Спустя неделю я стою перед матовой стеклянной дверью с логотипом продюсерской компании. Сердце колотится где-то в горле, а ладони, спрятанные в карманах пальто, влажные. Я дышу медленно и глубоко, как перед выходом на старт, но это не помогает. Там, за дверью, не лед, где все подчинено законам физики. Там – дикий мир, в котором ты либо выгрызаешь себе место под солнцем, либо становишься чьей-то жертвой.

Пальцы сжимают ручку сумки, в которой лежит конверт. Это не просто конверт. Это признак слабости. Признак того, что я не справилась. Деньги мне дал отец. Но у меня не было сил с ним спорить.

Я смотрю на свое отражение в стекле. На девушку в строгом черном пальто и таких же брюках. С волосами, убранными в тугой пучок. В… больших темных очках, закрывающих половину лица. Ничего от актрисы, модели, блогера Элины Серебровой.

Еще один вдох, затем выдох. Ты делала сальхов с трещиной в лодыжке. Ты катала произвольную с температурой под сорок. Эля, ты можешь войти в эту дверь.

Наконец, решившись, я стучу.

– Войдите, – звучит из-за двери знакомый голос.

Кабинет огромный, светлый, в стиле хай-тек. Семен Евгеньевич сидит за монолитным столом из светлого дуба, уткнувшись в ноутбук. Он поднимает на меня взгляд, и в его глазах мелькает целая гамма эмоций: удивление, досада, любопытство, усталость и даже злость. Он открывает рот, наверняка чтобы произнести что-то вроде «ну и что это было, Элина?» или «ты представляешь, какие убытки принесла твоя выходка?» Но я не даю ему сказать ни слова.

Я делаю несколько шагов вперед, останавливаюсь на почтительном расстоянии от стола, кладу сумку на свободный стул и расправляю плечи. Голос звучит ровно, четко, громче, чем я ожидала:

– Семен Евгеньевич, я приношу вам свои глубочайшие извинения за произошедшее на шоу. У меня был тяжелый нервный срыв, и я повела себя абсолютно непрофессионально. Подвела вас и всю команду. Я готова полностью компенсировать все финансовые издержки, которые возникли по моей вине: упущенную прибыль, штрафы партнерам, расходы на пиар и все остальное.

Я делаю небольшую паузу, глотая воздух. Продюсер сидит, откинувшись в кресле, сложив пальцы домиком, и молча на меня смотрит. Его лицо – непроницаемая маска, и невозможно понять, что он сейчас чувствует.

– Я понимаю, что никакие деньги не вернут доверия и не отменят нанесенного ущерба, – продолжаю я. – Поэтому я пришла еще раз сказать, что завершаю свою работу в шоу. И больше репутация моего имени вам не повредит. И все же я благодарна вам за все.

Я вижу, как его брови едва заметно ползут вверх.

– Годы сотрудничества были чудесным временем. Ваши спектакли я всегда буду вспоминать с нежностью. И очень благодарна вам за то, что вы не стали меня увольнять, а предложили перейти в массовку. Но я поняла, что это не то, чем я хочу заниматься. И приняла решение уйти в другую сферу.

Слова повисают в воздухе – такие простые и такие невероятные. Я только что публично отреклась от мира, который строила больше пятнадцати лет. От мира, который был частью меня.

В кабинете воцаряется тишина. Слышно только гул кондиционера и отдаленный шум города за окном.

Семен Евгеньевич медленно закрывает крышку ноутбука. Его взгляд – изучающий, пристальный.

– Интересно, – произносит он, растягивая слова. – И что же это за сфера ваша, Элина Сергеевна?

– Пока не знаю, – честно признаюсь я. – Есть просто факт, что вот эта сфера – не моя. Наверное, нужно время, чтобы найти то, что мне по душе. Но я буду очень стараться.

Семен Евгеньевич медленно кивает, потом вздыхает, и маска делового человека на мгновение спадает, обнажая усталость.

– Элина, давайте я скажу вам кое-что. Вы прекрасная актриса и хороший человек. И мне очень жаль, что с вами случилось то, что случилось. Я надеюсь, что вы сумеете выбраться и действительно сумеете реализоваться в какой-то другой сфере, раз уж так решили. И уберите, пожалуйста, свои деньги, – он кивает на конверт в моих руках.

– Семен Евгеньевич, пожалуйста, вы же не благотворительная организация. Есть же штрафы, неустойки, которые прописаны в контракте.

– Все финансовые вопросы закрыты, – говорит он спокойно. – Ваш долг перед нашей компанией был полностью погашен. Все неустойки партнерам выплачены, убытки покрыты, бумаги подписаны. С юридической и финансовой точки зрения вы, Элина, – свободный человек. Абсолютно чистый перед нами.

Я растерянно смотрю то на конверт, то на продюсера.

– Папа дал мне денег, чтобы я расплатилась. Если бы он оплатил сам, он бы мне сказал.

– Не нужно, все уже сделано. Вы были одной из лучших артисток, с которыми я работал. Не самой удобной, – тут он едва заметно усмехается, – но одной из самых преданных льду. Я горжусь тем, что мы были связаны. И приношу вам свои извинения.

Я замираю.

– За что?

Он смотрит мне прямо в глаза, и в его взгляде впервые появляется что-то вроде стыда или сожаления.

– За то, что не предусмотрел подобного происшествия на шоу. За то, что моя служба безопасности пропустила людей с плакатами. За то, что вы оказались на льду одна под свистом. Я отвечаю за безопасность артистов на своей площадке. Я эту безопасность не обеспечил. И за это прошу у вас прощения.

У меня перехватывает дыхание, а глаза начинает щипать от слез. Я готовилась к гневу, к холодному расчету, к тяжелым переговорам. Готовилась…

– Кто… оплатил неустойку? – вырывается у меня, и голос звучит сдавленно.

Продюсер смотрит на меня долгим, непроницаемым взглядом, а потом медленно, очень медленно отводит глаза к огромному окну, за которым суетится город.

– Он предупреждал, что вы спросите. И велел мне кое-что вам сказать.

* * *

Я не еду домой. Я сажусь в машину и через полчаса паркуюсь перед спортивным комплексом «Эдеа». Сегодня у меня нет льда, нет никаких тренировок, да и желания заниматься спортом тоже нет. Сегодня я просто девушка с трясущимися руками и вопросами, на которые хочу получить ответы.

Кабинет Александра Олеговича Крестовского[2], моего тренера, находится на втором этаже, в самом конце длинного коридора. Я не стучу, открываю дверь и вхожу в кабинет без предупреждения. Тренер сидит за своим огромным, заваленным бумагами столом, изучая какую-то схему на планшете. Он не обращает на меня никакого внимания, словно знает, что я непременно приду.

– А, Сереброва, – лениво говорит он, не поднимая глаз. – Вернулась из отпуска? Что надо?

Он делает вид, словно ничего не произошло.

Я подхожу к столу и упираюсь в него ладонями. Спина ровная, взгляд прямо в его ледяные, насмешливые глаза.

– Александр Олегович, – говорю я, – зачем?

Он хмурится, изображая непонимание.

– Зачем что? Сереброва, говори конкретнее, я не телепат.

– Зачем вы оплатили мою неустойку? Зачем погасили мои долги?

В кабинете наступает тишина. Тренер медленно снимает очки и кладет их на стол. Потирает переносицу, потом встает и смотрит на меня сверху вниз. Как всегда на льду. Взгляд жесткий, прямой, безжалостно честный.

– А, ты об этом. Ну, раз спрашиваешь в лоб, отвечу так же. Теперь ты должна мне много денег. Очень много. И ты прекрасно знаешь, что благотворительность – это не мое второе имя.

– Я… сейчас же вам все верну, не переживайте, – теряюсь я и лезу в сумку за конвертом.

– Деньгами я с тебя не возьму. Ты думаешь, мне они нужны? У моей семьи их предостаточно! – он фыркает.

– Тогда что вам нужно? – спрашиваю я с подозрением.

Тренер смотрит укоризненно.

– Сереброва, о чем ты только что подумала?

– Ни о чем… – Я слегка смущаюсь. – Я вообще не понимаю, что происходит. Говорите прямо! Что значит – «не возьмете деньгами»?

– А то и значит. Будешь отрабатывать. Здесь, в академии. Будешь работать тренером для самых маленьких: в группе «Снежинки» и «Зайчики». И на массовых катаниях, куда мамаши приводят детей, чтобы те не болтались на улицах. Будешь учить их стоять на коньках, правильно падать, не бояться льда, учить елочки, фонарики и все остальное. Шесть дней в неделю по графику, который утвердит… который утвержу я.

– Вы же не серьезно? – Я качаю головой. – Я не умею учить и тренировать. Я умею только прыгать и кататься. Катать программы.

– А вот это мне как раз и не нужно. Нынешним детям твои прыжки до лампочки. Им нужно, чтобы ты с ними была терпелива, чтобы не орала, как я на тебя орал. Чтобы объясняла по сто раз и не считала их тупыми, если у них не получается с первого раза. Уж это-то ты сможешь? И если у тебя получится, если я увижу, что ты не просто отбываешь свое наказание, а действительно можешь что-то дать этим соплякам, тогда, может быть, переведу тебя на группы постарше. На тех, кто уже как раз мечтает о прыжках и программах, кто уже готовится к своим соревнованиям. Кто может и хочет быть такой, какой ты была когда-то.

Я смотрю на его суровое лицо. На карту мира за его спиной, в которую воткнуты цветные кнопки, знаменующие соревнования, на которых его ученики выигрывали медали. На стеллаж с кубками, среди которых есть и мои.

И в груди происходит странное. Тугой, холодный ком, что сжимал все внутри, вдруг начинает таять. Я моргаю, пытаясь сдержаться, но слезы наворачиваются сами, предательски застилая глаза.

Сначала я отворачиваюсь, сжимаю кулаки, но спазм в горле становится только сильнее. И я понимаю, что не выдержу. Не смогу просто кивнуть и выйти с гордо поднятой головой.

Я поворачиваюсь обратно к Крестовскому. Слезы уже катятся по щекам, оставляя на коже горячие дорожки. Я ничего не говорю, только делаю два шага вперед и, забыв обо всем, о субординации, просто наклоняюсь и обнимаю тренера.

Из груди вырывается всхлип. Я уже не могу сдерживать рыдания. Крестовский снял с меня бремя выбора, ответственность за прошлое и надежды на будущее. Вместо страшной неопределенности он вложил мне в руки это.

– Спасибо, – вырывается у меня сквозь слезы. – Спасибо вам.

Александра Олеговича Крестовского, прославленного тренера по фигурному катанию, обнимали часто. Спортсмены перед прокатами, после прокатов, на фотосессиях, на пресс-конференциях… Объятия тренера и спортсмена – классическая медийная картинка. Но никогда еще его не обнимала плачущая бывшая спортсменка за то, что он вогнал ее в долги и заставил работать за копейки на массовых катаниях.

– Эх… Что же с вами делать-то со всеми? Как же вас тяжело потом после этого… интегрировать в нормальную жизнь, – тяжело вздыхает тренер больше самому себе. И добавляет уже громче: – Давай, Сереброва, иди до понедельника. В понедельник в восемь утра – как штык на работе.

С широкой улыбкой я направляюсь к выходу.

– Кстати, Сереброва… – окликает меня тренер, когда я уже открываю дверь. – Что у тебя там за парень появился? Нам ждать приглашения на свадьбу?

– Не раньше, чем этот придурок прыгнет аксель. Хотя бы одинарный, – смеюсь я.