Софиты вспыхнули над сценой «Брэйнвейва». Перед глазами мелькали воспоминания, предшествующие этому моменту: поцелуй Эдди на прощание; цветы в гостиничном номере с прикрепленной запиской и пожеланием «порвать там всех» – подарок от Такера и Сайруса; звонок Ба. Бесплодные попытки уснуть. Темно-синее платье, в которое я переоделась.

Свет бил в глаза. Он был ярче обычного сценического света. Я попыталась сглотнуть, но в горле пересохло.

Паника.

Время замедлилось, но обострились остальные чувства. В воздухе пахло спиртом и пудрой. Сквозь темноту я различила мигающую зеленую лампочку – знак того, что пора выходить. Лампочка пожелтела – осталось пять минут. Потом свет сменился на красный, и я поняла: пора.

Я подошла к микрофону. В наушнике раздалось негромкое:

– Можете начинать.

У сердца лежала его фотография – прямо между платьем и обнаженной кожей. Я чувствовала ее на себе как уверенное прикосновение ладони.

В горле першило, но я усилием воли сглотнула.

– Добрый вечер, народ. – Кто это сказал, я? Голос раздавался из наушника и эхом разносился по залу. – Шуток вы сегодня наслушались. Как насчет песен?

Послышались аплодисменты. Громкие, радостные. Аудитория бурлила энергией. Адреналин отдавался в сердце стуком. Но что-то внутри меня пробудилось. Дель, привыкшая к сцене. Бесстрашная Дель.

– Чудесно, – сказала я в микрофон с новообретенной уверенностью. Эту часть программы я не успела отрепетировать. Написала ее в самолете, думая о том, что сказала мне Меган.

Я никогда не боялась рискнуть – так зачем начинать? На мгновение я смогла замедлить темп жизни и подумать обо всем, что могу потерять. На высоте трех километров над уровнем моря это оказалось довольно легко.

– У меня тут на днях появился парень, и я впервые поняла, что влюбилась. Вообще, если подумать, в любви нет ничего смешного. Одно унижение, и все. Недаром говорят «втрескаться по уши», а не «нежно приложиться».

Смех вырвался паром под давлением. Дело пошло – значит, можно было немного расслабиться.

– Понимаете, у меня всегда было очень конкретное представление о том, кто я и чего заслуживаю по жизни. Ничего хорошего со мной не случалось. Куда там. Мне всегда приходилось бороться, расплачиваться за желаемое порезами, синяками и сожалениями. – Я кашлянула. – Но что случается с порезами и синяками? Идиотский вопрос, и ответ на него очевиден. – По залу разошлись негромкие теплые смешки. Все время, что я говорила, я наигрывала на гитаре короткую мелодию, успокаивая сердце. – Они заживают. Все просто. За болью приходит исцеление. Даже если ты этого не хочешь и считаешь, что не заслуживаешь.

Я выдержала паузу.

– Короче, вот вам песня о самом безумном повороте в моей жизни. – Я поправила ремень гитары. – Называется «О нет! Кажется, я люблю своего отца».

Я пела – и ощущала себя свободной.

После шоу все мы встретились за кулисами: пили шампанское и хохотали, пока в горле не запершило. Нас собрали на общую фотографию под руководством профессионального фотографа, а потом позвали сфотографироваться отдельно.

– Для прессы, – пояснила ассистентка, поправляя мне волосы. – Улыбочку! Или не улыбочку. Что комики предпочитают?

– Нахмурься, – посоветовал фотограф. – Ты прямо Джин Тирни во плоти. А Джин всегда хмурилась.

Ну я и нахмурилась.

После этого нас утащили на вечеринку, которая проходила в холле «Будда-бара» под люстрой из витого муранского стекла. Пульсация музыки отдавалась в наполненных бокалах, и всюду меня окружали лица, которые я видела только по телевизору.

– Песня про отца была офигенно смешной, – сказал мне комик в галстуке-бабочке, перекрикивая музыку. Для этого ему пришлось наклониться так близко, что наши бокалы практически соприкоснулись. – Как тебе только в голову такое пришло?

– Ох, чувак, – рассмеялась я. – Все из жизни.

– Да ладно! – восхитился он. – Блин, напиши об этом сценарий. Капец, так завидую. Мне б такого папашу – я бы уже миллионером стал.

Да уж. Я опрокинула в себя очередной бокал шампанского.

Собеседники сменяли друг друга. Я сыпала шутками и комплиментами, пользуясь тактикой, которую давно выбрала для подобных случаев: сначала остроумный комментарий, потом глоток шампанского. Пузырьки лопались на языке и перед глазами. Я пыталась увидеть в этом баре «Бильярд», но воздух здесь был слишком холодным, алкоголь – слабым, музыка – громкой, а все бармены ходили в одинаковых нарядных рубашках.

В итоге я постоянно то поглядывала на телефон, то возвращалась мыслями в Эвергрин. Я так скучала по Эдди! По Ба, по Сэм и Ди-младшему, а после неожиданно ударившего в голову мятного коктейля – даже почти скучала по Роджеру.

Постепенно народ переместился на танцпол, и я вынырнула из толпы, сняла каблуки и босяком поднялась на лифте на свой этаж, охлаждая ноющие ноги о прохладный металл.

В коридоре стояла тишина. Телефон в руках тоже молчал – за последние несколько часов мне не написали ни Эдди, ни Сэм, ни Ба.

Я свернула за угол, в подвыпившем состоянии практически ожидая увидеть посреди коридора близняшек в голубых платьях.

К счастью, никаких близняшек не оказалось.

Только знакомый силуэт.

Неожиданно высокий, широкоплечий, в синей ветровке. Притягивающий взгляд.

Он нервно приглаживал мокрые волосы, но кудри непослушно выскакивали из-под рук. Я замерла, глядя, как он стоит, прислонившись к дверному косяку, и разговаривает по телефону. Мягко, спокойно, чуть ссутулившись. Такой привычный, но каждый раз по-новому.

Видимо, это и есть любовь.

– Эдди! – позвала я.

Стоило ему обернуться, отзываясь на имя, всего самую чуточку, как я бросилась к нему со всех ног. Он убрал телефон, поймал меня в крепкие объятия, расплывшись в широкой счастливой улыбке, оторвал от пола, прижимая к мокрой куртке, и вместе мы врезались в дверь в поцелуе.

– Как ты тут оказался? – сквозь смех поинтересовалась я, когда все же смогла оторваться.

– Прилетел, – сострил он с едва заметной улыбкой, и глаза его сверкнули. – Мне было так паршиво, когда ты уехала, что мне просто… нужно было с кем-то поговорить. Я так боялся все испортить, но не знал, с кем посоветоваться. И пошел к Меган. Она сказала, что вы знакомы, и она очень хорошо о тебе отзывалась, – поспешил объясниться он, путаясь в словах. – Сказала, что ты замечательная, и не надо было тебя отпускать, не объяснившись как следует. Она права. Я не хотел давить на тебя, но мне будет мало просто о тебе помнить, Дель.

– Эдди… – Я провела большим пальцем по его скуле, но он перехватил мои запястья, словно умоляя выслушать.

– Мы справимся, правда, – сказал он хрипло. – Я продам бар, перееду с тобой в Северный Джерси. Захочешь – каждые выходные буду возить тебя в Нью-Йорк. На любые прослушивания, любые выступления. Помогу на время снять комнату, гостиницу оплачу. Тебе не придется выбирать. Я буду рядом. – Он прижался к моему лбу своим, крепко сжимая мои запястья. – Я попробую уехать из Эвергрина.

– Не получится, – строго сказала я, отстраняясь.

– В смысле? Я же… я же уехал. Я здесь, Дель.

– Если ты уедешь… – начала я неторопливо, – кто будет мешать мне виски с колой?

– Погоди. – Он нахмурился. – Что?

– Кто будет спонсировать лигу бочче?

– Дель… – Он попытался вырваться, но я обняла его только крепче.

– Кто будет отвозить Ба на аэробику? У меня толком и машины-то нет.

Он перестал вырываться. Просто уставился на меня с открывшимся от восторга ртом.

– Ты же не шутишь?

– Я не хочу делать шаг назад, Эдди. Я не выдержу. Не хочу снимать паршивую комнатушку в Куинсе и ехать на паршивую работу, которую ненавижу. Эвергрин двигается дальше – так почему я не могу? Ты был прав. Здесь я смогу начать все сначала, – произнесла я с мольбой в голосе. – Я люблю творить, люблю писать шутки и музыку, а еще больше люблю делать это с тобой. – Приподнявшись на цыпочках, я скользнула руками по его телу и обхватила за шею. – Можно мне остаться в Эвергрине с тобой? Пожалуйста?

Какое-то время он просто смотрел на меня, будто искал подвох.

– Ты серьезно?

– Серьезно, – выдохнула я. – Я не могу ждать тебя еще десять лет.

Эдди растаял в моих руках. Чуть не рухнул, но обхватил только крепче, щекоча кудрями лицо. Взвизгнув, я пошатнулась и уперлась в стену локтем.

– Обещаю, – прошептал он мне в шею. – Я буду любить тебя вечно.