Служебный автобус медленно въехал на территорию Москва-Сити, резко контрастируя с блеском стеклянных башен. Затонированные стекла скрывали салон от любопытных взглядов, но не могли скрыть саму машину — утилитарную, угловатую, чужеродную в этом царстве отполированного хай-тека. Гуров, глядя в окно на мелькающие фасады, думал о том, как точно архитектура отражала суть их сегодняшней цели. Все здесь было про статус, про демонстрацию успеха, про холодную, безупречную эффективность. Ничего лишнего. Ничего человеческого.

Водитель, молчаливый старшина запаса Игорь, припарковался у подъезда одной из самых строгих по дизайну башен — прямоугольной призмы, облицованной темным стеклом с медными прожилками.

— Ждать по плану? — спросил Игорь, не оборачиваясь.

— Ждать. Связь на рации, — отрезал Крячко, проверяя, включен ли диктофон в планшете.

Он был сегодня в своем обычном состоянии собранной энергии, но Гуров заметил в его движениях легкую, едва уловимую нервозность. Не страх, а скорее спортивное возбуждение перед схваткой.

Дверь микроавтобуса со скрипом открылась. Гуров вышел первым, поправил полы своего не нового, но безупречно чистого пальто. Холодный ветер с Москвы-реки ударил в лицо, пахнул бетоном и чем-то металлическим.

— Идем на разведку, а не на штурм, Стас, — тихо сказал Гуров, заметив, как Крячко почти подсознательно проверяет, хорошо ли лежит в кобуре табельный «макарыч». — Наша задача сегодня — не поймать, а увидеть. Понять, с кем имеем дело. Услышать, как он говорит. Запомнить, как он моргает.

Крячко кивнул, выпустив пар.

— Понял. Но если он начнет умничать и юлить…

— Тогда мы вежливо поблагодарим и уйдем, — закончил Гуров. — У нас нет формальных оснований для давления. Только вопросы. И его реакция на них будет важнее любых ответов.

Они прошли через автоматические двери в просторный, высоченный атриум. Воздух здесь пахнул дорогим парфюмом и кофе. Под ногами бесшумно пружинил ковер толщиной в палец. На ресепшене сидела девушка с безупречным макияжем и замороженной улыбкой. Увидев их, ее взгляд мгновенно провел сканирующую оценку: не клиенты, не курьеры. Служба.

— Здравствуйте. К кому вы? — Голос был сладким, но в нем уже звучал легкий барьер.

Гуров молча положил на стойку удостоверение с гербом МВД, прикрыв его ладонью.

— Полковники Гуров и Крячко. К Дмитрию Макарову. Он ожидает.

Девушка не дрогнула, лишь чуть сузились зрачки. Она взглянула на экран, провела пальцем по сенсорной панели.

— Мистер Макаров на месте. Пожалуйста, подождите минутку.

Она что-то быстро проговорила в гарнитуру, ее голос стал тише, почти шепотом. Через тридцать секунд из лифта вышел молодой мужчина в идеально сидящем темно-сером костюме. Не охранник — скорее личный ассистент или младший партнер.

— Господа полковники, добрый день. Дмитрий вас примет. Прошу за мной.

Лифт был обит натуральной кожей, двигался бесшумно и стремительно. На панели горела цифра 42. Крячко переглянулся с Гуровым. Ничего не было сказано, но диалог состоялся.

Вот он, новый уровень, думал Гуров, глядя на сменяющиеся цифры. Владелец ресторана давил грубо, по-совковски. А здесь — другая лига. Здесь давят деньгами, связями, имиджем. Здесь преступление оборачивают в легальность, а следствие встречают не угрозами, а холодной вежливостью. Это сложнее. Но суть та же: страх быть разоблаченным.

Лифт остановился. Двери разъехались беззвучно.

— Чувствуешь? — тихо спросил Крячко, когда ассистент вышел вперед, показывая путь по коридору.

— Что именно? — Гуров не отрывал глаз от спины проводника.

— Запах. Не парфюм. Запах денег. Стерильных, отмытых. И страха. Он здесь, в воздухе. Замаскированный, но есть.

— Страх — это хорошо. Значит, мы на правильном пути. Но он будет тщательно скрыт. Готовься к идеальной картине. К идеальным документам. К идеальному алиби.

— Ты думаешь, он уже все подготовил?

— Я уверен. Человек, который способен спланировать убийство с подставными фигурантами и химическим ядом, не станет ждать, пока к нему придут с вопросами. У него уже есть ответы. Наши вопросы он уже предсказал. Наша задача — задать те, которых он не ждет.

— Например?

— Не про «где ты был». Про «почему ты проиграл тот тендер». Про «как ты воспринял поражение». Про «что ты чувствовал, когда твой конкурент получил контракт». Мы пришли не как следователи к подозреваемому. Мы пришли как… интересующиеся коллеги. К бизнесу. К его репутации. Его реакция выдаст больше, чем любые бумажки.

Крячко усмехнулся.

— Психологическая диверсия. Люблю.

Ассистент остановился у массивной двери из матового темного дерева. На ней не было таблички. Он мягко постучал, затем открыл.

— Дмитрий, это полковники Гуров и Крячко.

Кабинет был огромным, но казался пустым. Минимализм в его самой дорогой и бесчеловечной форме. Панорамное окно во всю стену открывало вид на изгиб Москвы-реки и серое небо. Слева стоял длинный стол из цельного черного дуба, на нем — лишь тонкий ноутбук, стопка бумаг и скульптура из полированного камня неясной формы. Справа — зона для переговоров: низкий диван, два кресла, кофейный столик из стекла и стали. Ни книг, ни картин, ни личных фотографий. Пространство, где работал не человек, а функция. Функция под названием «Успех».

Дмитрий Макаров поднялся из-за стола. Он был чуть выше среднего роста, подтянутый, в темно-синем костюме тонкой шерсти, без галстука. Рубашка белая, манжеты с запонками. Лицо — правильное, с чуть высокомерным изгибом бровей. Волосы коротко стрижены, с проседью у висков, уложены с безупречной небрежностью. Он не улыбался, но и не хмурился. Выражение лица было нейтрально-вежливым, как у хирурга перед плановой операцией.

— Господа, добрый день. Прошу, присаживайтесь. — Он показал рукой на зону переговоров.

Голос был ровным, спокойным, с легкой бархатистой хрипотцой — возможно являющейся следствием постоянных публичных выступлений или просто хорошо поставленным инструментом.

Гуров и Крячко сели в кресла. Макаров занял место на диване напротив, положив лодыжку на колено. Расслабленная, но контролируемая поза. Хозяина положения.

— Благодарю, что нашли время, — начал Гуров, не открывая планшет. — Мы расследуем обстоятельства смерти Олега Верещагина. В рамках расследования опрашиваем всех, кто мог быть связан с ним профессионально. Вы, как его прямой конкурент и участник того же тендера, попали в поле нашего внимания. Надеемся на понимание.

Макаров медленно кивнул, его взгляд скользнул от Гурова к Крячко и обратно.

— Конечно. Ужасная трагедия. Олег был талантливым специалистом. Конкурентом, но уважаемым. Чем могу помочь?

Гуров заметил первую деталь. Макаров сказал «был» с легким, едва уловимым акцентом на прошедшем времени. Не «являлся», а именно «был». Как о чем-то окончательно завершенном. И фраза «ужасная трагедия» прозвучала как заученный штамп, без эмоциональной окраски. Как некролог в корпоративной газете.

— Расскажите о ваших отношениях с Верещагиным. Профессиональных, — сказал Крячко, включая диктофон на виду у Макарова.

Тот не дрогнул.

— Отношения были строго деловыми и, я бы сказал, цивилизованными. Мы пересекались на фестивалях, конференциях. Иногда обменивались мнениями о тенденциях. Конкуренция в нашем сегменте — это двигатель прогресса. Мы друг друга стимулировали.

— Стимулировали, — повторил Гуров. — А как вы отнеслись к тому, что Верещагин выиграл контракт с Al Wasl Emirates Hospitality? Вы ведь тоже участвовали.

Макаров сделал паузу, впервые за все время слегка изменив выражение лица. Не злость, не досада. Скорее легкая снисходительная усмешка.

— Отнесся как профессионал. Они сделали выбор. Их право. Моя заявка, уверен, была сильной, но у Олега, видимо, оказалось более выигрышное предложение по части… локального колорита. Ближний Восток любит помпезность. Я предлагал более современное, технологичное решение. Видимо, не угадал с ожиданиями заказчика.

Он говорил плавно, без запинок. Как будто повторял текст, который уже много раз проговаривал про себя или с юристами. Гуров слушал не столько слова, сколько подтекст. И слышал в нем ложь. Не в фактах — факты, вероятно, были правдой. А в интонации. В этом «видимо», «оказалось», «не угадал». Слишком гладко. Слишком философски для человека, который потерял полмиллиона евро и вложенные сто тысяч. Настоящая злость, обида, раздражение — они всегда оставляют микроскопические зазубрины в речи. Здесь же речь была отполирована до зеркального блеска.

— Вы не испытывали к нему неприязни после этого проигрыша? — напрямую спросил Крячко.

Макаров поднял бровь.

— Полковник, я бизнесмен. Неприязнь — эмоция, которая мешает принимать рациональные решения. Я проанализировал причины поражения, внес коррективы в стратегию и сосредоточился на следующих проектах. У меня их достаточно.

— А где вы были в день смерти Верещагина? — Гуров задал вопрос мягко, почти между делом, глядя не на Макарова, а на скульптуру на столе.

И вот она — реакция. Не вздрагивание, не испуг. А наоборот — расслабление. Тот самый момент, к которому Макаров готовился. Он медленно потянулся к папке на кофейном столике, открыл ее.

— Я ожидал этот вопрос. Разумеется, я дал указание моему помощнику подготовить всю информацию. — Он вынул несколько листов, аккуратно положил перед Гуровым. — Весь мой день с почасовой детализацией. С десяти утра до полуночи. Свидетели, документы, электронные ключи.

Гуров взял листы. Распечатка с календаря. Встречи, переговоры, обед с партнером из Милана в ресторане «Сицилия» с 14:00 до 17:30. Затем совещание в этом кабинете с командой по новому проекту с 18:00 до 21:00. После — закрытый ужин в клубе на Патриарших с 21:30 до примерно 01:00 ночи. Каждый пункт сопровождался именами, контактами, в некоторых случаях — сканами счетов или пропусков. Временной промежуток, когда могло быть совершено убийство (по данным судмедэкспертизы, между 16:00 и 18:00), был перекрыт плотно: с 14:00 до 17:30 — обед, с 17:30 до 18:00 — переезд из ресторана в офис, подтвержденный данными GPS служебного автомобиля (распечатка из системы мониторинга была приложена). Алиби было железным. Слишком железным.

— Вас что-то смущает, полковник? — спросил Макаров, заметив, как Гуров дольше обычного смотрит на распечатку.

— Все очень… подробно, — сказал Гуров, поднимая глаза. — Вы всегда так скрупулезно документируете свой день?

Макаров позволил себе легкую улыбку.

— В моем бизнесе время — самый ценный актив. Я его учитываю. Кроме того, — он слегка наклонился вперед, — после того как я узнал о трагедии и понял, что наше профессиональное соперничество может быть превратно истолковано, я счел разумным подготовить эту информацию. Чтобы избежать недоразумений и не отвлекать вас от поиска настоящего преступника.

Вот он, алгоритм, думал Гуров, медленно перелистывая страницы. Безупречный, отполированный, непрошибаемый. Каждый час подтвержден. Каждая минута обоснована. Это не расписание дня. Это броня. Человек, который это составил, не просто фиксировал события — он конструировал непричастность. И сделал это гениально. Обед с иностранным партнером — идеальные свидетели, которые вряд ли захотят глубоко вникать в дело русской полиции. GPS автомобиля — технические данные, которые сложно оспорить без своей экспертизы. Вечернее совещание с подчиненными — людьми, чья карьера зависит от него. И ужин в закрытом клубе — месте, где присутствие фиксируется, но детали тонут в полумраке и конфиденциальности. Все сходится. На бумаге он чист. Но именно это и не сходится. Слишком чисто. Слишком предусмотрительно. Обычный человек, даже очень организованный, узнав о смерти конкурента, к которому у него нет личной неприязни, первым делом подумает: «Какой ужас». Вторым: «Как это повлияет на рынок?» И лишь в самом конце, если он параноик или юрист, — «А не возникнут ли у меня проблемы?». Макаров же прыгнул сразу на третью ступень. Он не просто вспомнил, где был, — он собрал досье. За считаные часы. Значит, он ждал этого вопроса. Значит, он готовился. А готовиться к вопросу о своем местонахождении может только тот, кто знает, что это местонахождение будет проверяться в связи с преступлением. Интуиция вопит: это ложь. Но интуиция — не доказательство. Алгоритм в виде этих бумаг побеждает. Пока что.

Гуров положил листы на стол.

— Все очень убедительно. Мы, разумеется, проверим.

— Пожалуйста. — Макаров развел руками. — Все контакты там есть. Мои сотрудники, партнеры готовы дать показания. Я заинтересован в скорейшем разрешении этого дела. Скандал вокруг гибели коллеги бросает тень на всю отрасль.

— Вы слышали, что Верещагин был отравлен? — резко, почти грубо встрял Крячко.

Макаров не моргнул. Только чуть-чуть откинул голову назад, будто рассматривая интересный экспонат.

— Да, до меня дошли такие слухи. Дикие, конечно. Кто-то пустил сплетню о каком-то яде. Похоже на чей-то больной розыгрыш или попытку опорочить ресторанный бизнес в целом.

— Это не сплетня, — холодно сказал Гуров. — Это заключение экспертизы. Специфический токсин. Требующий для изготовления специальных знаний в области химии.

На долю секунды — буквально на время одного мига — в глазах Макарова что-то промелькнуло. Не страх. Скорее азарт. Быстрый, как вспышка, интерес охотника, который услышал, как жертва наступила на нужную ветку. Потом взгляд снова стал гладким, непроницаемым.

— Химия? — Он сделал легкое удивленное движение бровями. — Ну я, как вы, наверное, знаете, имею химическое образование. Но, полагаю, в Москве таких людей тысячи. И при чем тут я? Мои знания направлены на создание вкуса, а не на… подобные ужасы.

— Просто констатируем факт, — сказал Гуров, поднимаясь. — Благодарим за уделенное время и предоставленную информацию. Возможно, у нас возникнут еще вопросы.

Макаров тоже встал, поправил манжет.

— Всегда готов сотрудничать. Надеюсь, вы скоро найдете того, кто это совершил. И если позволите дать совет… иногда самое простое объяснение — верное. Может, это была личная месть? Олег был жестким руководителем. У него могли быть недоброжелатели среди своих же сотрудников. Я слышал истории.

— Спасибо за совет, — кивнул Гуров. — Мы это учтем.

Ассистент уже ждал у двери, чтобы проводить их обратно к лифту.

Лифт спускался вниз так же бесшумно, как и поднимался. Всю дорогу до машины они молчали. Только когда двери «Транзита» закрылись, отсекая их от выхолощенного мира стекла и стали, Гуров выдохнул.

Игорь завел двигатель.

— Куда?

— Пока никуда. Посидим пять минут.

В салоне пахло пластиком, старой кожей сидений и кофе из термоса Крячко. Гуров откинулся на спинку, закрыл глаза. За окном проплывали фигуры людей в дорогих пальто, они смеялись, разговаривали по телефону, жили своей жизнью, где не было лилового цианоза и синтетических нейротоксинов.

«Вот она, система, — думал Гуров, глядя на башню, где на сорок втором этаже сидел человек, который, он был теперь уверен на все сто, убил. — Не та система, которую ругают в курилках, — медленная, тупая, бюрократическая. А другая. Быстрая, умная, эффективная. Система, где преступление — это просто еще один бизнес-процесс, который нужно оптимизировать. Устранить конкурента — это не убийство. Это санация рынка. Подставить глупых людей — не подлость. Это управление рисками. Создать алиби — не обман следствия. Это тщательная проверка. Они живут в мире, где все измеряется деньгами, связями, репутацией. Где человеческая жизнь — это строка в отчете о прибылях и убытках. И они защищены не грубой силой, а самой законностью. Они нанимают лучших юристов, которые знают УПК лучше нас. Они создают бумажные крепости, которые невозможно взять штурмом, только долгой, изнурительной осадой. И самое страшное — они уверены в своей правоте. Макаров не чувствует себя преступником. Он чувствует себя стратегом, который устранил помеху. И его презрение к нам, к этому «Форду Транзиту», к нашим удостоверениям — не маска. Это суть. Он считает нас винтиками устаревшего механизма, который безнадежно отстал от его цифрового, стерильного мира. И он почти прав. Почти».

Крячко отхлебнул из термоса, поморщился от горечи.

— Ну что? Убедился?

— В чем? — не открывая глаз, спросил Гуров.

— Что он наш клиент. Что это он сделал.

Гуров открыл глаза, повернулся к напарнику.

— Ты сомневался?

Крячко хмыкнул.

— После финансовой выкладки — нет. После разговора — тем более. Но, Лев, у него же все сходится. Это алиби… его не прошибешь. Мы проверим — и все подтвердится. Обед был. Совещание было. Ужин был. Свидетели все подпишут. GPS не врет. И что мы получим? Ничего.

— Мы уже получили главное, — тихо сказал Гуров.

— Что?

— Уверенность. Убежденность в его вине. Не предположение. Не гипотезу. Уверенность. Теперь мы не ищем убийцу. Мы ищем способ доказать, что убийца — он. Это другая работа. Более сложная. Более тонкая.

— Значит, тактика меняется. — Крячко открутил крышку термоса, налил кофе в пластиковый стаканчик, протянул Гурову. — Штурмовать алиби бесполезно. Он его подготовил на совесть. Значит, ищем дыру. Одну. Маленькую. Нестыковку во времени. Свидетеля, который сомневается. Официанта, который запомнил, что он отлучался. Что-то.

Гуров взял стаканчик, почувствовал жар через тонкий пластик.

— Это будет долго. И ненадежно. Он предусмотрел такие варианты. Его свидетели — либо зависимые от него люди, либо иностранцы, которым нет дела. Нет, Стас. Алиби — это ловушка. Он хочет, чтобы мы бились об него, как мухи о стекло, тратили время, ресурсы. А за это время он либо уничтожит последние улики, либо еще больше укрепит свои позиции. Мы пойдем другим путем.

— Каким?

— Мы оставим в покое вопрос «где он был?». Мы докажем вопрос «как он это сделал?». Его способ. Его почерк. Его инструмент. Помнишь, я говорил: ключ в химии? Он продемонстрировал нам свое химическое образование почти с гордостью. Мол, да, я химик, и что? Это его сила. Но это и его слабость. Он не мог не использовать свои знания. Не мог не применить свой специфический, изощренный метод. Он ведь не просто убил. Он убил с изяществом, с демонстрацией интеллектуального превосходства. Токсин «Эпсилон-12» — это не просто яд. Это послание. Послание от химика-гурмана. От человека, который считает, что он выше обычных убийств с ножом или пистолетом.

Крячко слушал, хмурясь.

— Ты думаешь, он сам синтезировал эту дрянь?

— Я уверен. Он не стал бы доверять такое дело кому-то еще. Это его творение. Его рецепт. Последний и самый совершенный рецепт шеф-повара. И для такого творения нужна была лаборатория. Не полноценная химическая, конечно. Но место, где есть оборудование, реактивы, где можно работать несколько часов, не привлекая внимания.

— Склад, который мы ищем по MAC-адресу.

— Возможно. Но есть и другая возможность. Ближе. Практически под носом.

Крячко замер с поднятым стаканчиком.

— Ты про «Императорский вкус»?

— Да. Мы осмотрели только кухню, подсобные помещения, зону для персонала. Но ресторан такого уровня — это огромное пространство. Там есть технические этажи, запасные выходы, кладовые для хранения сезонного декора, старых приборов. Места, куда персонал заходит раз в месяц. Идеальное укрытие для полевой лаборатории. Особенно если у тебя есть доступ.

— Но у Макарова не было доступа в ресторан конкурента.

— А у кого был? — Гуров посмотрел на Крячко. — У подставных лиц. У Пономарева, который таскал посуду и мог пронести что-то. У Соколовой, которая знала все углы. Он использовал их не только как ложный след. Он использовал их как инструменты. Кто-то из них, сам того не зная, мог принести оборудование. Или оставить дверь незапертой. Мы искали улики против них. А надо искать улики, оставленные им с их помощью.

Крячко тяжело вздохнул, поставил стаканчик в подстаканник.

— Лев, я тебя понимаю. Логика железная. Но давай смотреть трезво. У нас есть распоряжение Орлова действовать строго по закону. У нас есть юристы Макарова, которые уже дышат в спину. Если мы сейчас поедем в «Императорский вкус» и начнем там копаться без нового ордера, основываясь только на твоей интуиции…

— Не на интуиции, — резко перебил Гуров. — На анализе. На сопоставлении фактов. Токсин требует лаборатории. Макаров — химик. У Макарова был мотив и психологический портрет перфекциониста, который сделает все сам. Значит, лаборатория где-то есть. Склад по MAC-адресу — один вариант. Но это рискованно: арендовать помещение рядом — это лишняя связь. Гораздо безопаснее использовать уже существующее, но заброшенное пространство в самом ресторане. Это гениально и нагло. И поэтому похоже на него.

— Допустим. Но чтобы это проверить, нам нужны основания для нового осмотра. Формальные. А у нас их нет. Только твоя уверенность.

Гуров повернулся к напарнику, и в его глазах Крячко увидел ту самую холодную, беспощадную решимость, которая иногда пугала даже его.

— Основания есть, Станислав. Мы проводим повторный осмотр места происшествия на предмет возможных тайников или мест хранения, которые могли быть использованы преступником для сокрытия орудия убийства. Это стандартная процедура при расследовании убийств с использованием спецсредств. Мы имеем право. Потому что первоначальный осмотр мог быть неполным из-за неверной квалификации дела как возможного несчастного случая. Теперь у нас есть экспертиза, указывающая на умышленное отравление. Меняется картина — меняется и глубина осмотра. Юридически мы чисты.

Крячко молчал несколько секунд, переваривая.

— Окружная прокуратура может трактовать это как превышение.

— Пусть трактуют. Пока они будут трактовать, мы будем работать. Я не предлагаю ломать двери. Я предлагаю пройтись по темным углам с фонариком. Официально, с участием понятых из числа персонала ресторана. Мы ищем не улики против Макарова конкретно. Мы ищем возможное место изготовления яда. Это наша работа.

— А если Доронин, владелец, опять начнет упираться? Звонить «кому надо»?

— Тогда мы вежливо напомним ему, что в его ресторане произошло убийство и наше расследование — в его же интересах. А если он будет препятствовать, это может быть расценено как соучастие в сокрытии. Он не дурак. Он отступит.

Крячко вытер ладонью лицо.

— Черт. Ладно. Рискнем. Но если будет скандал…

— Скандал будет в любом случае, Стас. Либо сейчас — маленький, процедурный. Либо потом — большой, когда Макаров уйдет, потому что мы упустим время, играя в процессуальные игры. Я выбираю первый вариант.

Они смотрели друг на друга в полумраке салона. Два разных подхода, два разных темперамента. Крячко — осторожный прагматик, который верит в силу системы, но знает ее слабости. Гуров — максималист, готовый подтолкнуть систему, чтобы заставить ее работать на правду. Иногда это приводило к конфликтам. Но всегда — к результату.

— Хорошо, — наконец сказал Крячко. — Едем. Но я беру на себя переговоры с Дорониным. У меня с такими… свой язык.

Гуров кивнул.

— Договорились.

Гуров постучал пальцами по перегородке, отделявшей салон от водителя.

— Игорь, меняем планы. Едем обратно в ресторан «Императорский вкус». По возможности быстрее.

— Есть, — коротко ответил водитель, включил поворотник, начал выруливать из кармана у небоскреба.

Машина тронулась, вливаясь в вечерний поток. Огни мегаполиса за окном превратились в цветные полосы. Гуров смотрел на них, но не видел. Его мысли уже были там, в полутьме подсобок и кладовых. Он представлял себе, как Макаров, в перчатках размера S (да, это важная деталь, которую он почти упустил), мог оборудовать себе уголок в самом логове конкурента. Нагло, дерзко, с вызовом. Использовать небрежность охраны, суету большого ресторана. Пронести по частям маленький роторный испаритель, точные весы, реактивы под видом гастрономических экспериментов или «фирменных приправ». И потом, в день убийства, когда все были заняты подготовкой к вечернему шоу-ужину, спуститься в это подобие лаборатории, провести финальную стадию синтеза. А потом… а потом как? Как доставить яд к Верещагину? Через подставу? Нет, слишком ненадежно. Через еду? Но еду пробуют. И тут в памяти Гурова всплыла деталь из протокола первоначального осмотра, на которую он тогда не обратил внимания. На столе перед Верещагиным стоял не только салат. Там был и небольшой графин с водой. Личной водой шефа. С его гербом. Возможно, с лимоном или огурцом. Туда можно было добавить что угодно. И это не попробуют. Эту воду пьет только он.

— Стас, — сказал Гуров, не отрываясь от окна. — Прикажи нашей группе в ЭКЦ еще раз внимательно осмотреть ту посуду, что была на столе у Верещагина. Особенно графин для воды. И стакан. Если яд был в воде, то следы, даже микроскопические, могли остаться на внутренних стенках. Даже если его вымыли, современные методы могут что-то найти.

Крячко тут же достал телефон, начал набирать сообщение.

— Думаешь, он подмешал прямо там?

— Нет. Это было бы слишком рискованно. Но графин могли наполнить уже отравленной водой. Где-то в другом месте. И подменить в момент, когда Верещагин отлучился. Или просто поставить новый. В суматохе кухни это возможно. Нужно проверить, были ли на складе ресторана такие же графины. И не пропал ли один.

По мере того как машина приближалась к знакомому району, где располагался «Императорский вкус», внутренняя уверенность Гурова росла, кристаллизовалась, превращалась в холодный, неумолимый алгоритм действий. Алиби Макарова было сильной крепостью. Но у каждой крепости есть слабое место — запасы. Если удастся найти место, где он готовил яд, это будет прорыв. Прямая материальная связь. Оборудование, реактивы, следы. Возможно, даже отпечатки, если он где-то снял перчатки. Нужно искать не просто комнату. Нужно искать следы химической деятельности в нетипичном месте. Запахи. Пятна. Необычный мусор.

— Лев, — Крячко оторвался от телефона, — Доронин на месте. Я ему сказал, что мы едем для уточняющего осмотра в связи с новыми данными экспертизы. Он сначала заартачился, потом сдался. Сказал, что будет ждать. Но голос был недобрый.

— Ничего. Главное — доступ.

«Форд Транзит» свернул на знакомую улицу. Ресторан «Императорский вкус» стоял в глубине, его фасад был подчеркнуто скромным, как и положено заведению для избранных. Но сейчас он казался Гурову не просто местом преступления. Он казался гигантской головоломкой, в одной из потайных ячеек которой лежала разгадка.

Машина остановилась у служебного входа. Гуров не сразу вышел. Он сидел еще секунду, собирая мысли воедино. Все, что было до этого, — допросы, экспертизы, финансовые выкладки, даже этот визит к Макарову — было подготовкой. Теперь начиналась настоящая работа. Работа землекопа, криминалиста, искателя иголок в стоге сена. Он должен был забыть про надменную улыбку Макарова и его стеклянный кабинет. Он должен был погрузиться в мир пыльных углов, паутины, запаха старого дерева и плесени. Там, в этой грязи реальности, а не в чистоте цифр и документов, пряталась истина. Его интуиция, которая всегда сомневалась в гладком алгоритме, теперь требовала действий. И он эти действия совершит. Не для того, чтобы поймать преступника — это будет позже. А для того, чтобы найти точку опоры. Ту самую улику, с которой начнется обрушение всей красивой, отлаженной машины лжи.

Он открыл дверь и ступил на асфальт. Вечерний воздух пахнул дымом и опавшими листьями. Где-то высоко в небе, за слоем облаков, уже были видны первые звезды. Холодно. Он застегнул пальто.

— Пошли, — сказал он Крячко, который уже вылез с другой стороны. — У нас есть два часа до того, как юристы Макарова начнут звонить Орлову с жалобами. Используем их по максимуму.

Он сделал шаг к черной двери служебного входа, за которой его ждали темные коридоры и, как он чувствовал кожей, ответ.

Дверь служебного входа открыл тот самый импозантный владелец, Михаил Доронин. На этот раз на его лице не было паники, только усталая, циничная покорность и плохо скрываемое раздражение.

— Ну что, полковники, не нашли еще убийцу среди моих официанток? Теперь решили стены ломать? — Его голос звучал хрипло.

— Мы решили проверить то, что не проверили в первый раз, Михаил Сергеевич, — спокойно сказал Гуров, переступая порог. — Все технические помещения. Все кладовые. Все чердаки и подвалы. Все, куда имеет доступ персонал. И где мог спрятаться не только человек, но и… кое-что еще.

Он прошел мимо Доронина в полутьму коридора, пахнущего моющими средствами и старой плиткой. Крячко шел за ним, достав мощный фонарь. Где-то в глубине, за поворотом, послышался скрежет — то ли старая задвижка, то ли шаг того, кто не ожидал, что в это время сюда еще кто-то придет.

Гуров замедлил шаг, прислушался. Тишина. Но это была не та тишина пустоты. Это была тишина затаившегося присутствия.

— Что? — шепотом спросил Крячко.

— Ничего, — так же тихо ответил Гуров, но его рука потянулась к кобуре. — Пойдемте. Начинаем с самого дальнего конца. С того склада, где хранится старый инвентарь.

Он двинулся вперед, на ощупь находя выключатель. Лампа под потолком мигнула раз, другой и загорелась тусклым желтым светом, отбрасывая длинные, пляшущие тени. Коридор уходил вглубь здания, превращаясь в узкую щель между грубо оштукатуренными стенами. Где-то там, в этой щели, и могла прятаться разгадка.