Мэри Кли вздрогнула и очнулась от какого-то безумного сна, сидя на унитазе со спущенными до лодыжек штанами. Штанами из темно-синего льна, нижней половиной щегольского костюма, купленного ей в магазине «Анри Бендель» — жуткое расточительство, но первое появление на ТВ — вещь неповторимая. Даже если оно становится последним.
Неужели она уснула перед своим звездным часом? Или отключилась? Бабочек у нее в животе не водилось, так с какой стати ей отключаться? И кем вообще приходится ей этот Джек? Она не могла вспомнить. Не могла вспомнить даже его фамилию. Сотель, может быть?
Она сидела в туалетной кабинке в четверть восьмого утра, и возникни у кого сомнения насчет того, где именно эта кабинка расположена, плакат на двери быстро бы все прояснил. Реклама мыльной оперы под названием «Надежда Райана». Кабинка находилась в здании телекомпании ABC на Западной 66-й улице. Чуть ниже плаката красовалась наспех прилепленная наклейка в поддержку предвыборной кампании Картера и Мондейла. А еще выше какой-то остряк нацарапал: «Мечтай дальше, киса!»
Раздался вежливый стук в дверь туалета, а затем женский голос поинтересовался:
— Мэри? С тобой все в порядке?
— В полном!
Она спустила воду и подтянула штаны, стараясь не помять шелковую блузку, когда заправляла ее за пояс.
Появилась продюсер (или кто она там была).
— Ты меня малость встревожила, я уж думала, не сбежала ли ты. Такое, знаешь ли, случается.
— И упустила свой главный шанс стать звездой?
Продюсера звали Таня или Талли. Что-то в этом роде. Она подождала, пока Мэри вымоет руки, а затем повела ее в яркую гримерку — куча зеркал, усыпанных лампочками по контуру. В одном из кресел сидел Майкл Дуглас — до чего же хорош! — с салфеткой поверх пиджака и галстука. Он мазнул по ней взглядом и бросил:
— Ни пуха ни пера, юная леди.
Мэри посмотрела на себя в зеркало и убедилась, Бог
(и Ган)
свидетель, что она и в самом деле юная леди. Разве еще мгновение назад ей не было пятьдесят восемь и разве не вела она грузовик посреди бесплодной пустоши?
— Глупости какие, — обронила она, и Дуглас удивленно приподнял бровь. — Я имею в виду, желать ни пуха на утреннем шоу. Это ведь не «Макбет», в конце концов.
— Ну вот, теперь ты навлекла проклятие на всех нас, — заметил Дуглас и одарил ее таким взглядом и улыбкой, от которых внутри у нее сладостно екнуло.
Теперь ее сон угасал, теряя краски и детали, как обычно и бывает со снами.
Гримерша проворковала:
— Ты прекрасна, куколка. Буквально один штрих пудрой. Закрой глаза.
Она закрыла и увидела устремленные на нее янтарные глаза.
«Ричард», — подумала она.
А затем: «Надо же, сплю на ходу как древняя старуха».
— Нам пора за кулисы, — скомандовала Талли или Таня. — Сама знаешь, в прямом эфире пауз быть не должно.
Майкл Дуглас снова выдал свою фирменную улыбку:
— Ослепи их, леди Макбет.
— Леди у нас была Элис, — ответила она, отчего Майкл недоуменно наморщил лоб. Мэри разделяла его недоумение. Единственной Элис, которую она знала, была ворчливая старуха, жившая в квартире этажом выше.
И вот она за кулисами, дожидается своего выхода перед лицом Гану одному известно скольких миллионов зрителей. Конечно, это вам не «Сегодня» — «Доброе утро, Америка» АВС котировалось сугубо в дворовой лиге по сравнению с утренним шоу на NBC, — но все равно прилично. Мэри запустила руку в карман жакета от «Анри Бендель» и сжала в пальцах свой талисман на удачу. У каждого экстрасенса обязан быть талисман. Им оказался девятимиллиметровый патрон, идеально подходивший для «Глока»… хотя Мэри никогда не владела огнестрельным оружием и даже близко к нему не подошла бы. Она понятия не имела, откуда знает, что калибр именно девять миллиметров, и что патрон подходит к «Глоку». И уж тем более не помнила, где вообще его откопала. На улице, может, подобрала или в сточной канаве? Он лежал у нее уже… да хрен его знает, как давно. Было очень странно не помнить таких вещей, и еще страннее — знать то, что она знала про этот патрон, и как с ним связан тот
(обморок забытье дремота сон)
только что накрывший ее в дамской комнате. Ощущалось это состояние очень долгим, но время во сне — понятие растяжимое. Да и некогда об этом сейчас думать, потому что Дэвид Хартман как раз объявлял на многомиллионную аудиторию:
— Наша следующая гостья — молодая ясновидящая, которая недавно привела полицию к месту захоронения не одного пропавшего ребенка, а сразу двоих — одного в Калифорнии, а второго в Нью-Джерси. Ее фотография в журнале «Пипл» уже успела полюбиться нашим доблестным вооруженным силам.
Монитор продемонстрировал Мэри, элегантную и стройную в закрытом купальнике с соблазнительно приспущенной лямкой. Фотограф едва уговорил ее, было как-то неловко, но надо признать, выглядела она чертовски здорово. «Совсем не похожа на ту выпивоху в завязке, которой я была во сне», — подумала она. Полнейшая глупость, ведь пила она крайне редко. Боялась притрагиваться к спиртному, поскольку мать была горькой пьяницей.
Дэвид Хартман поднялся со своего места.
— Рад приветствовать самую хорошенькую ясновидящую в этом бизнесе — мисс Мэри Кли.
Она с улыбкой шагнула на съемочную площадку, протягивая руку для приветствия. «Я тут на разогреве, — усаживаясь в кресло, подумала она. — Главный номер программы — Майкл Дуглас».
— Мэри, рады видеть тебя у нас в студии. Должен спросить, о чем ты подумала, когда мать Джона Джерарда обратилась к тебе с просьбой помочь отыскать ее пропавшего сына?
— Я ответила «да», разумеется.
— Ты прикасалась к его одежде? Я видел подобное в кино.
— Мне не нужно ни к чему прикасаться, когда мои глаза открыты.
Дэвид нахмурился, словно не понимая сути. Словно этого нюанса не было в сценарии на предварительном прогоне.
Одна рука Мэри все еще сжимала талисман в кармане жакета. Она чуть не вытащила свой заветный патрон, но это означало открыть ящик Пандоры. Она позволила ему соскользнуть обратно в карман и продемонстрировала Хартману глаза, вытатуированные на ладонях.
— Вот об этих глазах я говорю, — произнесла она.
Камера наехала на нее крупным планом. Мэри вполне могла вообразить, как некоторые домохозяйки, чуть было не пропустившие этот выпуск «Сегодня», ахнули от изумления, в то время как другие — циничные особы — лишь фыркнули при виде столь откровенного шарлатанства.
— И твои глаза также подсказали тебе, где было зарыто тело Гвен Эберхардт? Они разглядели цель аж во Фресно в Калифорнии? — В его голосе зазвучал легкий сарказм. Один из операторов ухмыльнулся.
— Разглядели, Дэвид, — ответила она. — Они увидели, что бедная Гвен погребена в гравийном карьере, только не в самом Фресно, а рядом, в Калве, неподалеку от шоссе «Голден Стейт».
— Ты согласишься подвергнуть свои волшебные глаза небольшой проверке, Мэри?
— Если ты настаиваешь. Но они видят не все и не всегда.
— И я уверен, что не видят, — подхватил Дэвид, и один из помощников режиссера у пульта не выдержал и рассмеялся. — Но мы все-таки попробуем. Моя коллега Нэнси Дюссо — Нэнси, привет! — Он помахал рукой. Нэнси Дюссо в ответ пошевелила пальцами. — Она мне кое-что дала. Эта вещь лежит у меня в кармане пиджака. Что это такое? — Он заговорил зловещим голосом. — Видят ли… эти глаза?
Мэри выставила ладони вперед. В этом не было особой нужды, но она видела достаточно программ вроде «Доброе утро, Америка», чтобы понимать, из чего складывается хорошая картинка на ТВ. Она позволила стеклянному глазу камеры № 2 во всех деталях запечатлеть вытатуированные глаза. Сжала пальцы в кулаки, а затем снова раскрыла ладони.
Она поймала себя на мысли: «Как мы уплетали шоколадных „инопланетян“ в лавке Кэйдена. Я и Пэй».
А следом: «Кто такой Пэй?»
— Ну, что ты видишь, Мэри? — поторопил Дэвид. Говорил он мягко, но в голосе сквозили язвительные нотки. Он уже приготовился поднять ее на смех. — Время-то тикает.
— Дэвид, я думаю, Нэнси дала тебе фотографию твоего следующего гостя — чертовски красивого Майкла Дугласа.
Дэвид Хартман выглядел не просто удивленным. Он выглядел потрясенным. Затем он широко улыбнулся и вытащил снимок Майкла Дугласа размером с почтовую открытку.
— Как, черт возьми, ты это сделала?
— Глаза никогда не врут, — ответила Мэри.
Она улыбалась своей лучшей улыбкой, демонстрируя ровный ряд жемчужно-белых зубов, но ее вдруг пронзила — буквально ранила — глубокая тоска по родине, по месту, которого она никогда в жизни не знала.
Я хочу вернуться назад! Хочу вернуться в свой сон!
И еще: «Я скучаю по Ричарду!»
Последовало еще несколько вопросов, а затем Хартман произнес:
— Давайте поглядим, сумеет ли наш штатный ясновидящий Джон Коулман предсказать погоду.
На этом ее пять минут славы закончились. Нэнси Дюссо подошла к ней, так и сияя улыбкой.
— Это была дедукция? Ты видела его в гримерке?
— Видела, — согласилась Мэри.
— Ну, тогда все понятно.
— Ты скоро сыграешь фотографа в одном ситкоме, Нэнси, — добавила Мэри. — Но это будет через несколько лет.
— Серьезно? И как он будет называться? — спросила та с недоверчивой ухмылкой в стиле «ладно, подыграю».
— «Слишком тесно для уюта», — ответила Мэри. — Счастливо оставаться, ребята. Мне пора.
И мысленно добавила: «Я хочу вернуться. Бог и Ган, как я хочу туда вернуться».
Здесь и сейчас (как говаривал один мой старый друг) мы застыли в зыбком настоящем, так что всмотритесь в эту картину, всмотритесь хорошенько.
Перед нами мальчик на песчаном пляже, а вовсе не мужчина на балконе. Его руки засунуты в карманы джинсов. Он всматривается не в Чистое море, а в спокойную Атлантику. Он высок для своих лет. Его переполняют те самые путаные и болезненные эмоции, с которыми он жил с тех пор
(Дези)
как его мать заперла на замок их дом на Родео-Драйв в Лос-Анджелесе и сбежала в
(клун-делах)
этот тихий курорт на побережье Нью-Гэмпшира. Мальчика зовут Джек Сойер. На дворе пятнадцатое сентября 1981 года, и ему
(пятьдесят семь)
двенадцать лет.
Ему приснился сон о
(Великом Плазуме)
светящейся розовой штуке, о чем-то одновременно целительном и опасном, но сон теперь угасает, теряет краски в точности как теряла цвет та розовая плоть, возвращаясь к своей первоначальной форме, и он ловит себя на мысли: «Боже мой и мой Ган, я хочу туда вернуться».
Волна головокружения накатывает на него, и на мгновение он словно раздваивается
(как близнецы Дестри, как Плазум)
и теряет представление о том, где находится и даже кто он. Это не совсем в новинку; жизнь его кажется столь же изменчивой и непокорной, как и вода перед его взором. Но сейчас все ощущается иначе, будто он соприкасается с другим собой, живущим в другом мире. Что звучит совсем не так глупо, как кажется. Его мать, Лили Кавано, актриса, которую ее не слишком внушительная армия поклонников окрестила Королевой би-фильмов, возила его по всему свету, переезжая с места на место
(из мира в мир)
но что двигало самой матерью? Что превратило их в беглецов, прячущихся от Моргана Слоута, компаньона ее покойного мужа? И откуда чувство, будто его, Джека, забросило сюда из совершенно иного мира?
«Диссоциация, — произносит в его голове голос дружка Ричарда, которого Джек иногда мысленно величал Рациональным Ричардом. — Штука неприятная, но вполне обычная. В твой мозг поступают гормоны, характерные для подросткового возраста. Отсюда и побочные эффекты вроде беспричинного гнева и тоски. А еще — ощущение чуждости. Будто тебя выталкивает из собственного тела или ты становишься кем-то другим».
Возникает другой вопрос, более практического свойства: почему у него на плече висит небольшой замшевый мешочек на шнурке
(его гунна)
когда он уверен, что там должно быть что-то другое?
Мальчик снимает мешочек с плеча, на миг увидев на его месте плечевую кобуpу. Моргает, прогоняя видение, тянет за шнурок, открывая горловину мешочка, и заглядывает внутрь. Там лежит небольшая коробочка, перевязанная бечевкой — вдоль и поперек. Он вспоминает женщину
(Мэри)
которая накрывает своей ладонью руку мужчины и говорит ему: «Нет. Не сейчас». Но никакой женщины рядом нет, да и взрослым мужчиной
(копписменом)
он станет еще очень нескоро, так что это точно не может быть он сам. Мальчик развязывает одну бечевку, затем другую. Открывает коробочку. На внутренней стороне крышки аккуратно выведены печатными буквами два слова «СЕЧЕШЬ ФИШКУ?»
— Пэй, — произносит он, сам не зная почему.
Пей что? Пей до дна? Пейзаж? Пейджер? Прицепился как репей?
Никакого понятия. Просто диссоциация, просто гормоны, странное эхо жизни, которую он никогда не жил, туманные картины мира, наполненного магией и таинственными артефактами. Это все нереально, и потому растает, как тают сны, но что делать с содержимым этой коробочки?
Стеклянный шар на подставке. У его матери был такой же, с миниатюрным силуэтом Нью-Йорка внутри, но в этом прячется городок, выстроенный на спускающихся уступами террасах из розового камня, на самом краю нарисованного моря. По воде скользят лодки с парусами самых разных цветов. Стоит встряхнуть вещицу, и нарисованная вода словно приходит в движение.
Он поднимает шар повыше, и серый свет дня придает ему волшебное сияние. Мальчик почти верит, что видит
(букку)
повозку, катящуюся по
(Параду)
покатому спуску, связывающему между собой все ярусы городка. Но это была всего лишь очередная фантазия, или диссоциация, или знатный гормональный всплеск.
Джек смотрит вдоль пустынного пляжа налево. В той стороне раскинулся парк аттракционов «Аркадия», что шумит и грохочет от Дня поминовения до Дня труда. Сейчас он замер, тихий и пустой, точно сердце в промежутке между ударами. Где-то там, в парке, копается в очередном механизме его новый друг Спиди Паркер, но думать о Спиди сейчас Джек не может. Со Спиди все путем. С матерью — нет. Ему нужно проведать ее, убедиться, что она
(не лежит мертвой на диване с окурком сигареты «Герберт Тарейтон» в остывающих пальцах)
на ногах и занята делами. Он собирается было сунуть таинственный шар обратно в коробку и убрать в замшевый мешочек на шнурке
(похоже, подобрал его на пляже и почему-то позабыл об этом)
и переворачивает его донышком вверх. На обратной стороне теми же печатными буквами выведено всего одно слово: КА.
Он кладет пресс-папье обратно в мешочек на шнурке, сует мешочек в карман и припускает бегом с гибкой, бездумной мальчишеской быстротой, проведать свою мать.
Колесо крутится, и мы все говорим: «спасибо, сэй».