В шахматы обычно Цукер выигрывал. И в жизни, как правило, все рассчитывал точно. Если никто неучтенный не вмешивался, то обычно получалось так, как задумано.

Получилось и теперь: он высунулся из подвала, срисовал опера, потащившегося попить чайку и покалякать с приятелем. Цукер сделал Кольке знак – внимание! – и выбрался из подвала. Подозрительно озираясь, он удалялся от дома на Советской в неизвестном направлении и нес набитый мешок.

Какой сыскарь потерпит подобное? Вот и муровский не стерпел и кинулся за ним, чуть не взвизгивая от восторга. Цукер бежал, стараясь не отрываться далеко. Было слышно, как топает и отдувается этот кабан. Задыхаясь в страхе и трепете, Цукер по-заячьи прибавил ходу, но, дождавшись окрика, тотчас остановился, вздернув руки, заранее поставил мешок на землю и заканючил:

– Я, гражданин начальник, ничего… я ж так, обрезь, ветошки…

– Ты кто такой?

– Сахаров я, сапожник!

Глядя на этого недотепу с вытаращенными глазами и трясущимися губами, мент успокоился. («Черт подери, все идет как по маслу!») А потом сердито спросил:

– И чего несешься, как курын? Зарядочка?

Цукер добавил к страху и трепету смущение:

– Так я на толкучечку с утреца.

– Бежал-то чего?! Что в мешке?

– Так говорю же – обрезь, ветошка. Сдавать надо, а я «налево» продаю. Нагорит же мне, вот и бегу.

– Опусти руки, дурак! Открой мешок.

– Зараз, зараз, – бубнил Цукер, развязывая шнурок. Пусть смотрит сколько угодно – чего он там увидит?

Сам мешок с секретом, а сверху… Мент скривил рожу и выругался: ветошка-то пролежала в кошачьем подвале месяц или что-то вроде того.

– Ну и добро-о-о, – протянул он, – вали отсюда, спекулянт хренов! – И дал напутственный подзатыльник.

…Да. Опыт и ум далеко не всегда гарантируют правильные решения. Чем больше опыта и ума, тем скорее человек впадает в полную дурь. Колька, проследив за обоими, осторожно выбрался за дверь. После стольких часов в подвале утренний воздух хлопнул по лицу холодной, сырой рукой. Колька вдохнул и чуть не закашлялся.

Он прислушался – в подъезде тихо. Значит, тот остался в комнате. «Или на кухне? Если на кухне, то оттуда не видно…» Деревья стояли темной стеной – надежные, готовые укрыть, – между ним и убежищем всего-то с десяток освещенных метров. Фонарь на столбе полуслепой, полудохлый, но теперь как же он ярко и ослепляюще светит…

Колька справился с искушением, осторожно выбрался, прикрыл дверь, по стене, боком, как под обстрелом, пробрался до угла, куда точно не выходили окна его квартиры – ни с комнаты, ни с кухни, ни от соседей. И фонарь тут давно кокнули.

Вот и все, вот и лес. Он только днем кажется прозрачным, просматриваемым насквозь, а теперь в нем темно и безопасно. Колька быстро пошел к месту оговоренной встречи – к одному из дровяных сараев на полдороге к железке. Когда снова запустили в дома отопление, там целый пустырек остался.

Так, вот он, третий справа. Внутри пахло гнилью, грибами, было зябко. Кто-то тут ночевал: валялись газеты, из битого кирпича сложен очаг. Колька уселся на ящик – спиной к стене, лицом к входу – и стал ждать.

«Гроб! Что я не так сделал? Кого обидел, где свернул не туда?»

Ничего. Никого. Нигде. И все равно в одночасье из нормального человека он снова сделался навозом и хоронится в ожидании. И кого? Цукера. Вот уж точно врагу не пожелаешь таких раскладов…

«И всем плевать. Сорокин небось уже строчит рапорта, Палыч ищет пятый угол, а Ольга… Ольга». Про нее думать не хотелось. Что бы ни бормотал Цукер, она повела себя так, как не должна была. Даже если бы та дура выпрыгивала из платья, Ольга должна была понять. Но ничего не поняла.

«Так, все! – Колька полез в карман и чертыхнулся: – И папиросы отсырели!»

Откуда сырость? Вроде и на улице почти не был, и в подвале было сухо. А это от липкого, поганого пота, которым обычно исходят все мерзавцы и подлецы. Значит – подлец. Значит – мерзавец.

Он уже давно нашел и коробок, и папиросы, но все шарил по карманам – и, наконец, под руку попалась эта… клоун в юбке. Щерится, наглая, красным ртом. Колька в сердцах замахнулся и снова чуть не отшвырнул ее, подлую. Туда, где ей и место – в грязи нечистот и снега. То есть хотел швырнуть – но не швырнул. Уж очень красивая, и так загадочно, так маняще переливалось жемчужное тельце с черной крапинкой.

Колька, поежившись от холода и неловкости, пробормотал вслух:

– Загоню, коли надо будет. – И принялся разминать папиросину…

…Он все-таки отключился и очнулся тогда, когда Цукер потряс его за плечо. От него несло кошачьим, и был он непривычно толст, в какой-то новенькой, но неуклюжей телогрейке, перехваченной ремнем.

– Вы красавчик, Пожарский, – сказал он, – нервишки – прям канат. Скидай свою шкуру – и давай работать.

– А что делать-то? – спросил Колька, немного отупев спросонья.

– Не что, а кого. Болвана имени тебя.

Ветошь Цукер выкинул в угол, из фальшивого дна вещмешка вытряхнул две банки консервов, два пакета с крупой, шмат сала, дохлую синюю курицу, ветхую, всю в пятнах, наволочку. Снял с себя телогрейку, остался в своем пальто, красиво перешитом из шинели, а телогрейку протянул Кольке:

– Снимай лапсердак, говорю!

Колька скинул бушлат, влез в телогрейку. Цукер принялся сгружать продукты в наволочку, после чего завернул получившийся мешок в бушлат и распорядился:

– Бечевкой увязывай.

Колька послушался, хотя сердце кулацкое ныло, когда грязной бечевкой пришлось возить по отменному сукну. Получилась в итоге толстая колбаса. И еще Цукер достал ботинок – новый, но один – и химический карандаш.

– На вот, подпиши, чтобы твой почерк был.

Колька машинально прикинул ботинок к ноге и заметил:

– Номер не мой.

– Ой, да нужен ты кому сто лет, – хмыкнул Цукер, – еще скажи, кровь не твоей группы. Пройдет в лучшем виде, сдох Максим – и пес с ним.

– Что за кровь, откуда?

– С бойни, достал по случаю, – Цукер показал бутылку, в которой перекатывалась, оставляя жирный след на стекле, темная густая жидкость. – Дефицит, для себя берег – а вот на тебя трачу.

Кольку передернуло, и зубы застучали:

– З-зачем тебе?

– Состав делаю, – объяснил Рома, – на крови с сажей и льняным маслом – любая кирза хромом станет. Подписал, что ли? Хватай все и пошли, надо успеть затемно.

Они проследовали лесополосой, потом, когда с обеих сторон путей стало вязко, пошли, скользя по щебню. Там, где была техническая платформа из досок и дорога опускалась вниз, в гнилое болото и туман, Цукер осмотрелся и одобрил:

– Вот тут и устроимся. Годное местечко. Тут воронья и тварей бродячих прорва. Так, – он осмотрелся, как бы оценивая пейзаж, – болвана пристроим по ту сторону, сами засядем тут. – Потом вздернул руку и глянул на часы: – Смотри-ка, по расписанию. Во, уже рядом.

За туманом слышался гул, нарастающий стук колес, гудок – состав приближался к их платформе.

– Погнали! Черт, ботинок еще, чуть не забыл. На, пристрой в болото по ту сторону.

Пока Колька относил ботинок, Цукер навязал на болвана веревку шикарным бантом и пристроился под откосом, где ивняк был погуще. Туман тут в низине, видимости никакой, но кто их, машинистов, знает – вдруг попадется какой зоркий сокол.

Колька вернулся, пересек пути и встал рядом.

– Ждем.

Туман висел над путями густо, низко. Они сидели на корточках, хоронясь за кустами, в двух шагах ничего не видно. И вот уже задрожали рельсы, потом земля, нарастал гул, часто, зло молотили колеса, отдаваясь в горле. По холодной поверхности болота пошла рябь, ветки заплясали, а серую вату разорвали два желтых, мутных глаза. Они приближались, росли… Электричка шла на полной скорости, выплевывая пар, грохоча и лязгая.

Цукер ждал до последнего, потом рванул веревку. Болван вылетел на пути – и тотчас пропал. Электричка прогрохотала мимо, а на путях остались клочья, ошметки, кости, красное мясо…

Цукер, сматывая веревку, подвел итоги:

– Как-то так. Теперь кровушкой покропить, и порядок – зараз налетят. Он наводил завершающие штрихи на свое «произведение», а над ними уже начали собираться вороны, делая вид, что просто так тут парят.

– Думаешь, поверят? – спросил Колька.

– Чего ж нет? Захотят – поверят. А они захотят, или я ментов не знаю. Айда!

На электричку они сели на следующей платформе. Пользуясь тем, что большинство попутчиков мирно досыпали, Цукер подчернил Кольке под глазами, под носом, заметив, что тут главное – не перестараться, а то станешь похож на всех у´рок сразу.