В любви это плохо. Война и снова мир.

И если кто-то в порыве бурных чувств

Слепо плывет по волнам судьбы,

Надеясь обрести твердую почву под ногами,

Пусть не говорит, что его безумие рационально.

– Сегодня я буду обедать у Сильвия Отона, – сказал Нерон Актее через несколько дней после разговора с Бабиллом.

– Тебе хочется увидеть Поппею? – отвечала она с некоторой досадой.

Нерон засмеялся.

– Что за ревнивое существо женщина! Эта Поппея – жена Отона и подруга всех римских волокит. И ты боишься, что она отобьет императора у маленькой Актеи?

– Бесстыдная тварь! – воскликнула гречанка с отвращением, которое обычно испытывает женщина, только оступившаяся на скользком пути, к другой женщине, оступившейся еще сильнее и уже погрузившейся в грязь по уши.

Стремление дурачить других никогда не оставляло Нерона; прослыть за проказника было приятным для него; он повернулся к Актее с лукавой усмешкой и воскликнул:

– Поппея считается прекраснейшей женщиной в Италии…

– Считается – дураками, – возразила девушка. – Умнейшего из вас нетрудно свести с ума, стоит только запастись улыбкой, баночкой притираний и духами. Разве вы, мужчины, знаете, что Поппея каждый день сидит по четыре часа в ванне, чтобы уменьшить свою тучность? Знаете, что она красит лицо каждое утро, чтобы скрыть несовершенства кожи? Знаете, что ее глаза блестят из-за вина? А знаете, что у нее два передних зуба вставные?

– Почему ты говоришь, что они вставные? – спросил Нерон.

– Потому что видела золотые проволоки, на которых они держатся, – отвечала гречанка, – только мужчина мог не заметить их.

– Я заметил только хорошенькие губки, за которыми они скрываются, – сказал Нерон.

– Губки, которые могли быть хорошенькими десять лет тому назад! – воскликнула Актея с негодованием. – Но губы, торгующие своими поцелуями, скоро распухают.

Девушка надула свои действительно хорошенькие губки, и Нерон, радуясь, что поддразнил ее, и желая помириться, поцеловал их.

– Погоди, маленькая Актея, – сказал он, – когда ты будешь императрицей, ты сошлешь Поппею с ее вставными зубами на Пандатарию[87], а то и к Плутону, если тебе это больше нравится.

Актея вздрогнула и покачала головой. Она не верила в возможность задуманного Нероном брака. Но она жила в сладком сне наяву и не хотела пробуждаться раньше времени. Ни разу с тех пор, как Сенека и Бурр ввели ее во дворец, Нерон не был таким рассудительным и ласковым. Болезнь отрезвила его. Но Актея не была счастлива. Ее детская веселость исчезла после того, как она познакомилась с проповедником. Раньше она с жаром отдавалась порывам своей натуры, а теперь боялась и обдумывала каждое слово, каждое действие. Она многого не понимала, многому не верила из того, что говорил проповедник, но уже чувствовала смутно, что люди ответственны в своих поступках перед Богом и собственной совестью. Муки самосознания, без которых семена христианской веры не в силах пробить твердую почву человеческого сердца, терзали гречанку Актею.

Сенека чувствовал себя еще хуже. Он достиг преклонных лет: глаза его были утомлены ярким блеском мира, уши оглушены его непрестанным гулом. Утехи честолюбия и роскоши не прельщали его, он пресытился ими до тошноты. Золотой телец и власть быстрее всех наших приманок утомляют мудрого человека. Сенека добился осуществления грез своей юности: он управлял миром и убедился в том, что наука, прежде всего, открывает человеку его невежество, а власть, прежде всего, показывает ему его бессилие. Находясь на высоте, он мог лучше видеть нужды государства, чем люди, толпившиеся у его ног, на равнине, и яснее, чем они, понять невозможность удовлетворить эти нужды. Как бы ни возрастали могущество и богатство государства, потребности людей растут еще быстрее. Ему не раз случалось видеть, как парфянские стрелки показывали свое удивительное искусство, и порой ему казалось, что он тоже стрелок, ежедневно упражняющийся в стрельбе, но чем точнее он прицеливался, тем более ослабевала тетива. По натуре он был скорее мыслитель, чем деятель, и часто мечтал о тихой, спокойной жизни среди книг.

Оба – Сенека и Актея – чувствовали близость катастрофы, и оба, утомленные борьбой, примирились с ее неизбежностью, когда Нерон отправился на обед к Сильвию Отону.

Этот молодой патриций был одним из самых беспутных в шайке, окружавшей Нерона. Он был гораздо моложе Поппеи, которая обворожила его своей красотой, когда еще была женой Руфа Криспина[88]. Ей тоже понравился молодой Адонис[89]. Их страсть отличалась бурным характером, пока они были любовниками, и начала ослабевать после их свадьбы.

Поппея первая почувствовала разочарование и вовсе не желала скрывать своих чувств. Тогда и Отон заметил, что его иллюзии рассеялись. Он женился на бесстыдной женщине, которая даже не старалась обманывать его – ее неверность была очевидна. Муж и жена жили сами по себе: он предался веселой придворной жизни, она окружила себя свитой поклонников и любовников.

Когда Поппея предложила мужу дать обед Цезарю, Отон сразу раскусил ее тайные замыслы и невольно почувствовал уважение к ее мужеству.

Отон решил помочь осуществлению ее планов, руководствуясь философией, характерной не только для римского народа, известного своей практичностью. Отон знал, что рано или поздно жена оставит его, и полагал, что для них обоих будет выгодно, если она оставит его ради Нерона.

Отон начал при всяком удобном случае расхваливать ее перед Нероном: иногда повторял остроумные замечания, ею сказанные; другой раз прославлял ее красоту или приятный характер.

– Какая вы парочка! – пошутил Нерон, которому надоело слушать похвалы этой образцовой супруге.

Но Отону доставляло истинное удовольствие хвалить Поппею. Он все более и более восхищался ее прелестями, а друзья начинали подсмеиваться над ним, слушая дифирамбы женщине, о чьей репутации хорошо знали в Риме.

Поппея каждый день напоминала мужу об обещанном обеде, но Отон всякий раз увертывался под каким-нибудь предлогом.

Наконец ее просьбы, упреки и угрозы взяли свое, и Отон пригласил Цезаря в дом.

Молодой человек сам удивлялся своему отвращению. Только после того, как приглашение было сделано и принято, он понял, почему ему так противно. Он, муж Поппеи Сабины, ревновал. Это было несомненно. В течение многих лет он относился к поведению жены с полнейшим равнодушием, их взаимная страсть угасла, ему представилась возможность отделаться от недостойной женщины, и вот по какой-то иронии судьбы он воспылал смешной ревностью.

Отон возвращался домой на Целийский холм, терзаясь противоречивыми чувствами.

Поппея была одна в своей комнате, когда муж вошел. Не глядя на нее, он сказал, что император удостоит их дом своим посещением.

Поппея поблагодарила. Тогда он потерял самообладание. Утробный рык – не то стон, не то ругательство – вырвался из его губ. Отон бросил на ее прекрасное лицо взгляд, горевший страстью, схватил жену, прижал к груди и начал осыпать поцелуями.

Поппея слегка вспыхнула, грудь ее поднялась и опустилась, и слабая улыбка тронула уголки губ. Но это было чувство гордости. Она видела у своих ног много людей, но все это были или нетерпеливые юноши, или глупые старики. Мудрено ли, что они не могли устоять перед обаянием прекраснейшей женщины в Италии!

Но это был ее муж, знавший о ее неверности, относившийся к жене в течение многих лет с презрением, и вот он воспылал страстью при мысли, что неверная супруга бросает его.

К несчастному Отону эта женщина не чувствовала никакого сострадания. Она вырвалась из его объятий, дала ему несколько советов относительно устройства пира и ушла.

* * *

Наконец наступил достопамятный день, когда императорские носилки появились на Целийском холме. Отон принял Нерона с горделивой вежливостью, характеризовавшей отношения патрициев к императору.

Рим, несмотря на обычай обожествления императоров, в быту не признавал божественного права. Цезарь считался таким же, как и всякий благородный гражданин, и римляне, почтительно признавая авторитет и достоинство его сана, в частной жизни относились к нему как к равному. Даже Нерону никогда не приходило в голову, что он, как римский гражданин, сколько-нибудь выше своего друга Сильвия Отона, потому что ему удалось сделаться правителем.

Полдюжины молодых товарищей императора вышли ему навстречу.

Нерон с некоторым любопытством ожидал появления прекрасной Поппеи. Раньше он видел ее только издали в амфитеатре и не старался встретиться с ней, так как вообще избегал знатных дам с сомнительной репутацией – может быть, потому, что хорошо изучил их в лице своей матери.

Компания весело болтала и смеялась шуткам поэта Петрония, бывшего среди приглашенных, однако Поппея все еще не присоединилась к приглашенным, когда все направились в триклиний.

Это был обеденный зал с большими окнами, сквозь которые виднелись прекрасные фонтаны и деревья в саду Отона. Вокруг стола стояли три великолепно украшенных ложа: одно – во главе стола, а два – по сторонам. На каждом ложе могли поместиться трое человек. Нерон, согласно обычаю, занял почетное место на правом краю главного ложа. Отон, также согласно обычаю, должен был устроиться на соседнем ложе справа – на том месте, которое ближе к императору. Но, к немалому удивлению императора, хозяин с очевидным смущением и нехотя занял место рядом с Нероном на центральной части ложа во главе стола – место, которое позднейший обычай предписывал занимать устроителю пира.

Гости уселись, рабы уже подали в серебряных тазах воду для умывания, когда дверная занавесь отдернулась: появилась Поппея в сопровождении Роды. Жена Отона была одета с изысканной простотой. Только один огромный сапфир красовался в ее волосах. На Поппее была тонкая белая туника, а поверх – прекрасная шелковая накидка.

Отон взглянул на нее с удивлением, а Нерон вспыхнул при виде накидки из тирского пурпура, который могли носить только Цезари, ревниво охранявшие эту привилегию. Всем присутствовавшим было известно, что одна из прекраснейших женщин в Риме несколько дней тому назад решилась появиться в амфитеатре в такой же накидке, и Нерон без церемоний сорвал ее с плеч дерзкой красавицы.

Одежда Поппеи была вызовом, да и все ее обращение имело вызывающий характер, когда она грациозно опустилась на свободное место того бокового ложа, на котором должен был бы возлежать ее муж. Обычно женщины сидели, а не возлежали за столом, но Поппея, открыто пренебрегая общественными приличиями, облокотилась на локоть по обычаю мужчин, а служанка покрыла ее ноги богатым покрывалом.

Нерон сдался, не осмелившись нанести ответный удар в этом своеобразном сражении. Все, что император слышал о красоте и чарах Поппеи, далеко уступало действительности. Он пожирал женщину глазами, тогда как она играла краем пурпурной накидки, как бы поддразнивая Нерона и желая, чтобы он гневным взглядом приказал ей снять запрещенную одежду.

Но Нерон был далек от мысли об этом.

– Царица любви, – сказал он, – почтила Цезаря, надев его пурпур.

Затем, подняв кубок с вином и слегка поклонившись Поппее, император воскликнул:

– Пью за царицу любви!

Все радостно подхватили тост, за столом зашумели. И лишь Отон оставался хмурым, с полным кубком перед собой.

– Как, Отон! – насмешливо воскликнул Нерон. – Ты не принимаешь моего тоста?

– Вовсе нет, – резко отвечал супруг, – я пью за царицу любви!

Он осушил кубок и разбил драгоценный хрусталь об пол.

Выражение детского удовольствия мелькнуло на лице Поппеи. Волнение Отона доставляло ей наслаждение. Она подумала, что он, пожалуй, решится на самоубийство из любви к ней, но глаза ее переходили от Нерона к мужу с выражением самого невинного ликования.

Вот интересный парадокс! Мужчина, давно ступивший на путь порока, всегда выказывает признаки моральной и физической деградации, но развратная женщина, если она умна, способна выглядеть наивной, утонченной, невинной и еще более очаровательной в этом своем притворстве. Она, конечно, не может полностью скрыть своего порочного опыта, ведь развращенность всегда проглядывает во взглядах и интонациях, и все же ее взгляд становится почти детским, а голос – нежным, почти как у святой.

Самый развратный римлянин и самая развратная римлянка наконец встретились, и, как это обычно бывает, мужчина показался наивным младенцем во власти коварной женщины. Нерон и Поппея игнорировали Отона, который отчаянно пытался напиться до бесчувствия, и остальных гостей, которые тактично делали вид, что императора здесь нет.

Встретив огненный взгляд Нерона, Поппея слегка отвернула голову, что дало ей возможность принять новую и еще более восхитительную позу.

В жилах Нерона недаром текла кровь двенадцати знатных поколений; несмотря на свое безумие и распущенность, он знал, как держать себя в обществе и поддерживать учтивый разговор с дамой.

Обед уже заканчивался, прежде чем красавица успела вступить в настоящую борьбу со своим восхищенным противником. Поднося к губам кубок с вином, она сказала:

– Позволю себе поздравить Цезаря с предстоящим браком.

– Браком? – удивился он. – Каким браком?

– С Актеей, благородной дочерью сенатора Клувия Руфа, воспитанной пастухом в Самосе, – отвечала Поппея самым сладким тоном.

– Как, – воскликнул Нерон, – ты слышала о глупой истории, которую задумала распространить эта гречанка? Степень нахальства греческих женщин невыразима.

– В особенности когда они христианки, – прибавила Поппея вполголоса.

– Христианки? Что это такое? – спросил Нерон, никогда не слышавший о новой вере.

– Христианство – суеверие, распространенное среди худшей части евреев, – отвечала Поппея. – Говорят, что христиане придерживаются самых возмутительных обычаев и что к ним примкнуло много развратных женщин.

Поппея Сабина говорила об этом с видимым отвращением.

– Клянусь богами, – воскликнул Нерон, – я встретил однажды у нее какого-то старого еврея и отправил его в Мамертинскую тюрьму.

– Без сомнения, какой-нибудь священник этой нелепой секты, – сказала Поппея.

Нерон покраснел от гнева и беспокойно заворочался на своем ложе.

Поппея поняла, что сделала ошибку, возбудив его ревность. Пока мужчина ревнует женщину, он не может быть равнодушным к ней.

Нерон собирался уйти, но Поппея постаралась укротить его ласковыми взглядами.

– Я знаю, что ты никогда не женишься на рабыне, – прошептала она.

– Почему ты так думаешь? – спросил Нерон, который уже сам не был уверен в том, что женится на Актее.

– Я прочла это по звездам.

– Странно, – заметил он, – мне говорил то же самое один астролог.

– О! – воскликнула Поппея, повинуясь внутреннему чутью, которое никогда не подводит женщин. – Я же пошутила, Цезарь! Астрология – вздор!

– Нет, – твердо ответил Нерон. – Бабилл предсказал мне многое верно. К тому же я и сам гадатель. Дай мне твою руку.

Он наклонился к ней, и Поппея, приподнявшись на ложе, протянула ему руку. Он схватил ее и дрожащими пальцами стал ощупывать вены до самого локтя. Он молчал, но лицо его говорило яснее всяких слов.

Поппея отняла у него руку и встала. Нерон схватил вышитый край ее накидки и прошептал:

– Царица любви! Сегодня ты носишь этот пурпур по праву красоты, завтра будешь носить его по праву сана.

Невыразимая гордость блеснула в серых глазах Поппеи, и она оставила комнату.