Нудный дождь постепенно перерос в ливень и наддал так, что Анна могла передвигаться, только согнувшись в три погибели и заслонив руками голову. К счастью, трамвай не уехал.

Старый вагон трясся, как припадочный, но натиск стихии выдержал.

Калитка была распахнута и болталась на одной петле. Другая, вырванная, валялась на земле.

По привычке Анна пошла к жилищу Рудницкого, но не дойдя, остановилась и свернула в сторону большого дома, когда-то дачи Аркадия Нестеровича.

Обойдя строение – сбоку новые хозяева пристроили какие-то клетушки, на натянутых вкривь и вкось веревках постоянно, даже сейчас, болталось белье, – Анна подошла к домику со стороны огородов и заглянула в окно. На счастье, Рудницкий был один. Читал книгу и пил чай.

Привычная и мирная картина.

Возможно, она ошибается и он ничего не знает.

Оставалось только проверить.

– Анна? – удивился Рудницкий, когда она, нарочно топая, вошла.

– Добрый вечер, Аркадий Нестерович. Не прогоните запоздалую гостью?

Наверное, он что-то уловил в ее голосе, поэтому молча показал на стул и, закрыв, убрал книгу.

– Чаем угостите? – снимая мокрый жакет и усаживаясь, поинтересовалась она. – С утра всухомятку.

Она смотрела почти весело, но Рудницкий не дал себя обмануть.

– Чаю дам, – спокойно произнес он. – Но после того, как узнаю, какая нелегкая вас принесла на ночь глядя.

Анна встала и отошла к двери. Она знала, что этот маневр его насторожит, и специально давала понять, что ее так же обмануть не удастся.

– Так, – медленно произнес Рудницкий. – Видимо, разговор будет серьезным.

– Откуда вы знаете Гербера?

Аркадий Нестерович молчал, рассматривая вздувшиеся вены на своих старческих руках.

– Вам было известно, что он тайно занимается разработками нового оружия? – то ли спрашивая, то ли утверждая, произнесла Анна.

Рудницкий поднял голову и ответил, глядя ей прямо в глаза:

– Нет, этого я не знал.

– Так все же – откуда?

– Мы были знакомы с детства. Вернее, с его детства. Я старше на двенадцать или тринадцать лет. Наши родители дружили. Михаил с младенчества был не таким, как все. Родители им гордились. Возможно, чрезмерно. Его отец служил в ведомстве железных дорог, мать была неплохой певицей. Оба они уже на том свете, разумеется. В семье увлекались искусством. У них была неплохая коллекция, в том числе вещицы из золота и драгоценных камней. Миша был единственным ребенком. Милым, непосредственным, с ранними проблесками таланта, но совсем в ином роде. К искусству, насколько я помню, он был равнодушен, зато любил строить крепости из щепок и досочек.

– Очень трогательно.

– Мое к нему отношение было сформировано в то время, немудрено, что оно несколько отдает слащавостью. Прошу прощения за это.

– Давайте чуть ближе к сегодняшнему дню.

– Согласен, для лирики, как я понял, времени нет.

Анна молча кивнула.

– Увлечение оружием пришло к нему в университете, свои первые разработки он предложил военному ведомству задолго до Первой мировой, но они, как водится, легли под сукно. И все же на волне патриотизма в пятнадцатом он пробился и вошел в состав секретного конструкторского бюро. К семнадцатому году Гербер уже имел имя в этой области. Артиллерийские орудия, разработанные под его руководством, были отмечены государем и рекомендованы к серийному производству. Кажется, была выпущена небольшая серия, проведены успешные испытания, но потом случилась новая власть, и все заглохло. В двадцать пятом его взяли на работу.

– На «Красный путиловец»?

– Совершенно верно. Но работа была далека от того, чем он занимался всю жизнь. Трактора, сеялки, веялки.

– И что? Ему надоело?

– Так и есть. Надоело. Гербер стал позволять себе лишнее.

– В каком смысле?

– В отношении власти. То есть прямо заявлял, что большевики – дубины стоеросовые. Я думаю, он страдал от того, что ни к чему серьезному его не допускали.

– Почему?

– Потому, что из бывших, и потому, что стал пить, а значит, не мог держать язык за зубами. Он все силился доказать свою значимость, и да, пару раз намекал в разговоре, что сотворил нечто великое, но я принимал это за пьяную болтовню, не более. Выходит, зря?

– Чем Гербер занимался, когда его уволили?

– Лудильщиком устроился, но больше для виду. Работу прогуливал, да все равно там копейки платили.

– На что жил?

– Вернее сказать, на что пил. Не спрашивал, но думаю, у него были средства.

– Остатки прежней роскоши?

– Как ни странно, он сумел сохранить что-то из коллекции. Родители умерли еще до революции, поэтому общей для всех экспроприации ему каким-то чудом удалось избежать. Кроме того, он давно, еще при их жизни, жил один. Снимал комнатушки то там, то сям. Где живет сейчас, я не знаю даже приблизительно. Иногда он приходит ко мне. Просто так, как мне кажется. Всегда пьяный. Несет всякое. Иногда упоминает, что занят очень важным делом. Я не слушаю.

Рудницкий поднялся, чтобы достать из шкафчика над столом сахар, который прятал от мышей в жестяной банке.

– Вы упоминали обо мне в разговоре?

Рудницкий потер лоб, припоминая.

– Случайно, может быть. Но специально он не расспрашивал.

– Когда вы встречались в последний раз?

Анна говорила с ним языком допроса, но Рудницкий не обижался. Значит, произошло что-то серьезное, раз она так резка.

Ему хотелось спросить, но он предвидел, что в этот раз на откровенность рассчитывать не приходится.

Анна все задавала вопросы, и в какой-то момент, сдвинувшись с места, шагнула к столу. Скорее спонтанно, а не сознательно. Раздался выстрел, пуля разбила окно и врезалась в стену. Туда, где секунду назад находилась ее голова.

– Ложись! – крикнула она, бросаясь к Рудницкому и увлекая его за собой.

Аркадий Нестерович вскрикнул от боли, ударившись об угол кресла, и затих, прижимаясь к полу.

Стремительно поднявшись, Анна бросилась к двери как раз в тот миг, когда вторая пуля впилась в кромку стола. Со звоном посыпалась посуда, чайные брызги осыпали белую льняную скатерть – единственный признак уюта, который Рудницкий мог себе позволить.

Достав револьвер, Анна хотела выскочить наружу, но оказалось, что дверь заперта, и, выругавшись, она кинулась к другому окну.

– Кто это? – просипел Рудницкий, прикрывая голову.

– Догадайтесь! – крикнула Анна, распахивая окно и ныряя через подоконник, как в реку.

– Боже, – прошептал Аркадий Нестерович, ожидая третьего выстрела, но его не было, зато послышались крики и топот ног.

Его пролетарские соседи, вылетев из своих насиженных гнезд, спешили на место происшествия.

Первой поспела старуха Спиридоновна, и Аркадий Нестерович даже не успел удивиться, как худая, обтянутая мокрым нитяным чулком коленка соседки уперлась в подоконник, а руки вцепились в край.

– Куда? Не лезь! – крикнул Рудницкий.

– Чего? Не слышу! Сейчас, погоди, поближе подберусь!

И Спиридоновна, перебирая ногами и хватаясь по пути за все, что попадалось под руку, ловко забралась внутрь, упала на пол и по-пластунски поползла к нему. Рудницкий, глядя, как вихляется из стороны в сторону костлявый зад, потерял дар речи от ужаса. Сейчас грянет выстрел, и Спиридоновна ляжет рядом с простреленной глупой старушечьей головой.

– Ну, чего тут у тебя? – поинтересовалась соседка, подползая. – Германцы, что ли, напали?

– Ка… какие германцы? – заикаясь, уточнил Аркадий Нестерович.

– Так супостаты те, – туманно пояснила Спиридоновна.

Ничего не понимая, Аркадий Нестерович сел на полу, и тут в дверь ввалилась целая толпа мокрых соседей всех мастей и возрастов.

– Айда, ребята! – махнула рукой Спиридоновна. – Занимай оборону! Наших бьют!

Рудницкий опешил. Он был уверен, что никогда и ни при каких обстоятельствах эти люди не будут считать его своим.

А они считали!

Однако времени поразмыслить над этим парадоксом не было.

– Там в саду человек с ружьем! Анна побежала за ним!

Сразу трое мужиков, сорвавшись с места, кинулись по следу, а Спиридоновна, оглядев место битвы, заявила:

– Мазила! Только мебель попортил!

Рудницкий поднялся и пошел к двери, хотя не был уверен, что в этом есть смысл.

– Куда? – кинулась наперерез Спиридоновна. – Без тебя разберутся!

Аркадий Нестерович мотнул головой и, пожав тощее старушечье плечо, вышел.

Анна металась по саду, и каждую минуту ей казалось, что она нагоняет стрелявшего, но это ветер мотал деревья и закручивал спиралью кусты, создавая видимость чьего-то движения.

Исхлестанная мокрыми ветками, Анна несколько раз провалилась в наполненные водой и грязью ямки, один раз упала, поскользнувшись на мокрой траве, и почти отчаялась, решив, что нападавший сумел уйти. Юбка, зацепившись за сук, разъехалась сбоку по шву и теперь болталась из стороны в сторону, зато бежать стало легче.

Наконец в свете молний она заметила спину бегущего к соседским огородам человека. Быстро двигаться ему не удавалось так же, как и ей. Мешал хлеставший в лицо ливень. Постепенно она стала его нагонять, и у нее почти получилось, как вдруг Гербер исчез из поля зрения.

Как сквозь землю провалился.

Анна остановилась, крутя головой и силясь разглядеть врага сквозь сплошную пелену дождевых струй, и тут скорее не увидела, а почувствовала занесенный над головой приклад ружья. Она успела дернуться в сторону, удар пришелся в плечо, но этого было достаточно, чтобы свалить ее с ног. Упав на живот, она сумела повернуться, прямо перед собой увидела направленный в грудь ствол и поняла, что ни единого шанса избежать пули нет.

«Вот и все», – мелькнуло в голове.

– Мрази! – крикнул человек.

Спусковой крючок щелкнул, но выстрела не последовало. Убийца передернул затвор, и в этот миг на его голову опустился черенок лопаты. Удар не свалил, но заставил человека обернуться, и Анна увидела Рудницкого.

– Михаил! Нет! – крикнул Аркадий Нестерович, отступая и отдавая себе отчет, что не справится с озверевшим противником.

– Твари! Ненавижу их всех! – выкрикнул Гербер и, подняв ствол, выстрелил.

Рудницкий стал оседать, на какой-то миг Гербер замер, и этих секунд Анне хватило, чтобы взвиться с размякшей от влаги земли и броситься на убийцу в диком прыжке. Использовать ружье снова он не успел.

Анна ударила по руке, оружие отлетело прочь, но сдаваться Гербер не собирался. Бешено рванувшись, он сбросил Анну с себя, развернулся, готовясь к нападению, но тут со всех сторон на него накинулись мужики.

– Балтийцы! – крикнул один. – Вали его, братцы!

Гербера повалили в грязь и связали какими-то мокрыми тряпками. Он рычал, мотал головой, бился, но против балтийцев был бессилен.

Анна упала на землю рядом с Рудницким, подняла его голову и попыталась зажать рану в груди.

– Вспомнил, – просипел Аркадий Нестерович, силясь подняться. – Он не спрашивал, я сам сказал о тебе.

Кровь, пузырясь, потекла изо рта.

– Молчите, ради бога, потом, все потом, – глотая слезы и дождь, прошептала Анна ему на ухо.

– Я сказал, что ты самая достойная из всех… Что ты настоящий сыщик и никогда… не сдаешься… Прости, Аннушка… я подвел…

Голова Рудницкого скатилась с ее колен. Анна зажала рот рукой, чтобы не завыть в голос.

– Куда тащить нелюдя, товарищ? – наклонился к ней один из мужиков.

Гербер был избит и вывалян в грязи, но не ранен, поэтому тащить его не пришлось. Пока ждали приезда милиционеров, убийцу кинули в погреб, не потрудившись даже взглянуть, не убился ли он, скатившись по ступеням.

Машина приехала через два часа. За это время соседи под руководством Спиридоновны отнесли в дом тело Рудницкого, кое-как обтерли и положили на кровать.

Анна смотреть не могла. Вышла наружу и встала у калитки. Ливень чуть поутих, но ветер рвал пространство с прежней силой. Юбка сбилась в ком, в башмаках хлюпала вода, волосы прилипли к голове, лезли в лицо, грязь и слезы слепили глаза, но Анна ничего не замечала.

В голове было бездумно и пусто. И эта пустота казалась бесконечной и безнадежной.