы в социальных сетях пусты, есть некоторые упоминания о ее детстве, но после шестнадцати лет она будто пропала, словно данные о ней намеренно удалялись. Это возможно только при условии, что она проходила по закрытому делу в полиции. Но выяснить это мне не удалось. Но удалось найти ее медицинскую карту в архиве: в шестнадцать она обращалась за помощью с многочисленными ушибами и парой переломов. Но опять же, нет никаких сведений, чем они были вызваны. У мисс Петерсон есть брат, пара подруг и живые родители. Дейзи выложила в сеть фотографии с Вегаса и там я смог посмотреть на все окружение моей практикантки. Но на всех снимках она определенно была против того, чтобы быть в кадре. А еще одно очень интересное совпадение: милая София каждое утро бегает по пять километров в этом сквере, и через минуту она и еще несколько человек окажутся тут. Бег был указан как хобби в ее личном досье, и я убедился в этом, наблюдая за ней вчера.

Я прикрыл за собой дверь судейской, которой давно не пользовались по назначению, затхлый воздух ударяет в нос, но даже это не отвлекает меня. Сейчас я полностью поглощен представлением, вижу, как первые бегуны появляются на дорожке, даже находясь на расстоянии, я отчетливо слышу крики Джозефа, как он просит прощения. Это идеальное представление. Первые три человека подходят, но я все еще не вижу мисс Петерсон. Спортсмены сворачивают со своего обычного маршрута и поворачивают в сторону мистера Дункана, который привлекает их внимание шумом.

Хороший мальчик, громче.

А он будто слышит и начинает вопить сильнее. Прибывшие люди не подходят к нему, а лишь передают газетные вырезки из рук в руки, смотря на сочные картинки из прошлого. Их неуверенность подкрепляется криками: «Простите, я больше так не буду». Будто это не взрослый больной мужчина с расстройствами, а ребенок, который разбил старинную вазу бабушки. А вот и София, она выделяется из серой массы ярко розовыми лосинами, нездоровый интерес к этому абсурдному цвету. Давай, милая, не разочаруй меня, подтолкни толпу, разбуди их гнев, оголи их ненависть, пусть их поглотят демоны. София и тут стоит в отдалении от всех. У нее одной в руке нет газетной статьи.

Собралось уже около двадцати человек, они лишь стоят, они не подходят, все еще боятся. Но все меняется в тот момент, когда они замечают фотографии пропавших рядом с зажигалкой, в эту секунду толпа перестает сомневаться. Им не нужно подтверждение полиции, им не нужен суд и разбирательства, сейчас они судьи, они одновременно демоны и боги с властью, которая хранится в пламени зажигалки. Я не слышу, о чем они говорят, я вижу их резкие движения, напряженные спины, среди них только четыре женщины. Но одна отличается: ее белокурые волосы собраны в высокий хвост, а лосины обтягивают стройные ноги. И только у моей практикантки кофта с длинными рукавами. Я хочу смотреть лишь на ее поведение, как она обуздает толпу, как направит ее, я хочу, чтобы тьма, которую я увидел в голубых глазах, расплескалась, вырвалась наружу разрушающим потоком, но не могу и не оценить фигуру, особенно со спины. София подбирает вырезку с травы, сминает, даже не читая, я вижу, как ее спина напряжена, а рука с силой сжимает клочок бумаги.

Будто это личное.

Ее плечи немного дрожат, и в какой-то момент я не слышу, что она говорит, но она будто отдает приказ, словно открывает запертые двери, она выпускает тьму. Трое мужчин подходят к Джозефу, я знаю, что они выберут. Один из них берет канистру и поливает и так облитое тело бензином, стараясь не упустить ни одного дюйма кожи.

Молодец, верный выбор.

Второй наклоняется и поднимает металлическую зажигалку. Жаль, из-за расстояния я не вижу страха в глазах мистера Дункана, я уверен, он прекрасно пахнет, страхом вперемешку с топливом. Жаль, я не вижу его осознания, он до последнего думал, что выберется, что все его преступления сойдут ему с рук, он сможет заниматься этим вечно. Но сейчас заканчивается его эпоха. Сейчас, когда загорается огонь от кремня зажигалки. Джозеф пытается отвернуться, он больше не просит прощения, он понял, что его тут не простят. Мужчины делают шаг назад, и средний из них немного подбрасывая серебристый металл, броском направляет его к ногам маньяка.

Он загорается словно рождественская елка, будто гирлянду вставили в розетку. Огонь моментально охватывает тело: волосы на груди, ногах и пахе расплавляются от высокой температуры. Говорят, что самая болезненная смерть – это сгорание заживо. Я не верю в эти сказки. Во-первых, нельзя проверить, во‐вторых, человеческий организм отключается от болевого шока раньше, чем догорит, если догорит. Но в нашем случае – догорит. Люди подходят и под крики бросают газетные вырезки в огонь, словно стараясь увеличить пламя.

Уважаю такую находчивость.

Последний крик доносится с поля, последний раз я слышу вопль, и наступает тишина. Канистра сверху подает порции топлива, помогая огню не затухать. Сейчас я совсем не смотрю на мистера Дункана. Сейчас я смотрю на расслабленные плечи милой Софии, будто она сожгла свои проблемы вместе с этим телом. Ее рука расслабляется и на траву падает скомканная газетная вырезка. Джозеф больше не кричит: тишина, прекрасная тишина, которую я так люблю.

София оборачивается и смотрит прямо на меня через тонированное стекло. Если бы она видела, то наши взгляды встретились. Я вижу, как она кивает, на губах появляется легкая улыбка. Мисс Петерсон разворачивается и первая покидает шоу, вслед за ней начинают расходиться остальные, осознавая, что только что совершили преступление.