— Поднимайся, Санёк.

Так сладко и уютно в кровати, глаза совсем не хотят открываться, но через сон вспомнил Сашка, зачем его отец поднимает, и мигом подскочил, побежал к умывальнику. Лицо смочил, шаровары, рубашку надел, встал возле стола, демонстрируя отцу, что готов. Тот кружку с чаем к нему пододвинул.

— Пей. И поешь. Проголодаешься, пока доберёмся.

Сашка варёное яйцо, не разжёвывая, проглотил, сладким чаем, обжигаясь, запил. Вышла заспанная мать, провела ладонью по вихрастому затылку сына.

— Хорошо поешь, чтобы силы были.

— Я уже.

— Подожди-ка… — Полина достала из кринки с родниковой водой кусок сливочного масла, отрезала ломтик, наложила на кусочек хлеба, протянула. — Съешь.

В другое время Сашка бы долго этот кусок смаковал, а сейчас даже вкуса не заметил. Быстренько прожевал, чаем запил и на отца выжидательно уставился. А тот в вещевой мешок, ещё с войны сохранившийся, бутылку с чаем поставил, бутерброды с салом, в газету завёрнутые, положил, четыре яйца сваренных, соли щепотку, лука зеленого, только-только вылезшего на грядке, картошин в мундирах. Оглядел всё сверху, горловину затянул.

— Ну, мы готовы, мать…

— Ты за ним там поглядывай, — сказала Полина, поправляя мужу воротник выцветшей от времени и стирки гимнастёрки, вышла следом на крыльцо.

Сашка уже возле сарая удочки переставляет, раздумывая, какие взять, но отец машет рукой.

— Иди сюда, мы с тобой спиннинги берём.

И уже держит большой и маленький, который Сашка в прошлом году забрасывать учился и даже одного щурёнка поймал в заводи за кладбищем, возле лога.

— Так мы только щук ловить будем? — уточнил он, не решив, радоваться этому или огорчаться.

Одно дело, если плотву или подлещика — тут он бы наловил точно, а вот щук… Но зато если попадётся, так уж попадётся. Будет что рассказать осенью в школе и Вовке, когда тот вернётся. Вовка — в пионерском лагере. Сашка тоже хотел поехать, но родители решили в отпуск навестить папину тётку в Осташкове, и надо было выбирать. Вот он и выбрал путешествие.

И не пожалел: лагерь совсем рядом, вниз по Двине, а озеро Селигер далеко — они и на автобусе ехали, и на поезде. А само озеро такое огромное, и чайки большие, и камыши высокие, а возле камышей рыба ловится так, будто её там видимо-невидимо.

Но больше всего ему запомнился театр. Тётя Нюра билетёром в нём работала и их провела через служебный вход, а потом они сидели на приставных стульях совсем рядом со сценой, и пьеса была про девушку Татьяну…

А ещё во дворе, где тётя Нюра жила, была девочка Аня, которая тоже ему понравилась, и он даже запомнил её адрес.

Они только позавчера вернулись, завтра родителям на работу, но отец ещё в Осташкове пообещал, что свозит его дома на рыбалку.

На улице ещё только-только рассветало. В конце улицы, возле Пантюхиного дома, пастух начал собирать стадо, доносилось мычание коров и окрики хозяек. Было ещё свежо, но солнце уже осветило поблёскивающие росой склоны оврага, по которому бежал ручей.

День обещал быть жарким.

Отец и Сашка перешли деревянный поскрипывающий мостик, поднялись к школе, минули каменный мост и скособоченную хату сапожников братьев Григорьевых, приткнувшуюся к массивной опоре моста. Их огород спускался к самому ручью, и в нижней, затапливаемой весной части братья высаживали капусту. По первому снегу они её срезали, квасили, и дух квашеной капусты на многие дни становился в округе самым сильным. Сашка, как и другие пацаны, братьев побаивался. Григорьевы были большие, кряжистые, обросшие, и, когда они стояли в чёрных кожаных фартуках, опустив мясистые волосатые руки, детям становилось не по себе. И он, и Вовка, и другие одноклассники старались в темноте не ходить мимо их хаты. И, если кололи вилкой бычков или собирали в ручье шитиков, на которых клевал голавль, огород обходили поверху.

За мостом булыжная мостовая заканчивалась. Дальше уходил песчаный накатанный тракт. Они пошли по тропинке рядом. Со стороны леспромхозовских домов, поднимая пыль, подошло стадо коров, заняло всю дорогу, неспешно направилось в сторону Сурикового хутора. За разваливающимся домом и дырявым забором хутора начинались луга с высоким разнотравьем, куда гоняли скот.

Прошли вдоль железной колеи, поднялись на деревянный помост, у которого стояла, пыхтя и дребезжа, дрезина с прицепленной платформой. На ней сидели мужики в спецовках и тётка в шароварах да пёстрой мужской рубахе.

— Здорово, — сказал Иван, закидывая на платформу спиннинги, мешок и подсаживая Сашку.

— Здоров, — по очереди отозвались мужики.

А тётка, щуря большие голубые глаза, сказала:

— Чего это, Вань, тебя видать не было?

— А я — отпускник, — весело отозвался отец. — А ты, Настя, всё цветёшь…

— Цвету и пахну, а всё напрасно… А это что, твой?

Она посмотрела на Сашку, и он отвернулся: тётка ему не понравилась.

— Мой.

— А куда ж вы собрались? По грибы ещё рано.

— А ты не видишь?

Иван отодвинул спиннинги, сел на край платформы, свесив ноги, достал папиросу, повернулся к мужикам.

— Как там, на Немыкльском, щука берёт?

— А кто её знает, — отозвался пожилой мужик с большим красным носом. — Нам, чай, не до рыбалки. Мы без отпусков.

Дрезина вдруг пискнула, дёрнулась и, с трудом набирая скорость, потащила платформу. Отец перехватил Сашку за пояс, отодвинул к центру, приказал:

— Сиди на месте.

Мимо потянулись леспромхозовские, похожие друг на друга, покрытые белой дранкой, с одинаковыми палисадниками перед ними, дома, но скоро они кончились и начался лес. Деревья плотно обступили рельсы, их кроны цеплялись за крышу дрезины, за торчащие по углам платформы жерди; скоро позади был виден только узкий зелёный тоннель, и стало казаться, что никакого города вообще не было. Как не было Селигера, театра, чаек, девочки Ани… Сашка сел удобнее, стал смотреть вперёд на расступающиеся перед дрезиной деревья, с любопытством ожидая, что откроется за очередным изгибом дороги.

Мужики, сидя так же, как отец, по краям платформы, курили, глядя по сторонам, думали о чём-то своём, тётка пододвинулась ближе к отцу, прижалась к его плечу, стала что-то нашёптывать в ухо. Сашка дёрнулся, чтобы отец обратил на него внимание, но тот лишь обхватил ладонью его руку. Тётка продолжала шептать, отец улыбался, и это отвлекало Сашку. Он попытался освободить руку, но отец только сжал её ещё крепче и что-то стал говорить тётке. Та засмеялась, отодвинулась, а отец повернулся к нему, сказал:

— Сиди на месте, нам долго ехать. — И, придвинувшись к мужикам, стал что-то обсуждать с ними.

Тётка провела рукой по Сашкиной голове, вздохнула, откинулась на спину, раскинув руки, стала глядеть в голубое, без единого облачка, небо, и Сашка перестал на неё злиться. Она закрыла глаза, и теперь он мог разглядеть её лицо с широкими скулами, вздёрнутым носом, ярко-красными пухлыми приоткрытыми губами.

Дрезина повернула, платформа мотнулась из стороны в сторону, тётка открыла глаза. Сашка отвернулся и стал разглядывать приближающуюся поляну, посередине которой стояла одинокая берёза, потом деревья вновь обступили рельсы, открылась новая полянка — так они долго ещё чередовались, и Сашка незаметно заснул…

Проснулся оттого, что дрезина вдруг остановилась, а на платформу полезли какие-то мужики, здороваясь с теми, кто был на ней. Сразу стало тесно, и он придвинулся ближе к отцу. Наконец все расселись, дрезина пискнула, дёрнулась, поплыла вперёд, оставляя позади длинную улицу почерневших домов, стоящих вдоль разбитой лесовозами дороги.

— Здесь живут? — удивился Сашка.

— Это Немыкли, — сказал отец. — Деревня. Нам с тобой уже скоро сходить.

— А что они здесь делают? — спросил Сашка, глядя на мужиков, — те враз закурили и заговорили между собой.

— Они здесь живут. А работают на делянке, где и я. Если успеем, мы с тобой на обратном пути зайдём. Посмотришь, где я работаю.

Снова деревья обступили рельсы; солнечные лучи, прорываясь сквозь зелёные кроны, полосами скользили по дрезине, платформе, лицам мужиков и Насти, которая всё чему-то смеялась, шепчась то с одним, то с другим; по пути они нанизывали клубы табачного дыма, исчезавшие позади, но их сменяли новые, и это движение казалось бесконечным. Но тут дрезина начала притормаживать, скрипя и повизгивая, и отец, пододвинув на край спиннинги и мешок, спрыгнул, пошёл рядом, потянул Сашку, подхватил на руки, опустил на пожухлую, вытоптанную, испачканную мазутом траву, прихватил вещи, махнул рукой. Дрезина скрылась за деревьями.

Отец вскинул мешок, пошёл от колеи в лес. Сашка заторопился следом, и скоро они вышли на еле заметную тропинку. Та попетляла, попетляла среди белоствольных берёз и редких низкорослых елей и вывела вдруг к невесть откуда появившимся нескольким мощным дубам. Лес сразу посветлел, заполнился пением птиц, жужжанием оводов и диких пчёл. Задрав голову, Сашка засмотрелся на вершину огромного дуба с резными листьями, сквозь которые пробивались солнечные лучи, но отец его поторопил:

— Скоро жор кончится, догоняй.

Он уже спускался по плавно уходящему вниз травянистому склону, усыпанному старыми желудями и листьями, к небольшому озеру, где возле берега стоял плот с воткнутым посерёдке шестом. Отец с ходу прыгнул на него, потопал, поднимая мелкие волны.

— Иди сюда. Посмотрим, удержит ли нас?

Сашка прыгнул на связанные брёвна — плот качнулся, и коричневая вода прокатилась по ногам.

— Придётся мешок на берегу оставить.

Отец поднялся к ближнему дубу, выложил из мешка блёсны, тесак и круг толстой лески и повесил его на сухой сук. Вернувшись, вытащил шест из чмокнувшего ила, оттолкнулся, подождал, пока плот выплывет за камыши, тянущиеся полосой вдоль берега, подгрёб шестом, выравнивая его, сказал Сашке:

— Подожди, я попробую.

Взял длинный спиннинг, окинул взглядом блёсны, выбрал большую, жёлтую, привязал и сделал заброс в сторону берега, под золотистые кувшинки. Стоя на другом краю плота, Сашка наклонился, зачерпнул ладонью воды. Она была коричневой и остро пахла.

— Торфяники кругом, — сказал отец, заметив, как он наморщился. — Поэтому и запах. А рыба хорошая, не пахнет.

Он развернулся, забросил в другую сторону, крутанул катушку, и почти сразу же удилище рванулось, отец резко потянул его на себя и прошептал:

— Есть.

Удилище прогибалось, щука была сильной и не хотела ловиться. Она метнулась на середину озера, потом — к кувшинкам. Плот задёргался, поплыл следом.

— Упрись шестом, — сказал отец. — А то она нас затянет.

Сашка поднял шест, воткнул его в илистое дно, обхватил руками, но плот продолжал двигаться, и отец раздражённо произнёс:

— Не так, вставь шест между брёвнами.

Сашка потянул шест на себя, но тот не вытаскивался, и тогда отец шагнул к нему, отчего плот накренился и вода залила Сашкины сандалии. Одной рукой Иван помог вырвать шест, вставил его, с силой надавив, между брёвнами и, вновь обхватив двумя руками трещащую катушку, стал медленно подматывать, приподнимая удилище, пока из воды не показалась большая острая морда.

— Крюк забыли, — оглянувшись, огорчённо произнёс отец.

Он ещё раз окинул взглядом замершую на поверхности воды рыбу, потом плот и, вырвав шест, нетерпеливо протянул его Сашке.

— Толкайся к берегу.

Сашка засуетился, ткнул шестом в дно и чуть не свалился в воду.

— Не торопись, лучше подгребай.

Отец чуть отпустил катушку — щучья морда скрылась в воде, потом подал вперёд удилище и тут же неторопливо потянул его обратно.

— Уже подустала.

Сашка старательно подгребал. Рубашка и шаровары были мокрыми от стекавшей с шеста воды, но берег приближался.

Отец стал медленно подкручивать катушку, потом быстро прошёл по плоту, размашисто шагнул на берег, одновременно поднимая вверх спиннинг и рывком выбрасывая на траву длинное пятнистое тело, пружинисто изогнувшееся в воздухе. Сашка прыгнул с плота, но до берега не достал, упал в воду, чуть не заплакал от обиды, а отец, откинув щуку дальше от воды, торопливо достал его и вытащил на берег.

— Килограмма на три, — возбуждённо произнёс он и, окинув Сашку взглядом, приказал: — Снимай всё.

Пока Сашка раздевался, он отнёс щуку в тень дуба, придавил обломком пня. Потом разложил Сашкины шаровары и рубашку на солнцепёке.

— Есть хочешь?

Сашка мотнул головой.

— Давай обсыхай. Можешь с берега побросать, а я сейчас быстренько вдоль камышей проплыву. И за щукой присмотри, чтоб не упрыгала.

Отец торопливо пошёл к плоту, сильно оттолкнулся от берега, положил шест и сделал заброс. Пока плот был виден, он ничего не поймал. Потом камыши закрыли отца. Сашка поднялся к дубам, но и оттуда дальний конец озера не был виден, и он вернулся к разложенным вещам, успокоившейся щуке, сел рядом.

Солнце припекало, над водой летали неторопливые стрекозы, лес ещё сильнее звенел от пения невидимых птиц, глаза закрывались сами собой, но уснуть не получилось: вокруг него закружили оводы, и он решил, что лучше бросать спиннинг. Первый заброс оказался неудачным: катушка сорвалась, из лески получилась борода, которую он с трудом распутал, а когда начал вытягивать блесну, та зацепилась за корягу. Он походил, подёргал, но отцепить не получилось. Хотел сплавать, вошёл в воду и сразу же провалился в ил, из которого с трудом выбрался. Оставив спиннинг на берегу, вернулся к дубам. В их тени было прохладно. Вновь появился плот, и Сашка стал наблюдать за отцом, но жор, наверное, уже кончился.

Потом плот опять исчез, уже под ближним берегом. Сашка стал собирать жёлуди, попутно придумывая, что из них можно будет сделать, и не заметил, как причалил отец. Подбежал к плоту. Отец выбросил на берег двух щук, но они были явно меньше первой, воткнул посередине плота шест, спрыгнул сам. Подхватив под жабры щук, отнёс их к первой в тень, спросил:

— Ты крапивы нигде не видел?

— Не видел.

— Пошли поищем.

Они обошли весь берег, но крапивы не нашли, нарвали осоки, смочили водой и накрыли ею рыбу. Отец снял мешок, развязал, разложил под дубом припасы, сказал:

— Давай поедим. Жарко уже. А ты почему не бросал?

— Зацепил, — сказал Сашка.

— Поедим — отцепим, — вяло произнёс отец, глядя на щук. — Как думаешь, на котлеты хватит?

— Хватит.

— Значит, слово мы с тобой сдержали, — весело сказал он.

…После еды выходить на солнце совсем не хотелось. Они прилегли в тени, и скоро отец захрапел.

Сашке спать расхотелось. Он прошёл к озеру, с трудом вытащил шест, поплыл к коряге. Отцепил блесну, бросил пару раз, потом положил спиннинг, нырнул с плота, проплыл к кувшинкам, понюхал жёлтый цветок, вернулся обратно, вскарабкался на плот. Мигом слетелись оводы, и, отмахиваясь от них, он торопливо поплыл к берегу. Надел уже пересохшую рубашку, разостлал рядом с отцом шаровары, лёг на них и закрыл глаза.

…Хорошо было на Селигере: напекло солнышко — перевалился за борт, поплавал, вылез обратно; ветерок обдувает, оводы не летают, сидишь, блаженствуешь, на поплавок смотришь. Задёргался, ушёл под воду — тащи. Не такая, конечно, рыба, как сегодняшние щуки, зато много и не скучно… А вечером во дворе с пацанами и Аней картошку на костре пекли. Вкусная картошка. Аня снетков приносила, это такая рыбёшка маленькая, вкусная. Как семечки. Таких на удочку не ловят.

А ещё она говорила, что в Селигере русалки и водяные водятся, только они близко к берегу не подплывают, озеро ведь большое. И что на островах, которых там видимо-невидимо, всякие звери живут. И даже плохие люди, которые с войны остались. И разбойники. У Ани отец в рыбохране работает, по озеру на лодке моторной ездит, он их с Сашкой как-то прокатил. Втроём они доплыли до большого острова, на котором медведь живёт, и даже походили по берегу, шишек сосновых насобирали. И когда там вдвоём гуляли…

Кто-то толкнул Сашку в бок, он открыл глаза.

— Пора собираться, Санёк.

Отец встал, потянулся, скинул брюки, разбежался и прямо с плота, уткнувшегося в берег, нырнул в озеро. Размашисто выбрасывая руки, поплыл к противоположному берегу. Доплыл до кувшинок, развернулся, довольно пофыркивая, так же энергично и высоко выбрасывая руки, поплыл обратно. Возле плота попытался встать на дно, но тут же, выругавшись, ухватился руками за брёвна.

— Так и засосёт…

Вылез на плот, блестя загорелым телом с выпирающими мышцами, оглядел озеро, поднял голову.

— Освежись, Санёк, да двинемся.

— Больше ловить не будем?

— Жарко, не будет больше клёва до вечера. А нам надо ехать, дрезина уйдёт. — Он взъерошил Сашке волосы. — Мы с тобой как-нибудь ещё сюда приедем. Осенью. Тогда не так жарко и щука жадная. Не расстраивайся.

— Я не расстраиваюсь, — сказал Сашка.

— Тебе здесь понравилось?

— На Селигере лучше, — после паузы ответил он.

— Ну ты сравнил.

Отец стал собирать вещмешок.

— И туда как-нибудь ещё съездим.

Сашка постоял в раздумье, потом спустился к плоту, сбросил рубашку, так же, как отец, нырнул, но перелететь, как он, камыши не смог, вошёл в воду между ними и поцарапался почти до крови. Попробовал плыть размашисто, как отец, выпрямляя руки, но скоро устал и повернул обратно.

— Ничего не забыли?

Отец огляделся, на дно мешка выстелил осоку, уложил щук, затянул узел.

— Надо будет потом крапивы найти, переложить.

И неожиданно пошёл в обход озера.

Сашка промедлил, потом торопливо нагнал отца, спросил:

— Мы же с другой стороны пришли?

— Правильно, мы пришли со стороны Немыклей, а идём к Ликовцам. А между ними как раз делянка, там я работаю.

— Мы туда идём?

— Там дрезина. И трактор мой. Хочешь прокатиться?

— А дашь? — оживился Сашка.

— Проедешь, — пообещал отец.

Они миновали дубы, дальше деревья были меньше, но стояли гуще. В тени их крон не надоедали оводы, да и жары не ощущалось. И пахло можжевельником, мхом. Откуда-то издалека ветер принёс слабо различимый, чуждый остальным запах и следом — еле слышный рокот. И унёс дальше, в сторону невидимого озера.

Сашка оглянулся: теперь уже и дубов совсем не видно. Он вздохнул, вспомнив, что не придётся похвастаться перед друзьями выловленной щукой, и торопливо догнал отца.

…Сначала звук работающего трактора, а потом и резкий запах солярки незаметно вытеснили остальные звуки и запахи. Они с отцом вышли на безлесное, перепаханное гусеницами, устланное сломанными ветками пространство, на дальнем краю которого визг пил чередовался с рокотом трактора-трелёвочника и с шумом падающих деревьев. Отец оглянулся, подождал Сашку, сказал, обводя рукой это расчищенное место:

— Вот это наша делянка. А там мой трактор.

Они пошли по усыпанной щепками, обломками коры и торчащими ветками земле гораздо медленнее, чем по лесу, но скоро и трактор, и домик, приткнувшийся с краю леса, и даже фигурки людей, переходящих от дерева к дереву, стали хорошо видны — стало понятно, что они делают.

Большие зелёные деревья дрожали под вгрызающимися в них, надсадно воющими пилами и падали, тщетно цепляясь за соседей. Их тут же обступали мужики с топорами, торопливо обрубали трепещущие ветви и переходили к следующему упавшему дереву. А к беззащитному обнажённому стволу подъезжал трактор, обвивал дерево металлической петлёй и тащил его на площадку, где лежали такие же нагие деревья. Сашка оглянулся назад: остался ли на месте лес, по которому они только что шли, или всё позади превратилось в эту огромную, искорёженную и утратившую красоту делянку…

Трактор вдруг остановился, и к отцу подошёл щупленький мужичок в испачканной мазутом майке.

— Привет, Вань.

— Здорово, тёзка.

— А ты чего, уже работать вышел? — спросил вертлявый Иван.

— Не. Мы с сыном на озере были, щук ловили, — сказал отец, опустив руку на Сашкино плечо.

— Твой, что ли?

— А то чей. Вот дай-ка мы с ним прокатимся, пока тебе делать нечего.

— Валяй. А я покурю в тенёчке.

Мужичок исчез за домиком, где под дощатым навесом возле бочки с зацветшей водой и пожарным щитом, набитым на дерево, стояла скамейка.

Отец положил мешок в тень возле стенки домика, подтолкнул Сашку в сторону трактора. Трелёвочник сладко пах горячим металлом и соляркой. Отец потеснился на сиденье, усадил рядом Сашку, положил его руки на рычаги, накрыл сверху своими.

— Вот сейчас и поедем.

Трактор взревел, дёрнулся и, гремя гусеницами, покатил вперёд.

— Теперь тяни рычаги, как вожжи, вправо, влево…

Отец убрал свои руки, и Сашка судорожно сжал вибрирующие рычаги, отчего правый отклонился назад и трактор повернул направо. Он торопливо потянул левый, и трактор круто развернулся влево.

— Не рви, — сказал отец. — Мягко тяни. Возьми сейчас немного правее, а то мужиков задавим.

Сашка осторожно потянул правый рычаг, и трактор плавно повернул вправо, объехал рубящих сучья мужиков.

— Отпускай! — скомандовал отец.

Он бросил рычаг. Трактор поехал в сторону леса.

— Бери ещё вправо, на место поставим, — сказал отец.

Сашка встал на дрожащий железный пол, потянул рычаг, уже не сомневаясь в послушности этой большой и сильной машины.

— Ну и как, нравится? — спросил отец, нажимая ногой на педаль, передвигая рычаг, отчего трактор замер на месте.

— Да, — кивнул Сашка, с неохотой вылезая из горячей кабины.

— Я тебя научу, — пообещал отец. — Сейчас Ваньке надо работать.

— Когда научишь? — спросил Сашка.

— Да вот как-нибудь приедешь со мной на целый день и покатаешься.

Отец помог ему спрыгнуть. Из-под навеса вышел Ванька, не спеша направился к ним. Цвиркнул через дыру на месте переднего зуба — плевок улетел далеко вперёд, — встал на гусеницу, обернулся.

— Щук-то хоть поймали?

— Поймали, — ответил отец.

— Поедем домой, покажешь.

Ванька залез в кабину, трелёвочник взревел и бодро покатил к очищенному дереву.

— Пойдём крапивы нарвём, — сказал отец и направился к дрезине.

Они перешли узкоколейку, по широкой тропинке прошли через небольшой низкорослый сосновый лес, перемежающийся зарослями можжевельника, и вышли к деревне. Была она совсем маленькой, с десяток домов, и пустынной.

Отец уверенно прошёл к ближнему дому, стоявшему чуть в стороне и выглядевшему поновее. На нём висела квадратная дощечка с тремя большими буквами «ОРС» и ниже, помельче, — «магазин». Он поднялся на вышарканное сапогами крыльцо и вошёл в распахнутую настежь дверь.

За деревянной, покрытой грязными пятнами стойкой на табурете сидела, подперев ладонями щёки, девушка. Перед ней лежала потрёпанная книга. Она подняла глаза, взглянула на вошедших.

— Здравствуй, Танечка, — весело произнёс отец, опустив руки на прилавок. — Замуж ещё не вышла?

— За кого?

Девушка встала, перекинула со спины на грудь большую толстую косу.

— Да за тобой вон все ребята гуртом ходят, а ты никак не выберешь.

— Они не за мной, они за вином приходят.

— Эх, был бы я помоложе…

— А и так в самый раз, — прищурилась Танечка, наклонилась через прилавок, отчего из-под цветастой блузки выглянули налитые белые груди.

— Значит, был бы не женат, — неожиданно смутился отец и подтолкнул Сашку вперёд. — Между прочим, это мой сын.

Татьяна скользнула взглядом по Сашке.

— Не похож.

— Похож, — не согласился отец. — Ладно, ты скажи, где у вас тут крапивы можно нарвать?

— Крапивы? — Она вдруг залилась смехом, похожим на перезвон колокольчиков. — Зачем тебе крапива?

— Да мы тут щук на озере наловили с Санькой. — Он посмотрел на сына. — А жарит же — боюсь, не довезу.

— А крапива зачем? Бить, что ли, щук будешь?

— А крапива как раз охладит.

— Никогда не слышала.

— Проверенное средство. Так есть крапива в вашей деревне?

— Да за магазин зайдите, я там видела.

— Пошли, Санёк.

За магазином действительно торчало несколько кустов крапивы, и отец, быстро и ловко прихватывая их под самый корень, наломал, сложил.

— Сходи попроси у тёти Тани какую-нибудь бумажку ненужную — обвернуть, чтоб руки не обжечь.

— Не пойду, — буркнул Сашка.

— Почему? — Отец пристально посмотрел на него.

— Не пойду, и всё.

— Как хочешь.

Он быстро взбежал на крыльцо, вошёл в магазин, прикрыв за собой дверь.

Пробыл он там довольно долго, вернулся с вырванными из книжки страницами, обмотал ими стебли.

— Ну что, пошли обратно?

Сашка кивнул.

— Может, тебе чего купить? — спросил отец. — Леденцов, а?

— Не хочу.

— Не хочешь — не надо.

Он поднялся на крыльцо, крикнул, не заходя в магазин:

— Бывай, Танюша — красивая коса.

Обратно шли быстро: отец сказал, что надо поторопиться, чтобы не держали из-за них дрезину.

И их действительно ждали. Уже на платформе они укладывали крапиву в мешок и перекладывали ею щук, мужики увидели улов и высказались кто как хотел. Пришли к единодушному мнению, что улов средний, но летом и такой редкость. Отец согласился, что не самая удачная рыбалка получилась, но он ещё свою десятикилограммовую выловит…

Солнце уже скатилось к крышам Сурикового хутора, было свежо и приятно. Они шли с отцом по темнеющим улицам, и неожиданно Сашка сказал:

— А она совсем не похожа на Таню.

— Кто не похож?

— Да эта, с косой… В магазине.

— Но её так зовут.

— В театре была Таня, у неё две маленькие косички.

— В театре? — вопросительно повторил отец и догадался: — А… ты о спектакле, который мы в Осташкове смотрели? Действительно, не похожа. Там совсем другая Таня…

И они замолчали.

…Мать облегчённо вздохнула, увидев их. Тут же взялась разделывать рыбу, перекрутила и даже пожарила на керогазе котлеты.

Сашка съел одну и пошёл спать, глаза уже сами собой закрывались.