Кто станет выбирать между хитростью и доблестью, имея дело с врагом?

Ни Юдифь, ни Тит не были счастливы. Причиной этого было гордое честолюбие девушки. Конечно, она была оскорблена и раздражена его службой у Актеи.

События в садике и арест центуриона пробудили Юдифь от волшебного сна. Ей было приятно присутствие поклонника, и она знала, что ему тоже приятно находиться возле нее. Оба они отдавались увлекавшему их течению, когда признание Тита и его арест заставили Юдифь глубже заглянуть в свое сердце.

Она любила римского солдата, несомненно. Она готова была принять тысячу смертей за него, но в то же время знала, что скорее согласится принять тысячу смертей, чем стать его женой. Она была женщина и не могла не любить, но она была еврейка, а для еврейки не существовало греха чернее и падения глубже, чем союз с язычником, служителем идолов. В первом порыве их взаимного признания у нее мелькнула надежда, что он примет еврейскую веру, но его изумление и отказ сразу показали, что надеяться на это нельзя. С этого момента Юдифь увидела, что пути долга и любви расходятся. Выйти за Тита значило бы оскорбить Бога; этого еврейка не могла сделать. Она чувствовала, что ее собственная рана смертельна, но женский инстинкт подсказывал ей, что Тит, развлекаемый бесчисленными мужскими делами и хлопотами, в особенности честолюбием, может излечиться от своей страсти. С горькой нежностью она решилась ускорить его исцеление. Она знала, что, чем реже он будет ее видеть, тем скорее забудет.

Намерения Юдифи были прекрасны и рассуждения довольно здравы, но она не приняла в расчет то, что многие раны, не будучи смертельными, остаются навсегда более или менее мучительными.

Тит не имел никакого понятия о женщинах. До сих пор он был поглощен другими делами. Он не помнил своей матери, сестер у него не было. Его отец командовал легионом в отдаленной провинции. До шестнадцати лет Тит жил на попечении учителя-стоика, который взял его в Афины, научил греческому языку и вселил в его невинную душу уверенность, что на земле существует только один пол – именно мужской.

Освободившись от своего наставника, молодой человек провел два года на службе под начальством отца и отличился во многих пограничных стычках. Отец, не желая подвергать своего первенца случайностям пограничной военной жизни, выхлопотал ему место центуриона в преторианской гвардии и отправил сына в Рим.

Здесь Тит вел очень спокойную жизнь, избегая всех искушений столицы. Подобно отцу, он чувствовал отвращение к веселому римскому обществу. Его семья была богата, а отец занимал важные государственные должности, но происхождение их было довольно сомнительно, и злые языки утверждали, что прадед Тита был купец. Может быть, этим и объяснялось то, что оба, отец и сын, держались в стороне от гордой римской знати.

Тит спокойно служил, когда случай столкнул его с Юдифью.

Юноша не мог объяснить себе причину странного поведения Юдифи. Она принимала его до того дня, когда он признался ей в любви. Она не старалась скрывать свое участие к нему: когда он был арестован, она явилась во дворец Нерона, чтобы спасти ему жизнь, – поступок, на который решились бы очень немногие из римских женщин. Теперь же, когда ее самоотверженность спасла ему жизнь, Юдифь запирала дверь перед носом Тита, не хотела видеться с ним. Он тщетно ломал себе голову, стараясь угадать причину этого, и с каждым днем становился мрачнее и несчастнее.

Были у него и другие причины для огорчения. Дела во дворце принимали неблагоприятный оборот. Нерон в последнее время пил почти без перерыва. Тигеллин, влияние которого было поколеблено красотой Актеи и ловкостью Сенеки, снова забрал в руки несчастного императора, который под влиянием винных паров совершал ужасные жестокости. В то же время Тит заметил, что Цезарю начинает надоедать его любовница. Он явно избегал ее и часто по целым неделям не заглядывал в ее комнату или на террасу.

Девушка сама начала беспокоиться. Она увядала, как цветок, схваченный морозом. Ее веселый смех раздавался все реже и реже, и Титу казалось, что округлая линия ее щеки перестала быть совершенной.

Сенека тоже находился в очевидном смущении. Он сильно постарел. Волосы его еще более побелели, плечи еще более сгорбились. О многих вещах, происходивших во дворце, Тит не имел никакого понятия, но по некоторым жалобам, вырвавшимся у Актеи, Тит понял, что Тигеллин грубо оскорбил Сенеку, и, когда последний пожаловался императору, Нерон с иронической любезностью посоветовал ему не придавать значения шуткам пылкого молодого человека. После этого случая Нерон перестал советоваться с Сенекой о государственных делах, и правление империей фактически попало в руки его любимца.

Сенека часто совещался с Актеей, и всякий раз при этом лицо философа было мрачно, а по щекам Актеи катились слезы.

Однажды центурион услышал свое имя.

– Я не слишком-то доверяю ему, – говорил Сенека.

Молодой человек подошел к нему и сказал:

– Я и не желаю, чтобы мне слишком доверяли. Гораздо лучше разумная недоверчивость. Однако, – прибавил он, отходя, – ты можешь доверять мне.

Сенека уныло посмотрел на него и ничего не ответил. Изменил ли он свое мнение или нет, но ни Актея, ни Сенека не говорили с Титом о своих делах.

На этих совещаниях присутствовала и Паулина, до окончания обета которой оставалось всего несколько недель. Она ежедневно приходила на террасу, и Тит угадывал по ее жестам и жестам Сенеки, что эти двое к чему-то принуждали девушку.

Однажды весталка, уходя с террасы и проходя мимо центуриона, сказала ему:

– Воин, помни свою клятву.

Тит встретил ее гордый взгляд таким же взглядом и спокойно ответил:

– Я помню ее.

Этот случай произвел на Тита впечатление, и он начал следить за совещаниями на террасе с удвоенным любопытством. Сенека, по-видимому, постоянно убеждал в чем-то девушку, и весталка обращалась к ней с гневными и нетерпеливыми жестами.

Тит решил, что Сенека и весталка задумали вернуть почти исчезнувшее влияние философа. Было очевидно, что в его жизни происходит кризис. Во дворце и даже в городе смутно чувствовали, что в манере управления императора что-то меняется. Двор – это самый чувствительный термометр, отмечающий малейшие перемены в расположении государя. Даже такой малонаблюдательный человек, как Тит, не мог не заметить, что люди, которые несколько месяцев назад буквально ползали у ног Сенеки, теперь проходили мимо, едва кивнув или даже притворившись, что вовсе не замечают его.

Поведение самого Нерона также ясно указывало, в каком положении были дела императорского воспитателя. Одно обстоятельство в особенности показало Риму, что Сенека потерял всякий контроль над императором. Всем было известно, что Сенека и Бурр упорно противились страсти императора к музыке и цирку. Они позволяли ему играть во дворце, но не допускали выступать публично в качестве певца или возничего.

Но в последнее время Нерон воспротивился и этим запретам. В первый раз он выступил на одном публичном празднестве в одежде певца и исполнил свою любимую пьесу – плач Андромахи. Может быть, другие певцы благоразумно удержались от того, чтобы проявить свои дарования, и Нерон получил лавровый венок победителя.

На следующий день император явился в цирк на Марсовом поле, обогнал других возничих и первый достиг столба среди грома рукоплесканий.

Бессовестная чернь посмеивалась, разжигая его страсть своими аплодисментами, но в высших классах чувства стыда и негодования перевешивали. Эти чувства обнаружились бы более явно, если б аристократия не находила себе утешения в унижении Сенеки. Большинство завидовало его способностям, видело упрек себе в его строгой жизни стоика и тяготилось его твердым и мудрым правлением. Эти выродки римлян потакали выходкам императора, зная, что содействуют падению Сенеки.

Тит видел, что власть Сенеки с каждым днем все больше ускользает, и знал также, что если сам философ готов принять свое поражение с мудрым спокойствием, то Паулина не позволит Сенеке отступить без боя. Тит догадывался, что Актея в замышляемом ими проекте должна была играть некоторую роль, и вероятно, что на самого Тита эти двое тоже рассчитывали. Гречанка, очевидно, не хотела делать того, чего от нее требовали. А что касается центуриона, то он решил сделать для Паулины и Сенеки все, что позволяет ему долг, но ни в каком случае не вступать в заговор против жизни или власти императора.

Сомнения Тита вскоре разрешились, и его любопытство было удовлетворено неожиданным образом. Однажды утром совещание Сенеки, Паулины и Актеи тянулось дольше, чем обыкновенно. Гречанка после долгого сопротивления откинулась на ложе с жестом беспомощной покорности. Лицо Паулины приняло выражение холодного торжества, а Сенека, по-видимому, с жаром благодарил девушку.

Затем философ и весталка ушли. Актея, лицо которой, казалось, окаменело от ужаса и отчаяния, осталась одна. Она провела несколько часов в своей комнате, а под вечер наконец вышла на террасу. Тит ужаснулся, увидев, что девушка смертельно бледна и что во всем ее облике выражено отчаяние. Темные круги виднелись под глазами, которые были красны от слез. Но Актея осилила свою слабость и спокойно сказала Титу:

– Следуй за мной.

В большом смущении он шел за ней по переходам дворца. Наконец она остановилась перед комнатой императора. Актея, приказав Титу дожидаться у дверей, отдернула занавеску и вошла.

Тит слышал в комнате голоса Нерона и Тигеллина. Задуманный Сенекой план внезапно сделался ясен, и волосы встали дыбом на голове центуриона. Нерон уже давно избегал девушку. Сенека и Паулина, очевидно, убедили ее, что император боится ее чар и вновь подчинится ей, если она явится к нему.

Это был отчаянный и, как чувствовал Тит, бесполезный шаг. В первую минуту холодный расчет, приносивший жизнь смелого существа в жертву эгоистическим планам, вызвал у Тита негодование.

Нарочно или случайно, но Актея выбрала самый неудобный, как казалось Титу, час для свидания с Нероном. Император пьянствовал со своим гнусным любимцем, и центурион каждую минуту ожидал услышать ее крик. Он решился убить Тигеллина, если тот оскорбит девушку, и защитить ее от ярости императора, к каким бы последствиям для него самого это ни привело.

Он обнажил меч и с томительной тревогой ожидал услышать вопль Актеи о помощи. Но этого не случилось.

Когда она вошла в комнату, водворилось молчание. Гречанка заговорила первая. Он не мог слышать ее слов, но по звуку голоса угадал, что она упрекала Нерона и осыпала гневными словами его любимца. В конце концов она выбрала момент, но не вполне удачно. Титу казалось, что оба они оробели перед ее гневом. Поток ее негодования был прерван робкими возражениями Тигеллина, затем криками императора, которые становились все громче и громче. Наконец, Тит ясно услышал его слова: Нерон разразился угрозами, от которых у солдата кровь застыла в жилах. Однако Актея не уступала, и голос ее, музыкальный даже в припадке гнева, сливался с дикими криками Нерона.

Внезапно император замолчал, и негодующий голос Актеи прервался хрипением. Тит бросился к занавеске. Но не успел сделать и двух шагов, как занавеска распахнулась; появился Нерон с Актеей на руках. Лицо императора посинело от бешенства, вены на лбу вздулись, налитые кровью глаза, казалось, готовы были выскочить из орбит, пена струилась из разинутого рта. Он выскочил в коридор, по-видимому, не замечая Тита, поднял Актею и с ужасающим ревом бросил ее на каменный пол к ногам центуриона.

Никогда Нерон не был так близок к смерти: рука центуриона невольно замахнулась, но он удержал ее страшным усилием воли. Император скрылся за занавеской и присоединился к своему товарищу. Тит поднял бесчувственное тело девушки и отнес ее на террасу. Затем принес воды, намочил ей лоб и лицо. Наконец сознание вернулось к ней, и она разразилась истерическими рыданиями. Тит тщетно старался утешить ее. Немного погодя она попробовала встать, но тотчас со стоном упала на ложе. Тит снова взял ее на руки и отнес в комнату.

В отчаянии и одиночестве девушка вспомнила об отверженном и осужденном на смерть Мессии, отдавшем жизнь за спасение людей.

Она попросила центуриона отыскать проповедника и привести его во дворец.

Вечером Тит привел его в ее комнату.

– Твой Господь, – сказала она, – обещал утешение безутешным. О! Дай мне его, потому что для меня нет более утешения на земле.

Лицо проповедника просветлело, подобно лицу ангела. Этот человек наклонился над ней и сказал:

– Добрый пастырь нашел заблудшую овцу и принес ее в свое стадо.

Потом он встал на колени подле ее ложа и молился, чтобы Всемогущий ниспослал мир в ее разбитое сердце.