Микроавтобус, затонированные стекла которого отражали мелькающие огни МКАД, плыл в ночном потоке. Гуров сидел на заднем сиденье, откинув голову, но не спал. Рядом Крячко, сняв пиджак и расстегнув воротник рубашки, смотрел в окно на несущиеся навстречу огни фонарей. Его только что подобрали у его дома. В салоне царила усталая, тяжелая тишина, нарушаемая только равномерным гулом двигателя и шипением климат-контроля.

— Вот же… — наконец не выдержал Крячко, проводя рукой по лицу. — Целый день как белка в колесе. А результат? Нашли следы перчаток. Маленьких. И все. Убийца-то где? Химик-то где?

— Терпение, Стас, — тихо отозвался Гуров, не открывая глаз. — Мы только что разобрали первый, самый кричащий обман. Это не маленький результат. Это смена парадигмы.

— Парадигмы, парадигмы… — Крячко хмыкнул. — А давление-то не снимается. Орлов утром звонил, интересовался прогрессом. Слово «несчастный случай» уже не произносит, но чувствуется — ждет быстрого ареста. А мы что можем ему сказать? Что у нас есть следы перчаток S? Он спросит: «И кто в них был?» А мы — молчок.

— Мы скажем ему, что бытовуха отменяется, — глухо произнес Гуров. — Это не ревность и не пьяная драка. Верещагина убрал профи. Убрал чисто, сложным ядом, а потом грамотно подсунул нам козла отпущения. Так что теперь мы ищем не истеричку с блендером, а серьезного игрока.

— На один-два дня, — вздохнул Крячко. — Потом опять начнется: «А конкретно? А имена? А сроки?»

— Тогда и будут имена, — уверенно сказал Гуров, поворачиваясь к напарнику. — Но не раньше, чем мы их подтвердим железными уликами. Лучше пусть давят на пустое, чем мы сломаем невинного человека или спугнем настоящего преступника.

Крячко помолчал, затем кивнул, признавая правоту напарника. Он достал из бардачка бутылку воды, отпил, предложил Гурову. Тот отказался.

— Ладно, Лев. Допустим, подстава. Допустим, перчатки S. Что это нам дает? Кроме того, что это не Пономарев?

— Это дает нам психологический портрет того, кто ее организовал, — начал Гуров, складывая пальцы в замок. — Давай разложим. Первое: блендер и медкарта. Два предмета, которые должны были создать иллюзию бытового мотива. Но они новые, чистые, куплены специально для этого. Значит, у «дарителя» были деньги или доступ к таким предметам. Второе: их подбросили в шкафчик Пономарева, но при этом надели перчатки. Значит, боялись оставить следы. Но не боялись, что их увидят? Рисковали. Значит, либо знали расписание и были уверены, что их не застанут, либо имели легальный доступ в подсобку в любое время. Третье: сам выбор Пономарева. Он уязвимый, идеальный козел отпущения. Значит, «даритель» знал персонал ресторана, его слабые места. Вывод: это кто-то из своих. Или кто-то, кто имел детальную информацию изнутри.

— Анна Соколова подходит под все пункты, — заметил Крячко. — И доступ, и конфликт, и руки маленькие.

— Подходит, — согласился Гуров. — Но если она «даритель», то возникает вопрос: а при чем тут токсин «Эпсилон-12»? Девушка-официантка, даже с конфликтом, вряд ли способна синтезировать такое вещество. Значит, либо она действовала не одна, либо… ее использовали. Как пешку. Как часть более сложного плана.

Гуров замолчал, глядя на мелькающие за окном огни. Его мысль работала, сопоставляя факты, выстраивая логические цепочки. Методичность подставы, ее продуманность — это был язык профессионала. Того, кто понимал, как работает система правосудия, и пытался ее «заговорить», подсунув ей удобную, простую версию. Это была попытка управлять следствием, направить его по ложному пути. И это в каком-то смысле было признанием силы системы со стороны преступника. Он не просто скрывался — он пытался манипулировать. И в этом была его слабость. Потому что любая манипуляция оставляет следы. Слишком идеальные улики, слишком удобный подозреваемый, крошечные следы перчаток на стенке. Это были микроскопические сбои в его собственном алгоритме. И Гуров со своим перфекционизмом, своим нежеланием идти по пути наименьшего сопротивления был живым антидотом против такой манипуляции. Его интуиция, которая с самого начала отвергла «несчастный случай», теперь, подтвержденная фактами, торжествовала маленькую, но важную победу. Алгоритм официальной версии был взломан. Теперь предстояло взломать алгоритм самого преступника.

— То есть мы имеем дело не с одним преступником, а с системой, — медленно произнес Крячко, впитывая сказанное. — С одной стороны — химик, изготовитель яда. С другой — организатор подставы. Возможно, это один человек, но маловероятно. Чаще так не работают. Химик делает свое дело и уходит. А подставу организует тот, кто заинтересован в сокрытии или в конкретном направлении следствия.

— Верно, — кивнул Гуров. — И именно организатор — наша ближайшая цель. Через него мы выйдем на химика. А организатор, судя по всему, где-то рядом. В ресторане или в его ближнем круге. И он уже совершил ошибку.

Машина въехала на пустой участок МКАД, где ранний поток был относительно редким. Водитель, поймав взгляд Гурова в зеркало, плавно перестроился в правый ряд, сбавив скорость. За окном поплыли темные массивы спальных районов, редкие звезды над городской засветкой. В салоне воцарилась глубокая, почти звенящая тишина. Крячко прикрыл глаза, его дыхание стало ровным. Гуров же, напротив, чувствовал ясность и странную, отстраненную бодрость. Раннее утро всегда было его временем для мысленной сборки пазла.

Он смотрел на отражение своего лица в темном стекле — усталые глаза, резкие морщины у рта, неподвижное, сосредоточенное выражение. Изоляция. Она была не физической, а экзистенциальной. Даже рядом с Крячко, другом и соратником, он чувствовал эту дистанцию. Крячко мог отключиться, уйти в сон, зная, что дома его ждет Наташа и ее пироги. У Гурова не было такого якоря. Его якорь — это работа. Строгость процедуры, неумолимая логика фактов, бескомпромиссная погоня за справедливостью. Это делало его одновременно сильным и уязвимым. Сильным — потому что ему не на что было отвлекаться. Уязвимым — потому что за его спиной не было ничего, кроме этих принципов. И когда система давила, пытаясь заставить его свернуть с пути, он мог опереться только на них. Иногда ему казалось, что он последний солдат в окопе, который еще верит в устав, пока остальные давно махнули рукой и перешли на правила выживания. Его педантичное следование букве закона было не бюрократической прихотью, а единственной защитой от хаоса, от циничного упрощения, от «алгоритма», который готов был проглотить любую ложь, лишь бы поставить галочку. Он был чужим в этом мире быстрых результатов и гибкой морали. Но необходимым. Потому что без таких, как он, ложь становилась бы правдой, а невинные люди — преступниками.

Он оторвал взгляд от стекла, потянулся, почувствовав скованность в плечах. На часах было без двадцати шесть. Город просыпался. А его мозг уже работал.

— Значит, фокус на организаторе, — сказал Крячко, не открывая глаз, как будто читая его мысли. — Анна Соколова — главный кандидат. Что делаем? Вызываем на допрос? Ставим на наблюдение?

— И то и другое, но осторожно, — ответил Гуров. — Однако допрос без серьезных улик может лишь спугнуть. Наблюдение — да, уже поручил. Но этого мало. Перчатки S — это улика, но она не приведет нас прямо к ней. Нужно нырнуть глубже.

— Куда глубже? В ее прошлое? Связи?

— В ее цифровой след, — четко произнес Гуров. — Тот, кто организовал подставу, думал о физических уликах. Блендер, карта, перчатки. Но в современном мире есть следы более незаметные. Цифровые. Если Анна Соколова готовила саботаж или ее кто-то вербовал, это не могло не оставить след в ее телефоне, в соцсетях, в истории браузера. Возможно, она что-то искала в интернете: про токсины, про болезни, про доступ к медкартам. Возможно, с кем-то переписывалась. Возможно, кто-то подсказал ей, как устроить подставу. Все это хранится либо у нее на устройствах, либо у провайдера.

Крячко открыл глаза, сел прямо. В его взгляде вспыхнул знакомый азарт охотника, учуявшего новый след.

— Логично. Ордер на выемку данных у оператора связи и на обыск с изъятием ее гаджетов. Я к утру подготовлю ходатайство. Основания есть: она — лицо из ближнего круга жертвы с конфликтом; новые вещдоки (следы перчаток S) указывают на причастность лица с маленькими руками к подбросу улик; требуется проверка ее цифровой активности на предмет подготовки к преступлению.

— Именно, — кивнул Гуров. — Но это еще не все. Ордер — это хорошо, но это время. Пока суд рассмотрит, пока провайдер ответит… А мы можем потерять темп. Поэтому параллельно я хочу получить доступ к данным, которые уже есть здесь и сейчас.

— Каким? — насторожился Крячко.

— Wi-Fi-сеть ресторана, — сказал Гуров, и в его голосе прозвучала твердая, не терпящая возражений нота. — «Императорский вкус» предоставляет гостям бесплатный Wi-Fi. Для доступа нужен номер телефона. Значит, есть логи подключений, есть MAC-адреса устройств, возможно, есть история посещенных сайтов. Если Анна Соколова или кто-то другой из сотрудников что-то искал с рабочего места или со своего телефона через эту сеть — след останется там. И эти данные хранятся на локальном сервере ресторана. Их можно изъять быстро, по запросу, как вещественное доказательство. Без долгих судебных процедур с оператором.

Крячко присвистнул, оценивая масштаб замысла. Он, практик, сразу увидел и возможности, и подводные камни.

— Это хардкор, Лев. Изъятие логов целой сети — это объем гигантский. IT-специалисты ресторана будут упираться, скажут, что это нарушение работы, что данные конфиденциальны. Адвокаты начнут кричать о неприкосновенности частной жизни. Орлов точно не обрадуется.

— Я знаю, — спокойно ответил Гуров. — Но другого пути нет. Мы должны опередить того, кто все это спланировал. Он думал о физических уликах, но мог пренебречь цифровыми. Или посчитать, что мы до них не доберемся. Это наша возможность. Что касается Орлова… ему нужно представить это не как прихоть, а как необходимый, логичный шаг в расследовании федерального дела об убийстве с применением сложного синтетического токсина. Мы ищем сообщника или организатора. Цифровой след — ключевое направление. Если он не даст добро, мы пойдем через суд, но потеряем время.

Крячко долго смотрел на Гурова, затем медленно, с пониманием, кивнул. В этом и была их сила — в полном доверии. Гуров выстраивал стратегию, безупречную с точки зрения логики и закона, даже если она была сложной и конфликтной. А Крячко, с его оперативным чутьем и связями, брался за тактику — как эту стратегию реализовать, обходя или преодолевая сопротивление системы.

— Ладно, — сказал Крячко, уже доставая телефон. — Начнем с того, что можно получить до ордера. У меня есть знакомый в их службе безопасности. Впрочем, я тебе уже говорил об этом. Думаю, смогу уговорить его дать мне копию логов за последний месяц «для служебной проверки». Неофициально. А параллельно готовим официальный запрос на изъятие. Если там что-то будет — уже основание для ордера на обыск и детализацию у провайдера.

«Форд Транзит» свернул с МКАД, направившись к центру. Гуров смотрел на просыпающийся город — первые редкие машины, уборщики на тротуарах, тусклый предрассветный свет. Решение было принято. Теперь предстояло самое трудное — продавить его через бюрократическую машину, которая всегда сопротивляется всему нестандартному, трудоемкому, выходящему за рамки привычного алгоритма.

Гуров достал свой служебный телефон, открыл приложение для почты. Его пальцы замерли над экраном. Он составлял в уме короткое, но емкое письмо на имя Орлова. В нем нужно было изложить суть: отказ от версии с Пономаревым на основании новых вещдоков (следы перчаток S), переход к версии о профессиональной инсценировке и — как следующий необходимый шаг — требование о принудительном изъятии всего цифрового трафика и биллинга из Wi-Fi-сети ресторана «Императорский вкус» за последние три месяца. Он знал, что это вызовет возражения. Его обвинят в избыточности, в нарушении процессуальных сроков, в создании ненужной работы. Но другого пути не было. Тот, кто стоял за этим делом, играл в сложную игру, используя и химию, и психологию, и знание системных слабостей. Чтобы его поймать, нужно было играть на его поле, но по своим правилам. Правилам дотошности, терпения и бескомпромиссного следования фактам, куда бы они ни вели — даже в цифровую пучину гигабайтов логов.

Он начал набирать текст: «Уважаемый Петр Николаевич. По делу № 347-22…» Слова ложились сухие, официальные, но за каждым стоял вес добытых улик и холодная ярость идеалиста, который видел, как систему пытаются обмануть, и был полон решимости этого не допустить.

Сообщение было отправлено. Гуров положил телефон на сиденье рядом, закрыл глаза. Впереди был новый день, новые битвы — с чиновничьим консерватизмом, с IT-специалистами, с адвокатами, с самим временем. Но первый, самый важный выстрел был сделан. Он публично, в рамках системы, поставил под сомнение ее собственный, ленивый алгоритм и потребовал копать глубже. Теперь оставалось ждать ответа и готовиться к сопротивлению.

Машина плавно остановилась у здания. Крячко потянулся, зевнул.

— Ну что, командир, завтрак, а потом в бой?

— Сначала кофе, — устало улыбнулся Гуров, выходя на холодный предрассветный воздух. — Потом бумаги. Потом — да, в бой.

Он взглянул на светлеющее небо, где уже таяли последние звезды. Где-то там, в этом спящем городе, был человек, который считал себя умнее системы. Который верил, что его идеальный план сработает. Гурову почти стало его жаль. Потому что этот человек не учел одного: в системе, несмотря на всю ее косность и цинизм, иногда встречаются такие же упрямые идеалисты, как он сам. Только их идеализм направлен в другую сторону. И сейчас этот идеализм, вооруженный процессуальным кодексом и криминалистическим чемоданчиком, начал свою методичную работу.