Не поддавайся злу, а напротив – отважно борись,

Насколько тебе это позволит Фортуна.

Тит остался во дворце Цезаря.

Новая служба была не по вкусу. Центурион чувствовал себя свободнее в лагере, чем во дворце, и счастливее на поле битвы, чем в штате императора. Бурр был нездоров, и военный надзор за дворцом почти целиком падал на плечи Тита. Он должен был заботиться о личной безопасности Цезаря, а это было нелегкой задачей, особенно когда Цезарь бывал пьян. Никто не мог предвидеть его выходок в пьяном виде. Он решился бы оскорбить самого могущественного, задеть самого отчаянного человека в Риме, и Тит думал про себя, что урок Брута не прошел бесследно для римлян. Калигула убит рабом, Клавдий – женой[57], и центурион удивлялся, как это Нерон до сих пор выходил целым из своих ночных похождений.

Впрочем, эти соображения не особенно смущали молодого человека: Нерон был его императором, и он считал своим долгом охранять его.

Обязанности его относительно Актеи нравились ему еще меньше. В то время свободные граждане Рима еще не привыкли быть на побегушках у рабынь. Впрочем, в этой службе не заключалось ничего унизительного: римляне не считали постыдным исполнять обязанности лакея в доме своих цезарей, римская цивилизация еще не выработала тонкостей социального честолюбия.

По временам Актея смущала молодого солдата, требуя, чтобы он находился при ней с утра до вечера и сопровождал ее на улице. Это ему не нравилось, он чувствовал, что новые обязанности не могли содействовать возобновлению знакомства с Юдифью и что, кроме того, Нерон мог в один прекрасный день приставить к Актее какого-нибудь телохранителя постарше, а самого Тита отправить на Яникулум.

Впрочем, все обитатели дворца испытывали приятное изумление при мысли, что их головы еще держатся на плечах, и, следовательно, Тит находился не в худшем положении, чем его товарищи.

Однажды, когда он сопровождал носилки Актеи на Эсквилинский холм[58], им повстречалась Юдифь. Как раз в это время гречанка расспрашивала солдата о его сердечных делах и горестях. Тит отвечал очень сухо. Наконец, раздосадованная, она устремила на него свои блестящие глаза и заговорила таким нежным голосом, что сердце его невольно дрогнуло. В эту минуту прошла Юдифь, не показав вида, что узнает его, и центурион мысленно проклял всех гречанок от Аталанты[59] до Актеи.

Другой раз, когда они шли по Форуму, какой-то молодой человек кивнул своему товарищу на Актею:

– Вот комнатная собачка Цезаря.

Тот отвечал, смеясь:

– На месте Цезаря я не посылал бы с собачкой такого вожатого.

Все это раздражало и оскорбляло Тита.

Некоторым вознаграждением для него было расположение Нерона. Этот своенравный государь почему-то решил, что Тит заслуживает его полного доверия. Даже в пьяном виде он не грозил ему бичами или крестом. Напротив, уходя после пирушки в свои комнаты, он всякий раз при встрече с Титом говорил заплетающимся языком:

– Человек, поколотивший Цезаря, молодец.

В трезвом виде Нерон иногда выражал свою милость Титу, позволяя ему слушать императорское пение, и молодой человек, скрывая отвращение и скуку, принимал благодарный вид. Иногда Нерон брал его с собой в Ватиканский амфитеатр. Император страстно любил лошадиные бега, но, к несчастью для него, возничие в глазах римлян были истинным отребьем, и мир пришел бы в ужас, увидев императора в цирке, правящего колесницей. Однако Нерон был не в силах преодолеть своей страсти, и потому Сенека и Бурр устроили ему в Ватикане цирк, где он мог удовлетворять свою любовь к сильным ощущениям, скрытый от посторонних взоров.

Гречанка Актея, в глазах которой всякое физическое состязание имело благородный характер, часто появлялась в цирке и смотрела с балкона, как Нерон с Титом мчались по арене. Сенека и Бурр также нередко присутствовали при этом и аплодировали, когда император делал круг быстрее, чем обыкновенно.

Однажды, когда Актея и оба сановника присутствовали в цирке, Нерон, поворачивая лошадей вокруг столба, взглянул на Актею. В эту минуту одна из лошадей рванулась в сторону, колесо задело за камень, и император, потеряв равновесие, полетел с колесницы. Тит, находившийся впереди него, устоял. Следом за ними мчалась колесница, запряженная тройкой бешеных лошадей и управляемая рабом; через несколько мгновений она должна была переехать императора. Раб тщетно натягивал вожжи и совсем потерял голову. Он схватился за нож, чтобы обрубить постромки, но если бы даже и успел это сделать, лошади все равно промчались бы через императора. Тит с удивительной быстротой сообразил, что делать.

Не успел еще Нерон коснуться земли, как центурион соскочил с колесницы и, к счастью, удержался на ногах. Он схватил Цезаря за ноги и убрал его с дороги. Еще мгновение – и бешеные кони промчались мимо них с обезумевшим от страха рабом. Нерон более испуганный, чем пострадавший при падении, поднялся на балкон, опираясь на плечо Тита. Актея, почти лишившаяся чувств, бросилась императору на шею и осыпала его поцелуями.

– Человек, поколотивший Цезаря, молодец, – сказал Нерон, взглянув на Тита.

Актея схватила центуриона за руку и с жаром благодарила его. Сенека и Бурр тоже рассыпались в похвалах его мужеству и проворству. Но по выражению их лиц Тит заподозрил, что они вовсе не так уж обрадованы.

«Неужели Сенека был бы рад смерти своего воспитанника?» – подумал центурион.

После этого происшествия положение Тита во дворце улучшилось. Нерон открыто обращался с ним как с другом. При всем своем сумасбродстве он был далеко не лишен проницательности. Он обладал драгоценной для монарха способностью угадывать людей. Чувствуя, что никто в целом мире, за исключением Актеи, не любит его, Цезарь еще больше осыпал милостями молодого воина. Отправляясь в цирк, он всегда брал с собой Тита и нередко являлся в Сенат вместе с ним.

Придворные, разумеется, заметили чувство императора к новому другу, и скоро у Тита не было отбоя от льстецов. Многие ненавидели его, но только один открыто выражал свою ненависть. Это был Тигеллин, товарищ Нерона по кутежам. Любимец выходил из себя при виде почтения, которое Нерон оказывал честному центуриону; Тигеллин задыхался от бешенства, замечая, что Цезарь пользуется им только как орудием для удовольствий, тогда как к Титу относится с очевидным уважением, скрывая от него насколько возможно свои кутежи. Тигеллин мечтал о кровавой мести, но Тит спокойно шел своей дорогой, никого не ненавидя и никого не боясь.

В числе поклонников оказался также Иаков, который встретился Титу однажды во дворце, куда еврей явился с драгоценностями для Актеи.

Иаков напомнил молодому человеку, что в прежнее время центурион удостаивал своими посещениями дом бедного еврея, и униженно просил его оказать ему снова эту милость.

Тит подавил свое отвращение ради Юдифи и в тот же вечер явился с бьющимся сердцем в дом Иакова.

Но Юдифь заперлась наверху, в своей комнате, и ни просьбы, ни угрозы отца не могли заставить ее выйти, так что Тит вернулся во дворец удивленный и опечаленный.

С этого времени служба у Актеи не так сильно раздражала его. Он перестал обращать внимание на зевак, которые перешептывались и отпускали шуточки насчет комнатной собачки Нерона и ее вожатого, когда он шел подле носилок Актеи. Невозможно было устоять перед обаянием этой девушки.

Тит припомнил старинную сказку, когда-то слышанную им в Греции, о чудовище, опустошавшем прекрасную страну, которое можно было умилостивить, только отдавая ему на съедение красивых девушек и мальчиков[60].

Центурион помнил эту сказку очень смутно, и так как был солдатом, а не школьным учителем, то не читал прекрасных версий этой легенды у Овидия и Вергилия. Но когда он смотрел на Актею, ему нередко приходила в голову мысль о прекрасной девушке, отданной в жертву чудовищу ради блага государства. Иногда Титу случалось быть свидетелем грубого обращения Нерона с этим нежным созданием и слышать его ужасные угрозы. Любимой забавой Цезаря в пьяном виде или в минуты дурного расположения духа было грозить Актее бичами или крестом и рисовать картину жестоких страданий при этих наказаниях. Он дотрагивался иногда до ее белоснежной кожи, рассказывая, как гвозди или бич будут терзать ее. Актея никогда не уступала ему, хотя мурашки бегали по ее телу.

Тит часто удивлялся ее мужеству. Правда, лицо ее бледнело, но Актея никогда не опускала глаз перед Цезарем; ни разу не случалось, чтобы голос ее дрогнул, когда она упрекала его в жестокости или язвительно смеялась над его похождениями.

Центурион начинал чувствовать, что охранять подобную женщину – это достойное дело для римского солдата. Он поклялся в дружбе Сенеке и скоро заметил, что Актея была краеугольным камнем власти и влияния этого философа. Притом она была прекрасна и очаровательна; Тит мог признать это, не изменяя Юдифи. Он был оскорблен еврейской девушкой, глубоко оскорблен, как ему казалось, но все же образ Юдифи, который сами боги, казалось, озарили добротой и любовью, сохранялся в его сердце, тогда как смеющиеся черты гречанки служили отрадой для глаз Тита. Однако он не мог отрицать, что по временам, когда Актея бросала на него нежный взгляд из-под своих длинных ресниц, сердце его начинало биться сильнее, чем обыкновенно.

Тит не был тщеславен и обладал большим здравомыслием. Он понимал, что Актея знает силу своей красоты и влияния на людей. Ей нравилось и казалось забавным вызывать краску на лице этого здоровенного центуриона. Но она была собственностью императора, который, в свою очередь, был ее рабом. Ее слово стало законом от туманных берегов Британии до знойных равнин Нубии, от Геркулесовых столпов до Вавилонских рек. Тит мог краснеть и заикаться, поддаваясь чарам красавицы, но очень хорошо понимал, что если хоть сколько-нибудь позволит себе выйти за пределы скромности и почтения, то гордая гречанка отправит его на казнь прежде, чем мир успеет состариться хоть на один день. Таким образом, здравый смысл, как и любовь к Юдифи, удерживал его от всякого безумного увлечения.

Спустя несколько месяцев после приключения в амфитеатре Титу случилось однажды проходить по Форуму, сопровождая Актею. У Ростры они увидели толпу, собравшуюся вокруг какого-то оратора. Толпа свистела, хохотала, шумела так, что только оратор был почти не слышен.

Актея обладала не то что женским, а чисто греческим любопытством. Она не могла пройти мимо толпы, не разузнав, в чем дело. Она приказала носильщикам остановиться и с нежной улыбкой сказала Титу:

– Сходи узнай, что говорит этот человек.

Тит протолкался сквозь толпу к трибуне.

С первого взгляда оратор не представлял ничего особенного. Выглядел этот человек лет на пятьдесят или шестьдесят; он был ниже среднего роста и сильно изнурен болезнями и лишениями. Лицо его казалось приятным, но вовсе не красивым. Волосы над высоким, хоть и несколько узким, лбом были откинуты назад, длинная седая борода свешивалась на грудь. Горбатый нос изобличал этническую принадлежность: Тит сразу узнал еврея. Очертания его губ производили впечатление мягкости, но, когда он на мгновение прерывал свою речь, они поражали своим твердым выражением. Одежда его была сильно поношена, грубая мантия, наброшенная на плечи, казалось, пережила много невзгод.

В фигуре оратора заключалось что-то, привлекавшее внимание. Не то чтобы он был красив или величествен, но какое-то неуловимое магнетическое влияние, невольно оказываемое на всех в большей или меньшей степени, говорило тем, кто его видел, что жизнь этого человека посвящена великому делу, что у него есть что сказать и что он знает, как говорить.

Когда Тит протолкался в передние ряды, толпа уже утихла. Сила красноречия покорила шумных римлян. Шутки и смех прекратились.

Тит легко поддался обаянию оратора. Его поразило не столько содержание речи, сколько дикция и голос говорившего. Такого голоса ему никогда еще не приходилось слышать. Он мог бы пробить дюжину панцирей и проникнуть в сердце. Этот голос то гремел и разносился далеко по Форуму, – и Тит вспоминал боевой клич легионов в разгар битвы, когда опасность и долг воспламеняли сердце каждого римлянина, – то в едкой иронии он, казалось, сверкал подобно лезвию меча, то звучал кроткой насмешкой. Иногда голос становился мягким и нежным, заставляя Тита вспоминать речи Юдифи в беседке, обвитой виноградником.

К счастью для молодого человека, речь скоро окончилась, так как он совершенно забыл о своем поручении. Когда Тит вернулся к носилкам, Актея нетерпеливо постукивала пальцами по колену.

– Что это значит? – воскликнула она. – Или ты думаешь, что я намерена дожидаться тебя целый день здесь, на Форуме? Ну, что же говорил этот человек?

– Это странная история, – отвечал Тит, – он толковал о новом Боге.

– О новом Боге? – повторила Актея. – Ну, рассказывай, я люблю слушать о богах.

– Он говорил, что богов нет, а есть только один Бог и именно его Бог. Конечно, – прибавил он задумчиво, – вполне естественно считать своего Бога лучшим из богов, но смешно отрицать существование всех остальных.

– Все равно, что ты сам думаешь, – перебила Актея, – рассказывай, что он еще говорил.

– Он говорил, что есть великий, неизвестный нам Бог, который, видя разврат и несчастие мира, пожалел его и послал своего сына на землю, чтобы через этого сына предстать перед людьми в человеческом облике, учить людей истине и погибнуть для искупления грехов мира. Этот сын Бога, по его словам, был еврей, жил в Иудее лет тридцать или сорок тому назад и был распят священниками или прокуратором, но через три дня воскрес из мертвых.

Актея засмеялась.

– Какое грубое суеверие, – сказала она. – Зачем же Бог послал своего сына, если этот Бог был добр и любил его? Чтобы сыну быть убитым за людей, которые злы и не любили его? Зевс не сделал бы этого.

– Не стоит обращать внимания на эти россказни, – сказал центурион. – Я всегда замечал, что мертвые воскресают и всевозможные чудеса случаются в таких захолустных уголках мира, как Иудея. Здесь, в Риме, никогда не бывает ничего подобного.

– О! Бог, разумеется, может воскресить своего сына, если захочет, – возразила Актея, – но странно, что сын мог быть убит для такой необычной цели… Наконец, почему Он ждал так долго? Почему Он не сделал то же раньше?

– Не знаю, – отвечал центурион, – если ты хочешь услышать побольше о Христе, так еврей назвал сына Бога, то я приведу этого еврея во дворец.

– Пожалуй, – сказала Актея, – может быть, это позабавит нас.

– Его стоит послушать, – заметил Тит, – он великий оратор, выше Сенеки, по-моему.