Синяя «БМВ» мягко покачиваась на волнах тарасовского асфальта, который сегодня больше походил на праздничный торт – разноцветный, липкий от жары и усыпанный конфетти, прилипшего к лужам после утреннего полива. День города. Тарасов натянул на себя улыбку, как дешевый парик, и теперь судорожно подмигивал прохожим гирляндами, развевающимися между фонарными столбами.

Я объезжала очередной кордон из оранжевых пластиковых столбиков, за которыми толпились дети с шариками и взрослые с одинаково стеклянными глазами – смесь веселья и легкого похмелья от необходимости веселиться. Радио в машине бубнило что-то про «единство» и «процветание». Я выключила. Тишина в салоне стала гуще, насыщенней, оттененной гудением мотора и отдаленным гулом толпы.

Два дня. Всего сорок восемь часов с той минуты, как я прочитала сообщение Волкова и поставила точку в своем отчете. А город уже успел переварить скандал, как желудок – несвежую котлету: с небольшим дискомфортом, но без необратимых последствий. Механизм самоочистки сработал безупречно: пятна краски смыты, витрины заменены, в пресс-службе администрации заготовлены лаконичные ответы на случай вопросов: «Инцидент исчерпан, виновные лица установлены, ущерб возмещен». Все честно. Все по форме. И абсолютно бездушно.

Я прибавила газу, проскочив на желтый свет перед площадью, где уже устанавливали сцену для вечернего концерта. Мой сегодняшний маршрут не был продиктован необходимостью. Скорее профессиональным любопытством, переходящим в привычку – проверить, как заживает рана, которую ты сам вскрыл. И посмотреть в глаза тем, кто предпочел бы сделать вид, что пореза вовсе не было.

Парковка у «Пассажа», обычно полупустая в субботу, сегодня была забита до отказа. Я покружила несколько минут, прежде чем нашла место в тени разлапистой ели, на самом краю асфальтового поля. Выключив двигатель, я на секунду задержалась в прохладной тишине салона, глядя на здание рынка. Оно сверкало на солнце вымытыми стеклами, праздничными баннерами со скидками и гигантской растяжкой «С Днем города, любимый Тарасов!». Идеальная картинка благополучия. Ничто не напоминало о том, что чуть больше недели назад здесь, за этими самыми стеклами, медленно застывали алые лужи, а по ночным коридорам скользила тень с канистрой в руке.

Я поправила в зеркале заднего вида прядь волос, соскользнувшую с высокой, собранной в тугой узел прически. Мой сегодняшний доспех был легким, почти невесомым, но от того не менее эффективным. Светло-бирюзовое льняное платье-футляр, идеально сидящее, подчеркивало загар на плечах и оттеняло зеленые глаза – не кричаще, но настолько явно, что игнорировать этот акцент было невозможно. Поверх – короткий белый жакет из тончайшей шерсти, приталенный, с геометрической вышивкой на лацканах, которая с первого взгляда указывала на цену, превышающую месячную выручку половины ларьков внутри. Босоножки на шпильке, тонкие ремешки которых обвивали лодыжку, были произведением инженерного искусства – они выглядели так, будто созданы для того, чтобы эффектно стоять на красной ковровой дорожке, а не бродить по запыленному асфальту. Именно в этом и был смысл. Я не собиралась бродить. Я шла смотреть.

Выйдя из машины, я на секунду ослепла от солнца, отражавшегося в стеклах бесчисленных автомобилей. Воздух казался густым, в нем висела сладкая взвесь – частички сахарной ваты и жареной пудры, ощутимые на языке и коже, как невидимая липкая пленка. Я поправила сумку на плече – небольшую, жесткой конструкции, цвета слоновой кости – и направилась к главному входу.

Толпа здесь кишела, как муравейник, потревоженный палкой. Семьи с колясками, подростки с селфи-палками, пенсионеры, оценивающе щупавшие висящий на распродаже трикотаж. Все было пронизано единым, нехитрым посылом: купи, съешь, сфотографируй, поставь метку. Жизнь как бесконечный, шумный конвейер потребления. И где-то на этом конвейере две недели назад случился сбой – заскрежетали шестеренки, брызнула краска. Но техник уже все починил, смазал механизм дополнительной скидкой, и лента снова побежала, ровно и бесперебойно.

Мне не пришлось искать его долго. Сергей Миловидов, администратор рынка, сиял как новенький пятак. Он стоял у центрального входа, облаченный в нелепо-торжественный костюм цвета морской волны с шелковым платочком в нагрудном кармане, и раздавал прохожим воздушные шарики с логотипом «Пассажа». Его лицо было украшено широкой, неестественной улыбкой, но глаза, быстрые и суетливые, выдали истинное состояние – ликующий, животный восторг от того, что гроза миновала, а его должность, это теплое, сытное место, осталась при нем.

Он заметил меня метров за десять. Его улыбка на мгновение дрогнула, съехала в подобие гримасы, а затем натянулась снова, еще шире, демонстративней. Он что-то быстро сказал девушке с шариками и сделал несколько шагов навстречу, размашисто жестикулируя.

– Татьяна Александровна! Какая неожиданная и приятная встреча! – его голос звенел фальшивой медью, перекрывая шум толпы. – Вы тоже прониклись духом праздника?

Он остановился передо мной, и его взгляд скользнул по платью, жакету, босоножкам. В его глазах читался быстрый, примитивный расчет: «Дорого. Значит, заплатили хорошо. Значит, все улажено». Эта мысль почти физически висела в воздухе между нами.

– Сергей, – кивнула я, не утруждая себя улыбкой. – Провожу итоговый контроль. Клиент имеет право убедиться, что система работает без сбоев.

Его веселье слегка поникло, словно шарик, из которого выпустили немного гелия.

– Ну, вы же видите! Полный порядок. Больше того – аншлаг! – Он широко взмахнул рукой, словно представлял мне собственное королевство. – Инцидент, к счастью, не повлиял на посещаемость. Напротив, решили сделать акцент на безопасности и обновлении ассортимента. Люди ценят такое.

– Люди ценят скидки, Сергей, – поправила я его мягко, глядя поверх его плеча на сияющую витрину часового магазина. – Все остальное – просто фон. Как та краска на стене, которую уже закрасили. Главное – чтобы фон не проступал в самый неподходящий момент.

Он кашлянул, нервно поправил галстук, который и так сидел идеально.

– Это, конечно… Мы крайне признательны за вашу оперативность. Игорь Петрович лично отмечал ваш профессионализм. Все прошло… максимально тихо.

«Максимально тихо». Кодовая фраза. Означала: «Спасибо, что не разнесли в щепки наш фасад, спасибо, что сдали только одного, того, кто был обречен с самого начала». В его тоне не было ни грана благодарности за раскрытую правду о Круглове – только облегчение, что удалось локализовать взрыв в пределах одной, уже обреченной жизни.

– Профессионализм заключается не в том, чтобы быть тихим, Сергей, – сказала я, медленно переводя взгляд на него. – А в том, чтобы быть точным. Я нашла причину проблемы, а не просто замазала симптом. Разница, уверена, вам понятна.

Он заморгал, и его взгляд метнулся в сторону, будто ища спасения в толпе.

Его уверенность была похожа на свеженанесенную декоративную штукатурку в дорогом ремонте – смотрится солидно, но достаточно стукнуть кулаком, чтобы обнажилась пустота и гипсокартон. Она дала трещину.

– Безусловно… Мы, конечно, ценим… – он запнулся, не зная, как продолжить.

Ценить правду о том, что один из твоих арендаторов – корпоративный преступник, а другой человек – его жертва, доведенная до отчаяния, было явно не в его правилах. Его правила диктовали ценить тишину и стабильные арендные платежи. Я не стала давить. Демонстрация силы была уже не нужна.

– Рада, что праздник удался. Не задерживаю.

Кивнув ему на прощание, я двинулась дальше, вглубь торговых рядов. За спиной почувствовала, как он выдохнул – сбросил с плеч невидимый груз моего присутствия. Для него я была уже не сыщиком, а просто еще одной хорошо одетой женщиной в толпе, странной, немного неприятной, но не опасной. Он уже вернулся к раздаче шариков, его смех снова зазвенел фальшиво и громко.

Я шла медленно, скользя взглядом по витринам. Fiore di Pelle – магазин элитной кожи. Окно было идеально чистым, внутри горел свет, на манекенах красовались новейшие коллекции. И лишь тонкая, едва заметная полоса свежей затирки между плитками пола у входа указывала на то, что здесь совсем недавно меняли покрытие, залитое алой краской. На дверях висел аккуратный, отпечатанный на принтере листок: «Закрыто на повторную проверку имущества». Никаких печатей, никаких следов официального внимания. Просто «реинвентаризация». Элегантно, цинично, по-корпоративному.

Круглов, по логике вещей, должен был уже нанять лучших адвокатов; такие люди не сидят сложа руки. Его бутик, этот символ успеха, выстроенного на костях чужой репутации, пока стоял, немой и неприступный. Система работала медленно, давая видимость законности, но на деле предоставляя время для маневра, для договоренностей, для поиска новых «козлов отпущения». Волков в следственном изоляторе, а его обидчик выбирал галстук к очередным переговорам. В этом был какой-то извращенный, но честный баланс сил: у одного была правда и срок, у другого – деньги и связи. Исход этой схватки был предрешен, но сам факт ее начала уже был маленькой победой.

Я свернула в сторону служебного выхода, туда, где неделю назад висела неприметная калитка с кодом, которую я отметила на карте в своем смартфоне. Сегодня здесь тоже было празднично: стенд с бесплатной водой для охраны, разукрашенный детскими рисунками. Охранник, молодой парень в свежевыглаженной форме, лениво ковырялся в смартфоне. Он даже не взглянул на меня.

Система не просто восстановилась – она нанесла дополнительный слой лака, яркого и прочного. И под этим лаком уже не проступали трещины старой несправедливости, не сочилась горечь. Она была надежно законсервирована, превращена в музейный экспонат, на который можно иногда показывать пальцем и говорить: «Вот так бывает, когда не умеешь держать удар». Мораль для тех, кто еще верит в мораль.

Мне стало душно. Не от жары – от этого всеобщего, давящего ликования, от этого единодушного желания забыть. Я развернулась и пошла обратно к выходу, к своей синей «БМВ», стоявшей в тени ели. Мой каблук четко отбивал ритм на плитке – не победный марш, а, скорее, отстукивание шифра: «Дело-за-кры-то. Дело-за-кры-то». Формально – да. По факту – справедливость, которую я протащила через бюрократические дебри, оказалась хрупким, невзрачным ростком, пробивающимся сквозь толстый слой асфальта корпоративного равнодушия. Он мог быть затоптан в любой момент. Но он пробился. И в этом, пожалуй, и заключалась вся цена моей работы – не в гонораре, а в этом хрупком проростке.

Я села в машину, захлопнула дверь, отсекая шум праздника. В салоне было прохладно и тихо. Я смотрела сквозь лобовое стекло на мельтешащую толпу. Они шли мимо, смеялись, покупали ненужные вещи, ели сладкую вату. Их не волновала драма Игоря Волкова. Их не волновала судьба Артема Круглова. Им была важна скидка, солнечный день, возможность сделать яркое фото. В этой короткой потребительской памяти была своя, жестокая правда. Правда выживания. Ты либо плывешь с этим потоком, либо тонешь, и твою гибель даже не заметят – просто объедут по касательной, чтобы не забрызгаться.

Цикл замкнулся, но это пауза, а не финал. Справедливость, добытая таким путем, не приносила успокоения. Она лишь вскрывала нарывы, обнажала нервы, заставляла всех – и жертву, и палача, и равнодушных наблюдателей – дергаться. Она была не целительной мазью, а скальпелем. И цена ее – не в деньгах, а в этой всеобщей, неприкрытой боли, которую теперь предстояло либо пережить, либо снова заглушить, замазать, забыть.

Законченность ритуала принесла не облегчение, а лишь четкость, холодную, как цифры в бухгалтерской ведомости. Я сделала то, что должна была. Я нашла правду и предъявила счет. А дальше – жизнь, со своей жестокой арифметикой, сама расставила все по местам. Волков платил сроком за свою отчаянную попытку достучаться. Круглов платил репутацией и свободой за давний подлог. Игорь Петрович платил деньгами за тишину. Я получила свой гонорар и этот баланс в отчете о проделанной работе. Каждый получил по счету. Это и была неуклюжая, несовершенная справедливость, которая возможна в мире взрослых, где у всего есть цена, а мораль – лишь один из пунктов в длинном договоре.

Я завела двигатель. Звук был привычным, успокаивающим. Нужно было уезжать отсюда, от этого сияющего фасада, за которым так явственно проступали контуры старой боли. Я вырулила с парковки и, не включаясь в праздничный поток, свернула на набережную.

Волга в этот час была величественна и равнодушна. Широкая, темно-серая полоса воды медленно катила к горизонту, не обращая внимания на суету города на своих берегах. Я остановилась у парапета в тихом месте, в стороне от основных гуляний, и вышла из машины. Ветер с реки был прохладным и влажным, он смывал с лица налипшую пыль праздника и остатки той сладкой, фальшивой липкости, что висела в воздухе у рынка.

Я оперлась о чугунные перила, холодные даже сквозь тонкую ткань жакета, и смотрела на воду. Здесь, у реки, все вставало на свои места. Грязь оседала на дно. Вода очищалась, просто продолжая течь. Рано или поздно все наносное – и краска со стен магазина, и ложь в документах, и чья-то мимолетная слава – оказывалось смыто и унесено этим вечным, неспешным движением. Оставались только камни – твердые, незыблемые факты. Волков был осужден несправедливо. Круглов организовал подлог. Правда всплыла. Эти камни теперь лежали на дне, и течение уже не могло их сдвинуть. Они меняли ландшафт, хоть и невидимо для тех, кто смотрел на гладкую поверхность воды.

Мой телефон в кармане жакета тихо вибрировал. Я достала его, щурясь от закатного света, ложившегося на экран. Саня. Я приняла вызов.

– Тань, где ты? На набережной? – его голос был таким же, как всегда, – немного рассеянным, с легкой хрипотцой от энергетических напитков и бессонных ночей.

– Угу. Подвожу итоги. Что там?

– По Волкову – новости. На первом допросе он дал признательные показания по факту вандализма. Подробно, без эмоций. Расписал, как попал на территорию, как работал с краской. Следователи даже опешили от такой… методичности. Но на все вопросы о мотивах – отвечает одной фразой: «Мотивы изложены в материалах, переданных детективом Ивановой. Там все есть». И замолкает. Не отрицает, не оправдывается, просто отсылает к твоему отчету. Упрямый, как бык. Но в этом есть своя логика – он как будто говорит системе: «Вот вам факт моего деяния. А причины ищите там, где я указал. Я свой шаг сделал. Теперь ваша очередь рыть глубже».

Я слушала, глядя на темнеющую воду. В этом была вся суть Волкова. Он совершил свой акт – клеймо. И теперь, даже попав в жернова правосудия, отказывался упрощать его до банального «озлобился, испортил имущество». Он заставлял их читать между строк, листать папки с документами «Вертикали», видеть за его поступком – пятнадцатилетнюю тень. Это была его последняя, отчаянная попытка контролировать повествование. Молчание было не страхом, а тактикой. Он давал системе выбор: либо пройти мимо, осудив мелкого хулигана, либо докопаться до корня и увидеть в нем жертву. Он ставил их перед тем же этическим выбором, что и я когда-то.

– А Круглов? – спросила я.

– По Круглову… Пока официально – только проверка. Но его адвокаты уже в панике, судя по утечкам. Твои документы, особенно служебная записка, – это гвоздь в крышку его репутационного гроба. И Волков, давая показания строго по факту порчи имущества, но отсылая к мотивам, косвенно подтверждает эту связь. Получается элегантно: один сидит, но указывает пальцем на другого. Следователям волей-неволей приходится копать в том направлении, куда палец направлен. Бумаги и человек – оба кричат об одном, только на разных языках.

Я слушала гул в трубке и плеск волн. Стратегия Волкова была горькой и блестящей. Он не просто молчал – он перенаправлял. Он взял на себя груз конкретного состава (вандализм), но всю тяжесть контекста, весь груз прошлого переложил на документы и на мой отчет. Он превратил свое уголовное дело в рычаг, чтобы приподнять крышку над старым, покрытым плесенью делом. Он платил сроком за то, чтобы его история наконец была услышана не на уровне жалоб, а на уровне протоколов. Ирония заключалась в самой сделке: чтобы стереть одно клеймо, он принял другое, временное, в обмен на шанс, что первое наконец заметят.

– Сама-то как? – спросил Саня.

– Я? – Я оторвалась от созерцания реки, почувствовав, как холодный металл перил проступает сквозь тонкую шерсть жакета. – Я заработала свои двести сорок тысяч. И теперь смотрю, как город пытается заработать следующие. Цикл. Все по плану.

– И еще, – голос Сани в динамике снова стал деловитым, будто он только что вспомнил о чем-то второстепенном, но важном. – Я пробил те машины. «Логан» и «девятка».

Я замерла, чувствуя, как ветер с реки холодит кожу сквозь тонкую ткань жакета.

– Обе через подставные фирмы выходят на структуры Круглова. Он следил за тобой с первого дня. С утра в «Бодрости». Хотел понять, кто копает под «Пассаж», кто интересуется старыми делами «Вертикали». Нанял частный ЧОП, поставил задачу: «Смотреть, с кем встречается, куда ходит, кого ищет».

Я молчала, переваривая. Круглов, значит. Не Игорь Петрович, не Миловидов – а тот, кого я сама потом вычислю как главную мишень. Ирония, достойная плохого детектива.

– А когда ты вышла на Волкова и передала материалы в УВД, ему стало не до тебя, – продолжил Саня. – Слежку свернули сразу, как только на него самого завели проверку. Паранойя – штука дорогая, а у него ресурсы внезапно перераспределились на адвокатов.

Я усмехнулась, глядя на темную воду. Паранойя Круглова сработала против него же: он потратил силы на слежку за мной, но пропустил главное – того, кто копал в его прошлом. А прошлое, как оказалось, не нуждалось в слежке. Оно просто ждало своего часа в цифровых могильниках.

– Спасибо, Саня. Закрыли вопрос.

Мы закончили разговор. Я еще немного постояла у воды, дав ветру окончательно остудить мысли, развеять последние отголоски дела о вещевом рынке.

Я шла обратно к машине, лавируя между деревьями, как вдруг мой взгляд зацепился за знакомый силуэт. В двух рядах от моей «БМВ», в тени разлапистой ели, стояла серая «девятка». Та самая. Потертая, с тонированными стеклами, припавшая к земле на низкопрофильной резине.

Я не ускорила шаг. Не изменила выражения лица. Просто чуть сместила траекторию и направилась прямо к ней.

Водитель заметил меня метров за десять. Сквозь тонировку было видно, как он засуетился – дернулся к бардачку, будто хотел спрятать сигареты или телефон, но передумал. Когда я поравнялась с дверью, окно было уже наполовину опущено.

– Добрый вечер, – сказала я, останавливаясь в полуметре. Голос спокойный, даже приветливый. – Давно не виделись.

Мужик за рулем был именно таким, каким я его и представляла: лет сорока пяти, с лицом, которое давно забыло выражение, кроме усталого безразличия. Короткая стрижка с проседью, дешевая ветровка, руки на руле – сбитые костяшки, застарелые мозоли. Обычный водила на подхвате.

Он посмотрел на меня с выражением человека, который только что понял, что зря вышел на смену.

– Чего надо? – буркнул он, глядя прямо перед собой.

– Да так. – Я оперлась локтем о крышу его машины, наклонилась чуть ниже, чтобы он чувствовал дискомфорт от вторжения в личное пространство. – Интересно стало. Работаешь еще на Круглова или как?

Он хмыкнул, но взгляд дернулся в сторону.

– Не знаю никакого Круглова. Вы ошиблись.

– Правда? – я усмехнулась, не меняя позы. – А кто тебе тогда сказал за синей «БМВ» следить? Записывать маршруты, фоткать, с кем встречаюсь?

Он промолчал, но пальцы на руле сжались сильнее. Пауза затянулась на секунду, другую.

– Слушай, – я наклонилась чуть ниже, и мой голос стал тише, но в нем появилась сталь, которая не оставляет пространства для маневра. – Я не из полиции. Не из прокуратуры. И мне плевать, что ты тут делал две недели назад. Но твой наниматель сейчас немного занят. А ты все еще торчишь здесь, как не у дел. Мне просто интересно: тебе кто-то сказал продолжать или ты сам, по своей инициативе?

Он сглотнул. Кадык дернулся.

– Мне просто сказали: смотри за синей «БМВ», записывай, куда ездит, с кем встречается. Я и смотрел. – Он помялся. – Там еще до меня пацан на «Логане» сидел, в первый день. Но его быстро сняли – то ли спалился, то ли начальство решило, что тачка слишком приметная. Меня поставили, на «девятке» пошустрее.

Я усмехнулась. Идиллия. Круглов, в панике заметая следы, даже не удосужился отозвать своих шестерок. Или просто забил, решив, что сейчас не до того.

– Начальник твой, скорее всего, сейчас объясняет следователям, откуда у него счета в офшорах, – сказала я буднично. – Так что можешь считать, что твоя вахта окончена. По акту. Без выходного пособия.

Он смотрел на меня, и в его глазах медленно проступало понимание. Обычный мужик, которому пообещали легких денег за слежку за «одной бабой», а вляпался в историю, о которой будет жалеть еще долго.

– Слушай, – сказал он уже другим тоном, без прежней грубости. – Я ничего не знаю. Я даже не знал, из-за чего сыр-бор.

– Знать тебе и не надо. – Я выпрямилась, поправила жакет. – Но совет дам. Бесплатно.

Он ждал, не отрывая взгляда от моих глаз.

– Если кто-то из бывших нанимателей вдруг объявится и спросит, что ты тут делал сегодня – скажи, что никого не видел. Что день был пустой. А сам… сам вали отсюда. Чем дальше, тем целее будешь.

Он кивнул, и в этом кивке не было ни бравады, ни недоверия. Был чистый, животный страх человека, который только что понял, что стоял на краю ямы, даже не подозревая об этом.

– А если он… ну, этот… Круглов… объявится? – спросил он вдруг, глядя куда-то в сторону. – Спросит, почему я свалил?

Я посмотрела на него. Вопрос был неглупым. Для него – жизненно важным.

– Скажешь, что я тебя вычислила. Что я знаю про него всё. И что если он еще раз сунет нос в мои дела, я передам в следствие не только документы по «Вертикали», но и записи твоего же наблюдения. Они у меня есть. – Я позволила себе легкую, почти незаметную улыбку. – Не проверяй, есть ли на самом деле. Просто передай.

Он снова сглотнул, но в этот раз в его глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность. Алиби. Официальная версия для начальника, которого уже нет.

– Договорились, – выдохнул он.

Я развернулась и пошла к своей машине, чувствуя спиной его взгляд. Уже садясь в «БМВ», я бросила короткий взгляд в зеркало заднего вида. «Девятка» стояла на месте. Но через минуту, когда я выруливала с парковки, ее фары зажглись, и машина медленно, как-то обреченно, поползла в противоположную сторону, к выезду из города.

Я улыбнулась. Маленький человек сделал свой маленький выбор. Не факт, что правильный, но – безопасный. А это в его положении уже победа.

Я уже собралась тронуться, как рука сама потянулась к бардачку. Там, в отделении для документов, все еще лежала пластиковая заглушка. «КР–12». Я вынула ее, повертела в пальцах. Саня тогда сказал: она от гидравлики служебных ворот «Пассажа». Такие ставили только при строительстве, в 2006-м. В актах приемки, которые мы нашли в архиве «Вертикали», стояла подпись Волкова. Он принимал эти ворота. Знал каждый их люфт, каждый болт.

Интересно, он специально принес эту деталь с собой в ту ночь? Или она отломилась случайно, когда он открывал дверь, нагруженный канистрой и злостью? Второе вероятнее. Но факт оставался фактом: даже кусок пластика, забытый на месте преступления, может рассказать о человеке больше, чем он хотел бы.

Я убрала заглушку обратно в бардачок. Пусть лежит. Не для следствия – у них и без нее доказательств хватает. Для себя. Как напоминание: иногда самая маленькая деталь оказывается самым важным свидетелем. Рядом с заглушкой, в том же бардачке, лежала копия протокола приема-передачи вещественных доказательств. Я пробежала взглядом по строчкам: «…ковшик пластиковый белый, изъятый с места происшествия…» Его нашли под витриной, сфотографировали, но отпечатков не было – Волков работал в перчатках. Ковшик так и остался немым свидетелем, который ничего не сказал, но указал направление. Иногда молчаливые улики важнее говорливых.

Мысли перескочили на других участников этой драмы. Морозов, наверное, так и копается в своей «Ниве» у гаража. Интересно, знает ли он, что его роль подставного помогла раскрутить весь этот клубок? Вряд ли он об этом задумывается. Его мир – железо, масло и конкретные дела. Но если когда-нибудь пересечемся, надо будет сказать ему спасибо. За заглушку, за прямоту, за то, что не стал врать.

А Алла Миронова… Я видела ее бутик, когда проходила мимо. «Силуэт» работал, витрина сияла, на манекенах – новые платья. Значит, справилась. Пережила давление, не сломалась. Может, ей теперь будет чуть легче дышать, зная, что Круглов уже не тот неприкасаемый, каким казался. А может, и нет – в бизнесе свои законы. Но я надеюсь, она хотя бы ночью спит спокойнее.

Я тронулась с места, плавно вливаясь в вечерний поток машин…

Спасибо за выбор нашего издательства! Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.