Будем жить и друг друга любить, о Лесбия.

За ворчанье и сплетни суровых старух

Не дадим мы и медной монеты.

С этого момента дворцовые рабы стали внимательно относиться к приказаниям Актеи, а римские интриганы – пресмыкаться перед Сенекой. Мужество Тита и красота Актеи одержали полную победу. Девушка повеселела и ободрилась, Нерон снова сделался ее преданным поклонником.

До сих пор добро и зло боролись за Нерона в лице Актеи и Сенеки, с одной стороны, и Тигеллина – с другой. Несмотря на природную склонность Нерона ко злу, не могло быть сомнения в исходе этой борьбы. Она была слишком неравна: представитель зла не обладал ни умом одного из своих противников, ни красотой другого. Ничтожный фаворит, находивший поддержку только в распущенности Нерона, неминуемо должен был бы пасть, если бы не нашел нового союзника, вооруженного не меньшим развратом, чем Тигеллин, большей красотой, чем Актея, большей опытностью, чем Сенека.

Но пока что Тигеллин должен был отступить. Император проводил утро с Актеей, день – в совещаниях с Сенекой, а ночи – в сравнительной трезвости. Любимец несколько раз пытался проникнуть к Нерону, но Цезарь упорно отказывался принять его и наконец дал понять через Сенеку, что дворец далеко не безопасное место для Тигеллина. Опальный фаворит струсил и оставил Рим, уехав развеяться от своих огорчений в Байи, но Сенека смотрел на положение дел с большим беспокойством.

Философ знал, что его власть над Нероном крайне слаба. Император показал всему Риму, как легко может отделаться от нее. Первоначально эту власть установило и поддерживало влияние Агриппины, но оно давно миновало. Теперь философа поддерживало только то обстоятельство, что всякому человеку трудно отделаться от детских воспоминаний и впечатлений: Нерон издавна привык доверяться Сенеке и полагаться на его суждение. Однако раздражение могло порвать эту последнюю связь, а Сенека, к несчастью, довел раздражение своего питомца до этой роковой степени, поэтому не обманывался новым поворотом к лучшему.

Если бы философ действовал по своему усмотрению, то отстранился бы от борьбы еще при первой неудаче. Но Паулина решилась вернуть его власть при помощи Тита и Актеи. Благодаря ничтожеству Тигеллина ее интрига удалась, и Сенека нехотя занял свое прежнее положение во главе Рима, хоть и понимал, что его статус зависит от власти Актеи над императором. Сенека предвидел, что появление более красивой и хитрой женщины поведет к его окончательной гибели.

Даже нынешнее положение дел возбуждало в императорском наставнике сильное негодование. Нерон злорадно тащил Сенеку с собой в цирк и театр, где философ должен был стоять и аплодировать, пока римский император потешал чернь. Это было оскорбительно и горько для Сенеки, но, как истинный философ, он старался делать все возможное теми средствами, которые попадались под руку.

Сенека не был непреклонным стоиком-патриотом, готовым разбить себе лоб о стену, но не отступить. Он видел границы возможного и не пытался переступить их. Он употреблял остаток своей власти на пользу Рима и готовился спокойно встретить свою участь, когда это влияние исчезнет.

Актея тоже с беспокойством ожидала будущего. Влияние проповедника сказалось на ней, и она чувствовала, что не может уже стать той веселой малышкой, которой была прежде, пока не познала нового Бога.

Сенека однажды заметил при ней:

– Большая разница между тем, кто свободен от греха, потому что не хочет грешить, и тем, кто свободен от греха, потому что не может грешить.

Проповедник сказал ей как-то:

– Если б я не был у тебя и не говорил с тобой, ты не была бы виновна в своем грехе, но теперь для него нет извинения.

Положение любовницы императора угнетало ее все более и более. Актея жила согласно своей природе и не испытывала никаких сомнений или угрызений совести, пока христианское понятие о долге не омрачило ее веселости.

Проповедник говорил ей, что продолжать связь с Нероном значит оскорблять Господа. Это свидетельствовало о его искренности, потому что он лучше всякого другого понимал, какую поддержку его религии могла оказать Актея – самое могущественное лицо в доме Цезаря. Тем не менее он всеми силами старался доказать девушке греховность ее жизни.

Это отчасти удалось. Актее стало ясно презрительное отношение к ней. Она увидела, что даже ее огромное влияние во дворце не может дать ей почетного положения в обществе, что даже ее власть над жизнью и смертью людей не могла удержать злые языки от насмешек. Теперь ей все сделалось ясно, и она затосковала и забеспокоилась. Она была, будто ребенок, который в первый раз узнал, что существует нечто, называемое долгом, и что требования долга сильнее природного влечения. И, подобно ребенку, она нуждалась в советах строгого, но любящего отца.

Нерон видел, что Актея – уже не прежний беззаботный мотылек. Император находился в это время под влиянием сильнейшего прилива страсти к ней и беспрестанно упрекал себя за свой зверский поступок. Нерон обещал ей все, что только в силах исполнить человек и император, лишь бы она веселилась по-прежнему. Он всеми силами старался угадать причину ее грусти. Некоторые ее отрывочные замечания заставили его думать, что ей хочется быть императрицей не только на деле, но и по имени. Это не могло смущать его, так как он давно уже расстался с Октавией и не раз, под влиянием своей безумной страсти, собирался жениться на Актее.

Нерон сообщил об этом Сенеке, и сердце философа невольно дрогнуло от радости, так как женитьба императора на Актее избавляла императорского наставника от многих опасностей. Но понятия Сенеки о благе и чести Рима противились этому: не хотелось покупать личную безопасность такой ценой, ведь римляне еще не привыкли воздавать императорские почести рабыням и наложницам.

– Актея достойна величайших почестей, – сказал Сенека, – но Цезарь может жениться только на женщине благородного происхождения.

Никогда еще Нерон не испытывал такого прилива злобы против Сенеки. Поэтому даже не подумал отказываться от своего намерения. Император отвернулся, решив жениться на Актее и убить Сенеку, а в тот же день вечером явился во дворец пьяный. С ним были сенаторы Клувий Руф[76] и Кассий Лонгин[77]. Вместе с ними он вошел в комнату Актеи. Как только они переступили через порог, Нерон воскликнул:

– Приветствуйте римскую императрицу!

Даже раболепные сенаторы пробормотали:

– Рабыня не может быть императрицей.

– Клувий, – загремел Нерон, – ты отказываешься от своей дочери от первого брака? Кассий, ты вздумаешь утверждать, что не знал этой тайны?

Сенаторы с изумлением смотрели на него.

– Если вы дорожите жизнью, – продолжал он, – клянитесь бессмертными богами. Ты – что она твоя дочь, ты же – что был ее воспитателем.

Сенаторы, дрожа от бешенства, негодования и страха, поклялись торжественной клятвой и приветствовали изумленную Актею как римскую императрицу.

Кровь бросилась Актее в лицо, она гордо подняла голову, а Цезарь стал на колени у ее ног.

Но Актея вдруг закрыла лицо руками.

– Чего желает римская императрица от своего преданного раба? – спросил Нерон, стоя перед ней на коленях.

– Неправда, я не императрица, – отвечала она.

– Как? – воскликнул Нерон, вскакивая. – Как не императрица? Разве я – не Цезарь? Разве я не могу жениться, на ком хочу?

– Нет, – отвечала она, – я не благородного происхождения, и твои свидетели дали ложную клятву. Мой отец – не римский сенатор. Я – дочь пастуха, и клятвы целого мира не в силах облагородить меня.

Но эти слова только укрепили решение Нерона. История, которую он придумал главным образом для того, чтобы унизить Клувия Руфа, начинала казаться правдоподобной ему самому.

Император сел рядом с Актеей и объяснил ей со всеми подробностями, что она дочь Клувия от тайного брака с Лоллией Паулиной, соперницей Агриппины. После смерти Мессалины, когда Актея была еще младенцем, Лоллия рассчитывала сделаться императрицей. Опасаясь, что ее тайна будет открыта и послужит препятствием для ее честолюбивых планов, она поручила Кассию Лонгину отвести девочку в Самос. Там она была усыновлена пастухом и воспитывалась как его дочь.

Нерон обладал удивительно живым воображением. Он выдумал эту историю тут же, не сходя с места, и чем дальше рассказывал ее, тем ярче рисовались ее детали и тем сильнее он сам начинал верить в свою выдумку.

Император рассказал, что Лоллия уже была близка к достижению своей цели, когда Агриппине удалось разведать ее тайну и разрушить планы соперницы. Она рассказала о ребенке Сенеке, и они вытребовали ее из Самоса в Рим. Этот ребенок и была Актея. В заключение Нерон прибавил, что полюбил ее с первого взгляда и решился при первом удобном случае жениться на ней и сделать ее римской императрицей.

Актея понимала, что вся эта история создана пылким воображением Нерона, но он рассказывал так увлеченно, с такими подробностями, что она растерялась.

На следующий день девушка рассказала всю историю Сенеке, а он ответил ей, что все это выдумка от начала до конца, и предостерег от несбыточных надежд. По словам философа, жениться на ней Нерону значило потерять престол и жизнь, и он просил ее ради собственного блага противодействовать намерениям императора.

Это испытание было выше сил Актеи. Власть, почет, прочное положение были в ее руках; тайный стыд и унижение, терзавшие ее женское сердце, могли исчезнуть; перед ней открывалась жизнь, полная блеска и славы – и от всего этого надо было отказаться во имя долга! Сердце девушки жаждало утешения и сострадания. Высокоморальные правила Сенеки, как бы они ни были хороши, его политические советы, как бы они ни были мудры, не помогали ей. Хотелось услышать проникающий в душу голос проповедника. Но этот человек был заключен в Мамертинскую тюрьму. Тогда она вспомнила обещание его Господа, о котором говорил проповедник: «Я всегда буду среди вас». В отчаянии она стала молиться этому неведомому Утешителю, чтобы тот помог ей и укрепил ее.

Тем временем известие о намерениях императора быстро распространялось в Риме. Нерон сообщал всем, что намерен окончательно развестись с Октавией, жениться на Актее, благородной дочери Клувия Руфа, и провозгласить ее императрицей. Он даже говорил наиболее преданным членам Сената, что намерен потребовать, чтобы Сенат постановил обожествлять ее при жизни[78].

И когда одни римляне, узнав о решении Нерона, предались безудержному веселью, другие были вне себя от гнева и стыда. Многие открыто говорили о кинжале Брута[79]. Раздавались угрозы, которые немедленно доходили до ушей Нерона, и то один, то другой из римлян расплачивались жизнью за свою неосторожность.

Известие о планах Нерона в дом Поппеи принес Петроний. Он узнал об этом от самого Цезаря и успел сложить эпиграмму, пока шел по Целийскому холму.

Когда этот сочинитель вошел в жилище Поппеи, она пребывала в окружении толпы поклонников. Веселый молодой поэт был встречен радостными криками и при хохоте толпы рассказал о последнем скандале, украсив его не вполне приличными подробностями.

Взбешенная Поппея вышла из атриума и велела Роде отыскать и привести астролога Бабилла. Вскоре он был приведен на Целийский холм.

Бабилл чувствовал себя не совсем спокойно. Свое пророчество о том, что Поппея станет императрицей, он произнес после разговора с Родой, от которой выпытал подробности о прежней жизни ее госпожи и о ее планах на будущее. Теперь он боялся, что счастье ему изменило.

Поппея встретила его гневными криками и повторила свою угрозу содрать с него кожу для острастки всем гадателям.

Мужество Бабилла, однако, не изменило ему; он привык к женскому гневу и без труда успокоил Поппею своим властным взглядом. Потом ответил на ее гнев упреками на недостаток веры и бездеятельность.

– Небо, – сказал он, – отнимает свои дары у ленивых и отдает их тем, кто работает ради них. Пророчество истинно, и от тебя самой зависит исполнить свое высокое назначение.

Поппея позволила себя убедить и отпустила его. Бабилл внушил ей новую мысль, и после его ухода она долго обдумывала ее.

Вечером, когда Отон, муж Поппеи, вернулся домой с какой-то оргии, то был удивлен, увидев, что супруга ожидает его в его комнате. После нескольких шутливых слов, прерываемых ласками, она осторожно намекнула ему, что желает, чтобы он дал обед в честь Цезаря.

Отон, беспечный, легкомысленный и тщеславный, сразу согласился, хотя отлично понимал цель супруги.