Три часа. У меня есть три часа, чтобы сделать из Элины Сергеевны Серебровой, девушки с трясущимися руками и абсолютной кашей в голове, ледяную принцессу из волшебной рекламы.
Раньше это давалось легко. Раньше я без труда отбрасывала все проблемы и тревожные мысли и на несколько часов погружалась в волшебный мир на льду. Лед был моим домом, лед был моей стихией, лед понимал меня лучше, чем люди.
И эта связь приносила свои плоды. После шоу с моим участием всегда были восторженные отзывы. Я никогда не халтурила. Поддерживала прыжковый контент, работала над хореографией, репетировала не в ночь перед шоу, как делают многие, а неделями оттачивала свои партии.
Если мне требовалось указать в анкете или в каком-то опросе свою профессию, я всегда писала «актриса». Мне действительно нравилось воплощать на льду разные роли. Быть холодной, решительной принцессой, спасающей свое королевство… Белым и черным лебедем, хрупкой Мари в «Щелкунчике»…
Зрители отвечали мне благодарностью, аплодисментами, цветами, хорошими отзывами и постоянно растущими фан-сообществами в интернете.
Но все это было до того, как я превратилась в самую ненавистную фигуристку страны. Теперь новости обо мне собирают сотни, а порой и тысячи комментариев. Люди разбирают мои наряды, мои слова, мои роли, мою спортивную карьеру. Оказывается, и медали я свои не заслужила, и выигрывала, и ездила на главные старты только потому, что мой отец – богатый человек. И травлю Самойловой в сети организовала тоже я. Люди требуют проверить меня на допинг, отобрать медали, отобрать стипендии. Не давать ролей. Выгнать со всех телешоу… да и чего там, в этих требованиях в сети, только не было.
– Эля, ты уверена, что хочешь туда идти? – мамин голос звучит тихо, но я вздрагиваю.
Не ожидала, что она придет. Мама стоит в дверях моей гардеробной, скрестив руки на груди. Не заходит, предпочитая говорить через порог. На самом деле это обычное поведение для мамы, когда она нервничает. Но я настолько устала, что даже ее тревогу воспринимаю как разочарование, как будто она пытается от меня закрыться, как будто пытается не показать, насколько разочарована мной.
– Папа был прав, нужно было отказаться.
– Не могу я отказаться, мама, – мой голос звучит хрипло. Я с силой дергаю расческой, будто пытаюсь вместе с волосами вырвать из головы эти мысли. – Контракт подписан. После всего со мной расторгли уже два рекламных соглашения. Если я сорву еще и шоу… неустойка съест последние деньги, которые я заработала в этом году. Я не могу снова просить папу платить за мои ошибки. Не могу.
Я вижу ее в отражении в зеркале. Она поджимает губы, и в ее глазах – знакомая смесь сочувствия и бессилия.
Мама боится отпускать меня на шоу. Это мой первый выход после публикации видео, и мы не можем предугадать, каким будет эффект.
– Хотя бы поешь, – просит она. – Я видела, ты сегодня ничего не ела, ни крошки. Эльчонок, пожалуйста.
– Не сейчас, мам. Ты же знаешь, я не ем перед прокатами. Поем после, обещаю.
Я вру. Вру так легко, что самой противно. Но в меня последние дни вообще ничего не лезет, одна мысль о еде вызывает тошноту. Только минералка и черный кофе – вот что я могу в себя запихнуть. Но за годы спортивной карьеры я научилась виртуозно врать и делать вид, что уже поела или еще не хочу. Делать так, чтобы наутро мама нашла в мусорке упаковку от йогурта и замороженной пиццы.
Я натягиваю теплый спортивный костюм, убираю в сумку коньки в ярких чехлах, подаренных младшим братом. Мама молча отходит от двери, пропуская меня.
– Эль, – зовет она, когда моя рука уже лежит на ручке входной двери, – помни, что мы с папой тебя очень любим. Что бы ни случилось, мы на твоей стороне.
Я киваю, не оборачиваясь. Горло сжимается от болезненного спазма. Если я обернусь, то расплачусь. Но плакать нельзя. Зрители на трибунах, конечно, ничего не заметят. Но на шоу работают фотографы, а уж они не упустят свой шанс, и завтра красные глаза Элины Серебровой станут очередной новостью.
Дорога до Ледового дворца проходит в тишине. Охранник за рулем не произносит ни слова, и я ему за это благодарна. Я смотрю в темное окно на мелькающие огни, а в голове – мертвая, звенящая пустота. Идеальное состояние для шоу. Никаких эмоций. Только холодная сосредоточенность.
Когда я вхожу, гул в коридоре замирает на секунду. Потом гомон возобновляется. Никто не смотрит в мою сторону, не спрашивает, как дела, не говорит «привет». Я словно прокаженная. Пьяная скандалистка, позор сборной, дочка олигарха, которая еще и подставляет своих соперниц. Девчонки из массовки перешептываются в углу, бросая на меня быстрые, осуждающие взгляды.
У меня отдельная гримерка, как у главной артистки шоу. Но даже дорога к ней сейчас кажется полосой препятствий. Я почти успеваю спрятаться в ней ото всех, но меня вдруг останавливает чей-то голос:
– Сереброва, на минуту.
Семен Евгеньевич, продюсер шоу. Небольшого роста, улыбчивый, всегда пахнущий дорогим парфюмом. Мне он нравится. Насколько я знаю, в его прошлом была неудавшаяся спортивная карьера. Медали не случились, а вот любовь ко льду, к фигурному катанию, осталась. На мой взгляд, его шоу – лучшие: яркие, красивые, он лично пишет музыку для каждого. Ну и что скрывать – гонорары в его шоу самые высокие.
Я гордилась статусом примы спектаклей на льду Семена Евгеньевича. Впрочем, я прекрасно знаю, что все его дружелюбие работает, пока ты приносишь ему деньги. Нет, конечно, он всегда исключительно вежлив и тактичен с каждым сотрудником своей команды, даже если это просто продавщица мерча в холле. Но все же, в первую очередь, он бизнесмен до мозга костей.
– Хотел тебе лично сообщить, – говорит он без долгих вступлений и приветствий. – Продажи, Эля. К сожалению, они отвратительные. После всей этой истории в сети… люди возвращают билеты. В соцсетях творится настоящий кошмар. Когда люди вбивают в поиск название нашего шоу с целью купить билеты, а видят в комментариях огромное количество отвратительных отзывов и рейтинг в единицу – они от покупки отказываются. И мы теряем деньги. Люди не хотят скандал, они хотят сказку. А ты, прости, сейчас не сказка.
Он делает паузу, изучая выражение моего лица, пытаясь понять, какой эффект производят на меня слова.
– Вы меня увольняете? – спрашиваю я.
– Нет, Эля. Мы с тобой работаем не первый год, и я прекрасно знаю, что ты отличная фигуристка, талантливая артистка и очень ответственная девушка. И, если хочешь мое мнение, то хейт, который ты получила после этой истории, хоть она и некрасивая, – он чрезмерный.
– Но вы не можете рисковать репутацией шоу, – киваю я. – Понимаю.
– Мы, конечно, отработаем контракт. Как договаривались. Ты меня знаешь, я человек слова. Но на будущее давай рассмотрим другие варианты. Подождем, пока все не уляжется. Поработаешь в массовке. Да, это не те деньги, но… передышка пойдет на пользу. Там страсти улягутся, и люди все забудут. Посмотри на все последние медийные скандалы последних лет и на то, где сейчас их участники. В общем-то, все прекрасно работают, и редко кто вспоминает о том, что с ними случилось.
– Я вас поняла, – натянуто улыбаюсь я. – Наверное, вы правы. Нужно подождать.
Мы оба знаем, что это практически приговор. Если сегодня ты звезда, а завтра танцуешь в массовке, никто уже не вернет тебя на первые роли. Подоспеют другие девчонки, другие звезды, другие чемпионки – будут лучше, ярче, артистичнее, их будут больше любить зрители. А ты так и останешься в массовке навсегда.
Во мне, кажется, не осталось эмоций – ни злости, ни обиды. Только холод становится сильнее, проникая прямо в кости.
– Не волнуйтесь, – говорю я, и мой голос звучит удивительно спокойно, почти безразлично. – Это будет последнее шоу. Я решила сосредоточиться на другой карьере.
Семен Евгеньевич на секунду замирает. И он явно не ожидал подобной реакции. Может быть, он хотел услышать не это? Может быть, ждал, что я скажу, что работаю над репутацией и к следующему году буду звездой ярче, чем сейчас. Но, в конце концов, вряд ли он думал, что я соглашусь. Из топовой артистки превратиться в ноунейм-фигуристку, которая работает на подтанцовке у какой-нибудь Алисы Самойловой?
– Что ж, не могу сказать, что обрадован, но решение твое. Тогда удачи! Постарайся выложиться по полной. Как ты умеешь.
Он уходит, а я залетаю в гримерку и закрываю за собой дверь. Тишина. Только гул вентиляции и едва слышные голоса. Я подхожу к зеркалу, смотрю на свое бледное лицо с кругами под глазами от усталости. Ни сказки, ни принцессы. Просто девушка, которая слишком долго играла свою роль – не только на льду, но и в жизни.
Раздается первый звонок. Призыв зрителям начать занимать свои места, а артистам – готовиться к выходу.
Последнее шоу Элины Серебровой начинается.
С первыми аккордами я выхожу на лед и мгновенно превращаюсь в образ с рекламного щита, в ледяную принцессу, потерявшую свою магию. Мой грим – это маска, которая скрывает истинные чувства. Костюм – доспехи, которые закрывают тонкую кожу. А коньки – это оружие, которым я отсекаю все, что причиняет боль.
Я давно перестала волноваться перед выходом на лед, но сегодня особенный день. И, наверное, я должна дрожать. Но сердце не колотится. Оно замерло где-то внутри. Умение собраться в нужный момент – важное качество для чемпиона. Умение не чувствовать страха определяет медаль. Но сегодня… это не просто собранность перед стартом, это что-то другое.
Ослепительный свет софитов бьет в глаза, заливая ледовую арену белым сиянием. Гул трибун превращается в какофонию музыки, аплодисментов, криков, и воздух колышется от этой звуковой волны.
Я выезжаю на центр льда, начиная отыгрывать роль с первой же секунды. Не улыбаюсь, не машу трибунам, как обычно бывает на контрольных прокатах, показательных выступлениях или даже соревнованиях. Сегодня я призрак, скользящий по ледяной поверхности.
Музыка подхватывает меня, задает ритм. Начинается мой большой сольный номер, открывающий шоу. Я не катаюсь, я существую на льду. Каждое движение выверено на ночных тренировках до автоматизма.
Вращение безупречное, быстрое, вокруг недвижимой оси. Спирали широкие, раскатистые, прочерчивающие лед. Прыжки высокие. Я даже не думаю о них, тело само все вспоминает и делает так, как нужно.
Сальхов, риттбергер… Когда-то я прыгала и четверные, но сейчас, конечно, нет. Говорят, их и не должно быть в шоу, шоу нужна красота, а не сложность.
Но я всегда старалась делать даже на шоу максимум. Я прекрасно понимала, что зритель приходит смотреть на чемпионов не для того, чтобы они выписывали бесконечные «нудли». Мне казалось, чтобы зритель любил тебя, нужно показывать ему максимум того, что ты можешь.
Обычно я растворяюсь в музыке. Но сегодня словно наблюдаю за собой со стороны. И иронично думаю: жаль, что это не «Лебединое озеро». Умирающий лебедь был бы прекрасным завершающим аккордом карьеры Элины Серебровой.
Музыка нарастает, приближаясь к кульминации. Последний аккорд должен совпасть с финальной позой. Я делаю дорожку шагов, закручиваюсь в последнем быстром вращении и останавливаюсь. Резко. Рука тянется вверх, к куполу арены. Взгляд устремлен поверх голов зрителей. В темноту. Принцесса из сказки теряет магию и свое королевство. Чемпионка из реальности теряет все.
Звучат аплодисменты, но они какие-то рваные, недружные. Сквозь них пробивается другой звук. Резкий, высокий свист. Сначала один, потом к нему присоединяется второй, где-то сбоку, на самых недорогих местах.
Я медленно, нарушая хореографию, опускаю руки. Ледяная маска на лице дает трещину. Я позволяю себе то, чего никогда не позволяла за все годы карьеры, с самых малых лет. Поворачиваю голову и смотрю. Кто же свистит?
Говорят, больше всего артисты боятся выступать перед пустыми местами. Играть свою роль и знать, что никто не захотел прийти и посмотреть. Но я вижу не пустые места. Они заняты. Но не зрителями, к которым я привыкла, – не семьями с детьми, не молодежью, которая приходит посмотреть на кумиров. Я вижу только листы бумаги. Белые, яркие. В свете софитов они особенно четко выделяются.
Сложно рассмотреть, что на этих листах. Но по очертаниям я догадываюсь: распечатанные кадры с видео. Мое пьяное, искаженное гримасой лицо, поцелуй с парнем Алисы. Их держат вверх. Десять, двадцать, тридцать листов. Целые ряды с распечатками. Они – как белые язвы на теле трибун. Кое-где между ними я вижу и ободряющие плакаты: «Элина, вперед!», «Элина, мы с тобой!» Но они как будто проходят мимо. Из того же сектора доносится тот самый свист и скупой, но очень отчетливый, заливистый хохот.
Время останавливается. Звук аплодисментов стихает, наступает гнетущая тишина, заглушаемая лишь бешеным стуком моего сердца, которое наконец-то оттаяло и теперь колотится где-то в горле. Холод пронизывает меня насквозь, сковывает ноги.
Принцесса по-настоящему становится ледяной. Она просто не может сдвинуться с места.