3.
Сравнение с Жавнеровичем унижало Айварса более всего, но Леонид был неумолим.
— Ты — как белорусский колхозный Мегре. «Ён тольки вайшоу у кабинет, адразу бачу — гэта ж зладзей». На Гончаренко катил, что тот наверняка убил собственную жену, готов был сразу в КПЗ отправить. Громов отговорил, потому что на участкового навесили бы и остальные эпизоды.
— Остальные уже «раскрыты». А эта Полина Тюркина — точно зам-мешана. Уверен.
Освобождённый от личной опеки Курочкиной, Воронов принял участие в допросах по делу об убийстве Нины Гончаренко. Полину, установленную сыщиками ГУУР в качестве любовницы мужа погибшей, Айварс обрабатывал сам, Леонид лишь присутствовал и молчал как памятник. Латыш не давил, взял на протокол только общие сведения и признание, что состояла в связи с милиционером, хоть считалась подругой убитой. Попросил обождать в коридоре УВД, женщина вышла.
— Замешана или не замешана — ещё надо доказать, — Леонид остудил пыл горячего латышского парня. — Ты видел пигментацию на лице?
— Думаешь — беременна?
— Есть шанс. Айварс! Я метнусь в поликлинику по месту жительства. Раз пошла пигментация — это не первая неделя беременности. Почти наверняка обращалась.
— А не аллергия?
— Вот и проверю. Будем осмотрительны. Задержать женщину в положении, а потом отпустить с извинениями, да ещё если случится выкидыш на нервной почве — нас не спасут ни прокурорские корочки, ни мой пистолет.
— Милиционер учит прокурорского следователя осторожности? Чуд-деса в этом Смоленске. Хорошо. Сейчас заполню постановление на выемку её амбулаторной карты.
Вооружённый постановлением и бланками протокола выемки, Леонид поспешил к служебной серой «волге». Ключи от неё Айварс отдал с куда меньшей готовностью, чем процессуальные документы. Дежурный у входа в УВД объяснил, где та районная поликлиника. Смоленск невелик, всё близко.
Её двухэтажное здание было обшарпано, асфальт горбился и зиял провалами, некое подобие газона заросло травой едва ли не по колено, пожухлой по поводу наступления осени. Старенький рижский РАФ с красным крестом стоял со спущенным колесом, «Волга ГАЗ-24» смотрелась чужеродной роскошью в этих степях. Леонид невольно вспомнил КВНовскую шутку из прошлой жизни от команды «Триод и диод»: «Вот говорят: увидеть Париж и умереть! Зачем переплачивать? Смоленск реально ближе! У некоторых прямо на вокзале сердце останавливается».
Размахивая прокурорским удостоверением, пробился к главной гинекологине, вызвав гневный шёпот за спиной утомлённых в ожидании женщин: этот — что, тоже беременный? Врачиха, прочитав на обложке «Прокуратура СССР», пришла в возбуждение и лично умчалась искать карточку Тюркиной, пусть это дело скорее подходит медсестре, та как раз осталась на месте. Леонид опустился в кресло — обычное, не гинекологическое, от скуки начал рассматривать немного выцветшие плакаты о пользе женской гигиены и, конечно, о руководящей и направляющей роли партии в советской медицине.
Медсестра, пухлая и круглолицая, с медицинским головным убором, напоминавшим то ли кастрюлю вверх дном, то ли колпак, заинтересованно спросила:
— Вы маньяка приехали ловить?
— Его, родимого.
— А Нинку Гончаренко тоже он прикончил?
— Идёт следствие. Пока ничего сказать не могу. Проверяем знакомых, ищем. Вдруг не маньяк, а какой-то личный мотив, — разговорился Леонид, навострив уши, коль женщина знала убитую.
— Нинка у нас на учёте была. Красивая баба, за ней полрайона бегало. А вышла замуж за мента… Ой, простите… Вы же — тоже…
— Нет, я работник прокуратуры, а не милиции. Это очень разные профессии. Как гинеколог и стоматолог. И что Гончаренко? Была счастлива за участковым?
— Какое там… Первый год прошёл, детей пора. А она никак. Зоя Митрофановна её обследовала, — медсестра кивнула на рабочее место врачихи и назвала диагноз, повторить который непосвящённый в «эти дела» не сможет даже с шпаргалкой в руке. — Шансов не было. Даже в саму Москву ездила — не помогли.
— Зато Полина…
— Вы это уже знаете? Всегда при Нинке была — как некрасивая подружка. А вот забеременела. Думаете, от кого?
— От мужа убитой?
Медсестра сделала круглые «страшные» глаза.
— Так говорят… Нинка хороша, но пустая. Вот Полинка и не растерялась.
Если принять внешние данные Курочкиной за единицу, а для Софи Лорен поставить вдвое больше, покойную Нину по фотографиям Леонид оценил бы… ну, максимум на 0.4–0.5. Её беременная соперница едва дотягивала до 0.1, и то — на любителя, явный недобор для молодого видного офицера, но мало ли.
Они сплетничали ещё минут пять, вернулась врач со справкой об обращениях Тюркиной, после чего Леонид подвёргся целому шквалу нападок в коридоре от ожидавших женщин и трусливо ретировался с заведомо проигрышной битвы, помчавшись в УВД. Полина пребывала там же в коридоре, терпеливо глядя в окно.
— Я одного опера из местных попросил, он ей подсадку подкинул на коридор. Мучается баб-ба, но не признаётся. Буду колоть! — решился Айварс, заполучив справку о беременности. — А ты поручи-ка выдернуть сюда героя-любовника.
«Подсадкой» обычно называли агента или агентессу, которых подселяли в камеру к обвиняемому — расколоть на искренность. Подсадка в коридоре срабатывала хуже, не та обстановка.
— Пробуй. В поликлинике уверены, что Тюркина мутила с мужем убитой.
Леонид, отдав инициативу латышу, пригласил подозреваемую в кабинет. Евгения, оперативника из московских, попросил найти вдовца, а сам вернулся к Айварсу и забился в угол. Рижанин начал, даже не вставив бланк протокола в пишущую машинку. Выстрелил в лоб:
— Всеволод Гончаренко — отец вашего будущего малыша?
— Но какое это имеет отношение…
— Самое прямое. Он сделал вам ребёнка, но не хотел официального развода с Ниной. Та стала препятствием к вашему союзу. И кто-то из вас двоих решил устран-нить помеху. Но у Гончаренко алиби — был на службе. Вас же, гражданка Тюркина, свидетели видели вместе с потерпевшей в день убийства.
Про свидетелей Айварс чистосердечно сбрехал, но так уверенно, что даже Леонид на миг предположил, что в его отсутствие и правда нашли свидетеля совместного поменада убийцы и жертвы.
— Не убивала её я… Не виноватая! Нинка, сволочь, своего счастья не понимала. Володя — хороший. Не убивала!
Айвас медленно, но верно гнул ту же линию. Увещевал, что к беременной, ранее не судимой и вовремя признавшейся, строгих мер не примут. Правда, не уточнял, что же такое «нестрогие». Женщина колебалась и всё же стояла на своём.
После получаса боданий в кабинет заглянул опер и сообщил о приходе Гончаренко, Леонид шустро выскочил из кабинета, пока участковый не заглянул внутрь, не хотелось, чтоб тот раньше времени узнал, что Полина уже попала на разделочный стол.
— Здравствуйте, старший лейтенант. Давайте прогуляемся и поговорим в неформальной обстановке.
Герой-любовник был молод, высок, молодцеват, ясное лицо не обезображено интеллектом.
— А что случилось?
— Случилось. Сейчас расскажу.
Они вышли вдвоём из УВД, участковый немедленно закурил. Леонид чувствовал в нём скорее вскипающее возмущение, чем опасения.
— Признаюсь, по поимке маньяка никаких подвижек у нас нет. Но относительно смерти вашей супруги внезапно всплыли новые факты. В том числе, что вы скоро станете отцом.
— Что за шуточки? — старлей нервно выкинул папиросу после всего-то пары затяжек. — Моя жена мертва! Да и не смогли мы…
— С ней — нет. А гражданка Полина Тюркина беременна. И утверждает, что будущий ребёнок — от вас. О вашей любовной связи знает вся районная поликлиника, я лишь час оттуда. Дальше — больше. Квартиру вы получили с Ниной на двоих, в случае развода её бы не выселили, Тюркина живёт в общежитии. Куда вам с младенцем? Наконец, Тюркину видели в компании Нины в день убийства. Возможный мотив и возможность совершить преступление — как на ладони.
На минуту показалось, что участковый набросится на Леонида с кулаками, милиционер яростно двигал челюстью, лицо покрылось красными пятнами. С усилием пробормотал:
— Но изнасилование…
— А было ли оно? Спермы не обнаружено, а её и не найдём, если насильник надевал презерватив. Но когда женщина принуждается к соитию, у неё во влагалище сухо. Опытные насильники берут с собой смазку. Например — вазелин. Следов вазелина тоже нет. Ссадины? Их можно причинить любым предметом. Да хоть ножкой стула — для имитации сексуального воздействия на половые органы. Эксперт не может выяснить, ссадины прижизненные или нанесены немедленно после смерти.
— Ты обвиняешь меня, что я засунул жене ножку стула в п***ду, а потом её убил⁈
Вероятность драки приблизилась к абсолютной. Гончаренко не владел собой.
— У вас, старший лейтенант, имеется хилое алиби — находились на службе. Хилое, потому что спустя столько дней уже не установить ваше нахождение в каждый отрезок времени. Но у Тюркиной нет никакого алиби. И если подозревать вашу пару, как раз она тянет на первый номер.
— Полина убила Нину⁈ Лучшую подругу?
— Тем самым обеспечила себе жилплощадь и официального отца для ребёнка. Логика изуверская, но имеет право на жизнь. Вопрос прост до крайности: вы знали о её замысле до, или она похвасталась подвигом после? О милицейской карьере не беспокойтесь, на ней поставлен жирный крест. Тут уж другое решается — вам сидеть за соучастие или нет.
Красные пятна исчезли. Теперь участковый был просто бледен.
— Я не убивал… И не знал…
— Вы меня разочаровываете, — признался Леонид. — Всего полгода назад я сам носил милицейские погоны, был опером уголовного розыска. Попал под обвинение в убийстве женщины, провёл трое суток в КПЗ. Не представляете, как вас понимаю. Но мне помогли, виновный установлен, арестован и, думаю, уже получил причитающуюся пятнаху. А если вам никто не придёт на помощь, увы… Мы — управление по борьбе с беззакониями в органах внутренних дел, каждый снятый милицейский скальп идёт команде в зачёт. Врубаетесь, на каком волоске висите?
— Твою мать… Поля сказала мне лишь позавчера…
— Про убийство?
— Про беременность. Не любовница она мне! Ни рожи, ни кожи. Но как-то зашла вечером к концу службы, принесла водки. Посидели, разговорились. Ну и… В общем, обещала моей не говорить. Потом ещё раз, и всё. После смерти Нины — ни разу!
Леонид кивнул. Отметил, что минуту назад участковый делал вид, что не знал о беременности Тюркиной. То есть не до конца откровенен и раскрывается лишь под нажимом. Значит, надо жать дальше. Продолжил:
— Вредно ей сейчас трахаться. Может беременность прерваться. Уже намекала — давай перееду к тебе?
— Какое «намекала»! Прямо требует, шкура. Иначе, говорит, к начальнику РОВД пойду: соблазнил, обрюхатил, теперь выгоняет.
— Допустим… Теперь соображайте, Всеволод. Если наиболее вероятные виновники в смерти Нины Гончаренко — ваша с Полиной парочка, но лично вы непричастны, то Нину убила… Подскажите, кто?
— Полинка… — из молодецких лёгких вылетел выдох, способный задуть костёр. — Чтоб её!
— Но доказательств для задержания пока не хватает. Ещё несколько дней упорной работы — найдём. Но вы можете помочь. Заодно очень сильно облегчите своё положение.
Заряженного на всемерное содействие московской группе, Леонид впихнул Гончаренко в кабинет, где Айварс безуспешно трепал нервы предполагаемой мокрушнице, его самого попросил выйти, этим двум гражданам надо бы переговорить с глазу на глаз. Едва дверь закрылась за участковым, латыш спросил:
— Он признался в убийстве?
— Нет. Но сейчас расколет подружку.
Пока следователь чесал репу и соображал, сколько статей уголовно-процессуального законодательства они нарушают, организовав свидание тет-а-тет двум подозреваемым, из-за двери донеслись звуки борьбы и сдавленный хрип. Айварс и Леонид рванули ручку двери, мешая друг другу. Увиденное отнюдь не делало чести старшему лейтенанту, какими бы мотивами тот не руководствовался: Гончаренко зажал рот беременной женщине и лупасил её по лицу.
— Уберите… Уберите его от меня… Я всё скажу! — заверещала та, когда прокурорские в две пары рук оттащили участкового. — Лучше в тюрьму, чем на улицу, он меня убьёт!
Леонид вытолкал Гончаренко в коридор, оставив Айварсу возможность протоколировать признание. Бить подозреваемого ради повинной — верх жестокости в духе НКВД и ежовщины, но если грех взял на себя второй подозреваемый, почему бы и не воспользоваться результатом?
У молодцеватого старлея психика явно не отличалась устойчивостью, гнев и агрессия сменились соплями. Мужчина в милицейской форме, хорошо хоть без кобуры с табельным, сидел на скамейке в коридоре, прижав обе пятерни к физиономии, и рыдал.
— Я любил Ни-ину! Никогда бы не поду-умал, что эта сучка…
И так далее.
«Сучка» выдала историю, что сообщила Нине о беременности от Всеволода, та пришла в ярость и полезла в драку, во время драки упала и разбила голову. Наслышанная о проделках маньяка, Тюркина смекнула, что сказка о самообороне выглядит неправдоподобно, и решила подделать картину в духе маньяческих нападений, стащив с убитой трусы и повредив подвернувшейся деревяхой половые органы.
Что там произошло на самом деле, Громов велел не вникать и дать дело на откуп местной прокуратуре. Работник милиции преступления не совершал, соответственно — не специализация московской группы.
Вечером в гостинице, поблагодарив Айварса и Леонида за раскрытие бытового убийства, полковник напомнил: маньяку, которому пришло время выйти на охоту, самое время проявить себя. Курочкина, две её коллеги и остальные симпатичные женщины, находящиеся в Смоленске, находятся в опасности.
— Насколько я знаю, послезавтра съёмочная группа выезжает в Москву, — бросил Леонид. — Если не вычислим гада…
— То тоже уедем, — невесело прокомментировал Громов. — А у нас ни одной зацепки. Все, имеющие отношение к служебным мотоциклам в сине-красной раскраске, проверены, подозреваемых не выявлено. Конечно, маньяк справится с женщиной и без мотоцикла. Но тогда исчезает и единственная зацепка…
— Если он имеет какое-то отношение к милиции, то знает, что сейчас сам-мый накал его поисков. Значит, заляжет в тину до нашего отъезда, — согласился Айварс.
Может — да, может — нет, подумал Леонид, выходя из номера начальника. Движимый не до конца осознанными чувствами, неопределёнными, но неумолимыми, потопал на этаж, занятый артистами.
Дверь Курочкиной была заперта. Стук не вызвал реакции. Осмотревшись и убедившись, что на коридоре один, приложил ухо и убедился: из глубины номера не доносится никаких звуков, свидетельствующих о присутствии разумной жизни. Уже собрался уходить, как в конце коридора увидел Юлию Марковну в сопровождении опера-бодигарда по имени Евгений, дождался их приближения.
— Здравствуйте. Привет, Женя. Юлия Марковна! На два слова, это очень важно. Надолго не задержу.
Очень не понравился женькин взгляд, точнее — целая гамма взглядов. На Курочкину смотрел как кот на сметану, на Леонида — как на досадную помеху. Похоже, счёл, что сегодня заполучит желанный приз, и вот на тебе — прокуратура стала поперёк пути.
— Хорошо. Пройдите, — проворковал низкий голос.
— Можно и на коридоре…
— Нет! Внутри. Евгений, обождите снаружи.
Тон, не терпящий возражений. В Леониде вскипело чувство противоречия, погасшее под напором аргументов разума: согласись, исполни долг, тогда быстрее от неё избавишься.
Курочкина была в строгом чёрном костюме, юбка до колен, тёмные чулки, чёрные туфли на высоком каблуке. Скорее сексуально, чем траурно, Женя аж слюнку пускал.
Заперла дверь.
— Мы сегодня задержали убийцу последней жертвы — Нины Гончаренко, — начал Леонид. — Оказалось, не маньяк. Любовница её мужа расчищала себе дорогу. Убив, симулировала половое насилие. Юлия! Умоляю о крайней осторожности. Вы сейчас — самая яркая, красивая и известная женщина в Смоленске. То есть абсолютно идеальная жертва для маньяка.
Она швырнула сумочку на низкий столик.
— Проклятье! Мой негодяй запросто решится на подобное!
— Вы о ком?
— О муже. У него столько связей… Следит за мной. Наверняка узнает, что в Смоленске орудует маньяк. Убрать меня и свалить на маньяка — что проще?
Она нервно прошлась по комнате. Каблуки глухо стучали по мягкому дешёвому линолеуму, местами уже в прорехах.
— Ваш муж — известный артист, его перемещения на виду…
— Наймёт кого-то. Ты не знаешь! Он — страшный человек! И я боюсь его куда больше, чем маньяка.
Супруг Курочкиной производил иное впечатление. Не ангел во плоти — тут нет сомнений. Но человек расчётливый, умный. Очень видный. Такой с абсолютной точностью просчитает, что убийство неверной жены вызовет подозрения в его адрес в первую очередь, и даже если его спасёт железное алиби, слухи и обвинения наверняка подпортят жизнь и карьеру. Что же касается постельной ветрености актрисы, то у него масса возможностей отомстить, укладывая к себе в койку девиц штабелями — не хуже внешне, зато лет на 10 моложе. Спорная версия… Тем не менее, Леонид не стал возражать.
Курочкина тем временем перестала метаться и подошла вплотную.
— Ты защитишь меня хотя бы в Смоленске?
— Делаем всё возможное, и эта защита организуется одинаково — и от маньяка, и от предполагаемых вами посланцев мужа. Евгений дежурит в последней линии обороны, в непосредственной близости, мы перекрываем подступы.
— Евгений… Милый и наивный дурачок. Даже не знаю, как он дорос до такой должности.
— Я тоже близко.
Густо накрашенные глаза смотрели в упор и не мигая.
— Тебе я доверяю гораздо больше.
— Сама же оттолкнула.
— Сама⁈ Это ты от меня убежал при первой возможности! Не сделал даже малейшей попытки остаться!
— Остаться? Не охранять тебя, устроившись в кресле, а… совсем остаться?
— Конечно!
В ход пошли объятия и губы, а также ножка, овившаяся вокруг его ноги настолько, насколько позволила узкая юбка, впрочем, очень скоро улетевшая прочь. Леонид не сопротивлялся, а на утро признался себе, что не в последнюю очередь поддался соблазну из-за Женьки, топчущегося на коридоре. Всегда слаще тот плод, на который облизывается другой. Валентин Гафт, судя по всему, тоже не преуспел в сближении с капризной актрисой. Пусть завидуют!
Утром Евгений на коридоре не наблюдался. Вахту сдал — вахту принял.
Пока Курочкина производила утренний техосмотр и окраску своего женского оружия, успел сгонять к себе — принять душ и переодеться. А также сообщил Громову о вынужденной очередной перемене места в схеме.
— Евгений всё равно пусть будет рядом. Сегодня концерт в УВД. Сам понимаешь.
— Так точно, Сергей Михайлович.
— Потрахался — отрабатывай.
Последняя реплика больше подошла бы Айварсу, но и Громов не удержался от подколки. Тем более и он (верный, немного подкаблучный семьянин), и латыш вряд ли завели в Смоленске походный роман.
До концерта Леонид находился при Курочкиной неотступно, провожая даже до дверей туалета, себе разрешил отлучиться, чтоб поднять лапку, только строго синхронно с ней и тотчас спешил к женскому. В общем, выполнял обычную работу, но обнаружив в себе новое неприятное чувство. В общении с актрисой пару раз проскользнула нотка — вот, поманила тебя, и ты готов по первому зову. Прямым текстом не сказала, но что-то сквозило в её интонациях, жестах, выражении глаз. Или Леонид себе это внушил.
Наконец, отправились в УВД, на этот раз — не для допросов. Актовый зал был забит полностью, пришли не только офицеры, но и их жёны, остальные места занял сержантский состав. Мест не хватило, стульями заставили проход. Инспектор пожарной охраны обязан был рвать и метать: в случае возгорания эвакуационные выходы переполнены мебелью и людьми. Но пожарные сидели в первом ряду подле генерала, начальника УВД (с супругой), и никто ни по какому поводу не возражал.
Организаторы концерта выпустили мосфильмовских артистов со сценками, монологами и музыкальными номерами, поставив Курочкину на финал. Так сказать, на закуску. Поэтому Леонид концерта не видел, скучая около гримёрки. Прибежала Румянцева, открыла дверь:
— Юля! Гафт читает эпиграммы. Потом твой выход.
— Спасибо! — медленно и манерно ответила звезда. — Ступай. Леонид Александрович, зайдите на минуту.
Он затворил дверь, оставшись с ней наедине.
— Что ты хотела?
— У меня много желаний… Но одно — практически несбыточное. Я хочу, чтоб рядом со мной всегда находился надёжный мужчина.
Курочкина даже не глянула в сторону явного кандидата в «надёжные», рассматривая себя в зеркало.
Леонид вздохнул и ответил довольно откровенно.
— Нравится ли мне находиться подле тебя? Сама знаешь — сто раз «да». Надёжный? Наверно. Проблема в слове «всегда». Сама же знаешь, моя служба связана с постоянными и длинными командировками.
— Ты можешь перевестись на более спокойную. Не выезжая из Москвы.
Это ведь почти предложение жениться на ней после развода с нынешним мужем! Однако…
— Но у тебя — гастроли, съёмки. Мы — жители разных миров, разных планет. Это только угроза маньяка на время свела нас вместе. У меня даже постоянной прописки московской нет, в паспорте прописка — посёлок Мядель Минской области, по существу — деревня, здесь только штамп общежития. То есть я не смогу устроиться в Москве хотя бы физруком, бросив прокуратуру.
— Отговорки… Жаль! Мужчины обещают ради моей благосклонности достать звезду с неба, а потом не пытаются всего лишь изменить какую-то прописку. Ты, по крайней мере, честен, — она не скрывала разочарования. — Идём. Посмотришь, как обожают женщину, которую ты только что отверг.
О, это было что-то… Наверно, далеко не в одной семье потом произошёл конфликт из-за того, что отцы семейств рукоплескали Курочкиной, на время забыв о дражайших половинках рядом. Она начала с монолога из спектакля, растрогав публику до слёз, продолжила песней «Джазисты» Булата Окуджавы. Потом «Марию» на музыку собственного сочинения. Третьей, взяв в руки гитару:
В поздний час спит без вас нотный магазин.
Скучно в нём, грустно в нём. Свет он погасил…
(сл. Б. Ласкина)
Её не отпускали. Требовали ещё и ещё, хоть расчётное время концерта вышло. Леонид даже не предполагал, насколько велик репертуар его мимолётной подруги. Наконец, грянул её самый известный хит «Пять минут», натурально порвавший зал с неизбалованной областной публикой. Актриса собрала больше оваций, чем все предыдущие артисты «Мосфильма» вместе взятые.
Звезда. Красавица. И самая привлекательная мишень для маньяка.