…Порою не совсем уже и давней удумал царь записать свою жизнь со всеми ея удачами и поражениями, трудами и походами, познаниями и грёзами. Конечно, мечтая об этом, Пётр неизменно мог мысленно перечислять свои шаги по жизни без запинки, но после таких перечислений неизбежно наставал момент, когда он должен был сам себе задать вопрос: к чему стремишься, Пётр Алексеевич? Ответ почему-то всегда получался размытым и неопределённым. То ли он хотел многого и желал достичь тоже многого, от чего цель виделась смутно, то ли устремления его были заведомо несбыточными. А может быть, слишком уж далеко было истинное положение России от того образа, который рисовался перед мысленным взором Петра? И от этого приходилось не будущее строить, а отбиваться от обстоятельств, жертвовать мечтаниями во имя необходимости? От того и метания – от одной войны к другой, от одного бунта к другому, от резания бород к переделыванию государственного устройства…

Впрочем, в минуты подобных размышлений постепенно всё более явственными становились и удачи, которых пока было гораздо меньше, чем хотелось бы. И всё отчётливее среди множества самых разных целей вставала одна: слишком уж насели добрые соседи, кусок за куском отрывают, как волчья стая. Нужно становиться сильным, отбиваться от турок, крымчаков, шведов – ото всех, кто спит и видит, как восходят они в Москве на трон, стирают с лица земли город на Неве, закрывают все морские выходы и примериваются к огромным пространствам за Уралом… Это – цель: надрать уши всем этим любителям чужих земель. А удачи… Каждый раз, увидев Мишку Голицына, Пётр приходил в отличное настроение, потому что первая военная удача сухопутных войск, как он считал, была не во взятии крепостей в Ингрии, а в каноническом сражении в поле, где встретились уже две вполне равноценные армии. А произошло это у села Доброго в Смоленской губернии, и Голицын сыграл там решающую роль.

…Тогда русский царь впервые встретился со своим уже многолетним соперником – Карлом XII, королём Швеции, лицом к лицу. Их отношения всегда имели не только государственный смысл, преследовали они не только государственные интересы. На всём, что они делали, что предпринимали друг против друга, всегда лежал отпечаток личных отношений. Карл – на десяток лет моложе Петра, но как много сходства было между ними! У обоих – взрывной, бешеный темперамент. И у того, и у другого поступки часто были непредсказуемы. Оба в жизни пренебрегали удобствами, комфортом и могли в течение долгого времени вести жизнь кочевую и походную. Обоих преследовала постоянная мысль об усилении государства. Но один – своим гигантским трудолюбием фактически только создавал заново армию и флот, а другой уже имел за собой мощь и опыт как на земле, так и на море, накопленные другими и не требующими его личных королевских усилий, именно поэтому он видел усиление Швеции в закреплении навечно когда-то захваченных ею земель и в завоевании новых. И ему казалось несправедливым, что такое дикое государство, как Россия, владеет огромными пространствами. И плевать, что русский тсар постоянно пытается подчеркнуть, что оба они – помазанники Божьи и негоже им враждовать друг с другом. Этому нелепому русскому дылде придётся поделиться, чтобы было возможно создать ещё одну империю – шведскую.

Отвечая неприязнью, Пётр, тем не менее, строго соблюдал международные приличия и всегда называл Карла братом. Что не мешало ему при малейшей возможности бить зарвавшегося мальчишку. Правда, не всегда это получалось, ох, не всегда! Особенно трудно было тогда, когда Август II заключил со шведами сепаратный мир, предав союзные договорённости с Россией, когда Польша стала самостоятельным государством со Станиславом Лещинским во главе, и у шведов оказались развязанными руки: у них остался один противник.

Стало ясно, что Карл непременно пойдёт на Россию широким фронтом. Пётр, по привычке своей шахматной, пытался найти логику следующих шагов соперника, но это никак у него не выходило из-за обычной неожиданности поведения Карла, из-за его склонности к экспромтам. И Пётр никак не мог решить, с каких направлений начнётся вторжение. На этот случай готовились к обороне Смоленск, Псков, Новгород, Великие Луки. Даже в Москве начали приводить в порядок оборонительные сооружения, не ожидая, впрочем, серьёзного нападения. А надо было ожидать, потому что Карл избрал самое неугадываемое решение – пойти на Москву с юга. Большую роль в этом решении сыграли предательство гетмана Мазепы и его переход на сторону шведов, а ещё раньше – его обещания привести под шведские знамёна двадцать тысяч казаков.

На главном возможном, по мнению Петра, направлении в районе Витебска стоял Шереметев с основными силами, корпус Апраксина оставался в Ингерманландии, Боур укреплял Дерпт. Нельзя сказать, что проход Карла по краю России, её украине, царь не предвидел: на случай возможного похода Карла в этом направлении Пётр предусмотрел совместные действия гетмана Мазепы с войсками Голицына. Как он корил себя потом, когда стало известно не только предательство Мазепы, но и то, что измена замышлялась уже давно – велись тайные переговоры, выторговывались условия! Меншикову тогда довелось услышать горькие фразы царя, которые, по обыкновению, привели к немедленным действиям:

– Двадцать с лишним лет змею на груди согревал! Иудино племя не разглядел рядом с собой. Только Голицын предупреждал меня о возможной измене, а я не верил ему! Сам на грудь Мазепе высший орден прикреплял Андрея Первозванного, сам грамоту о гетманстве вручил, чтобы управлял он этим краем России! Знаешь, Данилыч, надобно Мазепе принародное позорище устроить, чтобы каждый знал цену предательства: вечное презрение!

И торжественная символическая казнь через несколько дней, 5 ноября 1708 года, свершилась в центре города Глухова при стечении всех его жителей. Мазепа, бежавший к Карлу ещё в октябре, узнал от перебежчика о том, как были разорваны его гетманская грамота и древний герб, переломлена его сабля и сорван с мундира, одетого на чучело, орден, девиз которого – «За веру и верность», после чего «персону» повесили…

Всё это вызвало лишь кривую улыбку бывшего гетмана:

– Игрушки! Забава шутов! Пётр просто не может обойтись без этой безвкусицы. Пусть потешится!

Но когда оттуда же, из Глухова, сообщили, что спустя неделю он был предан церковью анафеме, Мазепа посерьёзнел, затих, на вопросы втайне презиравших его шведов не отвечал, но на лице его появилась печать отверженности, отторгнутости и…вечного страха. Пути назад не было. Двадцать обещанных тысяч казаков за Мазепой просто не пошли. Из тех пяти тысяч, с которыми он всё же переметнулся к Станиславу Лещинскому или, по сути дела, к Карлу, остались с предателем единицы, остальные вернулись домой, да и всё левобережное российское поднепровье осталось верным Петру. Как бы ни старался Мазепа не показывать гнетущие его чувства, но после каждого известия об успехах русских войск (а они вскоре начали поступать всё чаще) страх перед грядущим сжимал его сердце. В такие дни он начинал метаться, в какой-то момент пошёл на безмерную низость: тайными письмами просил у Петра прощения и предлагал в обмен на возможность вернуться ещё одно мерзкое предательство – голову приютившего его Карла. Получив решительный отказ, вновь всеми силами старался показать теперь уже Карлу свою нужность.

Но в то же время ощущение неотвратимости близкого конца жизни надвигалось на него. От одной мысли о том, что во всех церквях России проклинают его имя, холодели руки и ноги, всё чаще и чаще посещала его покорность неизбежному, чёрной своей судьбе.

Потом были Полтава, бегство вместе с перепуганным, охромевшим Карлом, унизительная жизнь под презрительно-снисходительным покровительством извечного российского врага – султана.

Жить ему оставалось совсем немного. Великая русская победа доконала его, а неотступно преследовавшая его, сидевшая в сердце анафема отняла любое желание жить. Меньше чем через год после предательства, 8 сентября 1709 года в возрасте 65 лет он умер в изгнании, в турецкой крепости Бендеры. Врачи нашли у него разные болезни, ставшие, по их словам, причиной смерти, но все окружавшие его и он сам знали, что убило его проклятие народа, преданного им…

Всё это было ещё впереди, а тогда два правителя двух сильных государств долго маневрировали. Особенно часто неожиданными изменениями курсов движения, поворотами, зачастую в прямо противоположном направлении отличался Карл. Отмечая на карте передвижения шведов и разглядывая потом эту сложную кривую, Пётр мрачно шутил:

– Кажется, что у него военные планы рождаются каждое утро, в зависимости от того, какой сон он видел нынче!

Но настал час, и вот они впервые со своими армиями встретились, остановились друг против друга, разделяемые лишь двумя небольшими речками. Даже в названии этих рек Пётр усмотрел символическое предсказание победы: русская армия стояла на берегу Белой Напы, шведская – на берегу Чёрной Напы. Собственно говоря, встреча эта не была частью давно задуманного плана. По сведениям русской разведки, Карл XII двигался к переправе через Днепр возле Могилёва, но вдруг неожиданно, как это у него бывало постоянно, он изменил направление и повернул свои войска к Мстиславлю, прямо в лоб русским войскам. Когда Пётр узнал об этом, что-то менять в движении армии было поздно, приходилось принимать условия игры, предложенные Карлом. Может быть, именно на это король и рассчитывал?

Изучая карту, царь недоумевал. Ему казалось, что место для решительной битвы было избрано Карлом весьма неудачно: достаточно густой лес с небольшими полянами, на которых трудно развернуться крупным силам, а к тому же – болотца там повсюду: утонуть – не утонешь, а завязнуть очень легко. Преимущество у шведов в том, что они оседлали переправу через Чёрную Напу возле деревни Молятичи и в любой момент могли перебросить войска в междуречье. А там есть возможность развернуться и атаковать русских. И Белая Напа тоже не будет для шведов серьёзным препятствием.

– И всё же, всё же… Почему Карл так изменил свой первоначальный план? – Пётр крепко, двумя руками тёр лоб, будто подгонял мысли.

Меншиков всего несколько лет назад вошёл у царя в особое военное доверие. Произошло это после удачного самостоятельного отражения нападения шведского генерала Майделя на Петербург, где Данилыч сыграл, пожалуй, решающую роль, а в особенности – два года спустя, после блестящей его победы при Калише.

Тогда, в 1706 году, Карл неожиданно метнулся в сторону Саксонии. Предупреждая возможный дальний обход, Пётр двинул войско на Волынь, а Меншикову с двадцатью тысячами драгун (русских, а частично – союзного на тот момент короля Августа) велел идти по следам шведов, тревожить их, и при малейшей возможности громить. Уже очень скоро Меншиков получил сведения о том, что в городе Калише, что расположился на границе с Пруссией, на Висле, Карл оставил значительный гарнизон – около 10 тысяч человек под командованием генерала Мардефельда. А по пути к границе находились и силы союзных Карлу поляков – корпус Потоцкого, а это ещё 13 тысяч человек. Меншиков направил на польское войско трёхтысячный авангард лучшего кавалерийского генерала Ренне, который блестяще справился со своей задачей и обратил корпус в бегство.

Вот теперь, как сказал Меншиков, расчистив поле, можно было вплотную заняться Мардефельдом. Но такое шутливое замечание совершенно не отражало настроения Александра Даниловича, который, изучив позицию шведов, был весьма озабочен тем, как умело они использовали все природные препятствия этих мест – множество небольших речек с болотистыми берегами не позволяли коннице разгуляться, расположились во всех удобных, проходимых местах.

И опять врождённая интуиция Меншикова выручила его: он почувствовал, что поляки просто обязаны быть слабее шведов, поскольку у солдат не было ну никакого резона проливать кровь за шведского короля. Где-то там какие-то вельможи за них решили, что они должны воевать против русских, но времена, когда любой авантюрист мог собрать отряд, влиться в сонмище таких же отрядов и идти на Москву – за землями, за богатством, – давно прошли, идти нужно было не против русского ополчения, вооружённого как попало, кое-кто – и просто дубьём. Нет, на сей раз приходилось иметь дело с регулярной, хорошо обученной армией, которая совсем недавно малым числом разметала войско храброго Потоцкого… А поэтому, думал Меншиков, не будут поляки весьма усердными в битве и ударить нужно в первую очередь по ним, союзникам шведов. На одном национальном польском гоноре, без основательных причин, по которым люди идут в бой, они долго не продержатся, побегут, побегут, на кой ляд им помирать за какого-то, пся крев, Карла!

Расчёт Данилыча оказался верным. Поляки бросились бежать после первой же атаки. Их не догоняли и не добивали. Достаточно было того, что они освободили поле битвы. А поле-то, поле… Одно горе! Кочки, трясины… Меншиков хотел со шведами тоже обойтись малой кровью, только потому пошёл на них в конном строю. Он любил конные атаки, скорость, горячую стычку, сбойку, рубку, где каждую секунду – или пан, или пропал (ой, что это, про поляков так нельзя, плохая это примета!). Но и шведы-то не лыком шиты, у них оставался только один действенный способ обороны. И они его, конечно, использовали: построились в каре, ощетинились со всех сторон штыками-багинетами, не наскочишь, не пробьёшься… Раз за разом накатывалась волна русских драгун, и каждый раз безрезультатно…

Но Меншиков не был бы Меншиковым, если б упёрся, не попытался найти какой-то другой способ одоления. После третьей неудачной атаки он велел половину драгун спешить и атаковать каре такой новообразованной пехотой, а все остальные эскадроны должны были окружить поле боя и уничтожать всех, кто попытается вырваться из кольца, и помогать пешим драгунам.

Новый подход дал довольно быстрый результат. Уже через час таких комбинированных атак в конце дня шведы сдались. Сдался и сам генерал Мардефельд… Наутро почти без боя был взят город Калиш. Подсчитали потери и трофеи. Потери победившей стороны оказались на удивление небольшими: у русских погибли всего 80 человек, раненых – 320. В союзных войсках короля Августа потери тоже были невелики. Поляки потеряли около тысячи человек. Шведы… Четыре тысячи убитых и пять тысяч пленных. Захвачены 19 шведских и 44 польских знамени, штандартов. Полностью захвачен весь обоз с оружием, боеприпасами и продовольствием. Группировка Мардефельда перестала существовать.

Вот именно после этой победы Меншиков стал по-настоящему генерал-поручиком, впервые сам почувствовал себя губернатором не только Петербурга, но и Ингрии, Карелии и Эстляндии. Но не чины и не должности наполняли его гордостью, хотя очередная победа его была заслуженной и совершенно самостоятельной, потому что при Калише основные силы русской армии находились от этого города в 400 верстах! Просто отныне Александр Данилович по праву вошёл в число лучших российских полководцев, а посему теперь часто присутствовал при рождении замыслов Петра, молча, стараясь не спугнуть какую-нибудь удачную мысль царя, наблюдал за его терзаниями. И именно поэтому на риторический вопрос о причинах метаний Карла ответил чётко и быстро, не потому, что так любил царь, а просто он сам уже думал об этом и, как ему казалось, нашёл ответ:

– Видишь ли, мин херц, ты ищешь военные выгоды не для себя, а для государства российского. Подумай-ка теперь о сопернике своём, о характере его: своенравный, амбиции мальчишеские в нём играют… Ему бы обойти нас скорым маршем и подождать более выгодной ситуации. Но тут ему доносят, что русскую армию ведёт сам царь. Ну, как ему упустить такую возможность с тобой сразиться в кровавой шахматной партии? Ему ведь гораздо важнее не Россию победить, а тебя, государь. Доказать всему миру, что русский царь – не орёл двуглавый, зорко по сторонам смотрящий, а так – воробьишка-попрыгунчик… Вот он и явился сюда. Генерального сражения тут не дашь, простору мало, но попугать, посмотреть, что ты будешь делать, – это пожалуйста!

Пётр опять надолго задумался. А ведь прав Данилыч, чёрт бы его побрал! То есть Карл, развернув войска по берегу Чёрной Напы, будет только имитировать своё желание пойти вперёд. Не случайно Меншиков о шахматах вспомнил. Там тоже есть приём – ложная атака, отвлекающая внимание от серьёзного удара. Ведь на деле, как соглядатаи донесли, всю артиллерию Карл оставил возле переправы через реку, и любую нашу попытку перейти в наступление он тут же превратит в огненную ловушку, на подходе к мосту уничтожая русскую пехоту… И ещё получено донесение о том, что от Риги двинулся в путь на помощь своему королю корпус Левенгаупта. А если так, то для долгих размышлений времени просто не было. Уже через час был готов план действий – решительных и совершенно неожиданных для неприятеля.

…Проводник никогда не встречался с военными в таких больших чинах. Он терялся, бормотал что-то невразумительное про жаркое лето, про то, что в лесу из-за этого и грибов мало, и ягоды не уродились. Голицын терпеливо слушал этот бред, но у командира второго батальона Пашкова терпение лопнуло:

– Постой, старик! Ты толком-то можешь сказать: проведёшь ты нас или нет?

Михаил Михайлович одёрнул:

– Не наседайте, Пашков! Он нам уже всё сказал.

– Да он же нам про какие-то грибы-орехи!

– Плохо слушали. Он сказал, что поскольку лето было жарким, то и реки обмелели, появились удобные броды. Верно я тебя понял, старик?

– Дак ведь, ваше благородие… Кабы знать, куды вам надо, тады можно и провести!

Голицын усмехнулся:

– Э-э, загнул! «Куды»… Секрет это, тайна. Но только нам бы подальше от дороги на Молятино, а поближе к тому месту, где Белая с Чёрной сливается. Тебя как звать-то?

– Фёдор я. Матвеев сын.

– Ну так как, Фёдор Матвеевич? Проведёшь? Только в ночь!

– А чего не провести. Вам ведь, господин генерал, – он снова начал подбирать слова, почёсывая в затылке, потом всё же нашёл их и выпалил сразу, – …надобно ворога обойти сзаду и дать ему пинка покрепче?

Князь снова рассмеялся:

– Вот и секретничай! От народа ничего не скроешь!

В своём плане Пётр главное внимание уделил тому обстоятельству, что шведская армия по ландшафту никак не сумела расположиться компактно, единым кулаком, противостоять которому было бы трудно, очень трудно. Именно поэтому Карл, заняв основную позицию, сделал разумный ход – пять тысяч солдат под командованием генерала Росса расположились в трёх верстах от переправы. Сила немалая – четыре пехотных полка да ещё кавалерийский полк – была ориентирована на обходной манёвр русских, на тот случай, если русский царь поведёт армию двумя штурмовыми направлениями: одно – на переправу, а второе – восточнее, где-нибудь в районе, где расположатся фланговые полки. В таком случае Росс сдерживал бы русских до подхода подкрепления от основных сил, а противник, измотанный форсированием одной реки, преодолевший болотистое междуречье и вынужденный вступать в бой сразу после преодоления второй реки, становился лёгкой добычей.

Более того – Карл не предполагал полки Росса долго держать в отдалении. Буквально через день, если русские будут медлить, он собирался всё-таки подтянуть россовские полки к деревне. Но сделать это хотел в тот момент, когда основные силы шведов начнут атаку через мост и вдоль дороги на село Доброе, где Пётр, этот усатый кот, сидел беззаботно и совсем не ожидал, что его блестящий соперник сделает ему шах безо всяких ухищрений, прямо в лоб. Используя для стремительности дорогу и открытое придорожное пространство, Карл решил усилить эффект от удара неожиданным увеличением кулака – появлением полков Росса.

Примерно таков был замысел, сложившийся в голове горячего и дерзкого игрока.

Его соперник в этой партии был взрослее, спокойнее и дальновиднее. Пётр, изучив все плюсы и минусы позиции шведов, понял, что Карл предпринял меры против контрудара. И к тому же три версты – это не то расстояние, на котором войска могут уже действовать только самостоятельно, это не тридцать вёрст. Малое расстояние быстро преодолевается броском, и помощь к шведам вполне успеет в нужный момент. Точно так же они успеют вовремя и на помощь своим главным силам, если это потребуется. Но в то же время полки Росса расположились на сравнительно небольшой поляне, где не только коннице шведов нет возможности развернуться, но и пехота окажется в сумятице боя плохо управляемой. А это значит…

Вызвав генералов, дал им поручение:

– Голицын, восемь батальонов поведёшь в обход, в дальний обход, чтобы ни одна собака не заметила. Поведёшь ночью. К утру скрытно подойти к позиции Росса. Цель твоя – пехота. Кавалерию на себя возьмёт… Генерал-лейтенант Пфлуг! На рассвете ваши тридцать эскадронов переправляются через Белую практически напротив Росса, отвлекают внимание шведов, быстрым маршем двигаются в сторону Чёрной, там брод для пехоты не годится, а для коней – нормально будет. Всё. Идите, готовьтесь.

Меншиков вопросительно приподнял бровь, ожидая приказа.

– Тебе, Александр Данилыч, душа моя, особое задание. Собирай лучших в свой шквадрон, и будь готов вмешаться в бой в любую минуту. Что-то сердце моё чувствует подвох, не знаю только – какой…

…Ночью батальоны Голицына благополучно перебрались через две реки, три батальона остались у переправы, чтобы в случае необходимости свежими силами прикрыть отступление, а остальные пять батальонов россыпью стали продвигаться по редколесью в сторону ничего не подозревавших шведов. Пять батальонов против четырёх полков! В несколько раз меньше!

К утру упал туман, Голицын радостно потирал руки:

– Удача с нами!

Расстояние от леса, от края поляны до расположения шведов преодолели одним броском без единого выстрела. И только тогда, когда над местом боя уже повисли крики, лязг да тяжёлое дыхание сотен людей, начали стрелять. Шведы, подавшиеся назад при неожиданности, довольно быстро оправились от первого удара, и схватка на этой большой поляне стала упорной и всеобщей. Шведская кавалерия оказалась бесполезной, так как невозможно было со стороны различить – где свои, где чужие. Замешательство конницы было столь сильным, что Михаил Михайлович, отбиваясь от насевших на него двух солдат, успел подумать, что именно сейчас нужен удар конников Пфлуга, и тогда можно было бы погнать противника по берегу, а там, глядишь, и главные силы царь введёт в бой. Что-то они запаздывают, что-то, видно, приключилось.

Приключилось. Русские эскадроны, переправившись через Белую, оказались в широкой части междуречья, которую просто не успели обследовать, как подобало бы. И, не преодолев даже трети расстояния до противника, конница… рассыпалась между многочисленными озерцами, обходя их и попадая в не менее многочисленные болотца, которые, несмотря на жаркое лето, отнюдь не все пересохли. Шёл час за часом, уже и рассвет приблизился, а эскадроны Пфлуга по-прежнему не могли продвинуться вперёд. Пехота Голицына вела бой без поддержки. Шведов всё ещё было неизмеримо больше. Два часа успех переходил от одного соперника к другому, к шведам уже начали подтягиваться подкрепления от главных сил, а русской конницы всё не было и не было…

Но вот, наконец, в шуме боя послышался отдалённый топот копыт, и всё громче и громче накатывалось грозное «ура!». Как молния просверкнула меж солдатами весть: наши идут! Голицын облегчённо вздохнул:

– Молодец Пфлуг, успел-таки!

Он оглянулся и увидел впереди конной лавы несущегося во весь опор всадника с клинком на отлёте. Пфлуг? Не может быть! Уж больно на него не похоже… Позвольте, да ведь это…

Пролетая мимо, Меншиков заорал радостно:

– Держись, Мишка! Сейчас мы их давить будем!

Задавили с наскока. Шведская конница не выдержала, бросилась врассыпную, преимущественно в ту сторону, откуда им навстречу шла помощь, смяла подмогу, посеяла панику… Пехота, так и не получив поддержки, тоже беспорядочно начала отступать… Вскоре на поле боя не осталось ни одного шведа. Впрочем, остались всё же. Но – мёртвые. И русские солдаты между ними.

Меншиков обнялся с Голицыным:

– Ну, что? Виктория?!

Михаил Михайлович обвёл взглядом поле боя, покрытое трупами, механически повторил:

– Да, да, виктория… Только дорого она обошлась всем. Уж и не думал, что подмога придёт, хотел драться до конца. Вы-то как тут оказались?

– Да понимаешь, как только прибыл гонец от Пфлуга с вестью о том, что они застряли безнадёжно, царь тут же велел нашему шквадрону по вашему пути, уже проверенному, скакать. После переправы увидели батальоны охранные, там Пашков мне и сказал, куда нам направляться. Хотя и без того уже слышно было! Теперь-то что делать будем?

– Возвращаться нужно, Данилыч. Потери наши немалые, неожиданности уже нет, против главных сил идти не сможем. Вернёмся на суд царя.

…Пётр ликовал:

– Ах, молодцы, ах, утешники! Атаковать настолько превосходящего противника, да не просто атаковать, а потеснить, заставить бежать с большими потерями! А вы знаете, что после бегства россовских остатков Карл тут же свернул свой лагерь и ушёл в пока неизвестном направлении? Да, хотя у нас убитых и меньше, но они есть. Не ваша это вина. О генерал-лейтенанте Пфлуге, с небрежением отнёсшемся к своему заданию и не сумевшем ударить во фланг Россу, разговор будет особый. Но вы, именно вы утёрли нос этому нахалу Карлу. Бивали мы их, как вы знаете, и раньше, но впервые встретились войска двух государств под командованием правителей-потентантов. И Карл получил хор-рошую пощёчину!

Голицын! Свой орден Андрея Первозванного с себя снимаю, вручаю тебе. Достоин! Иди ко мне, иди, поцелуемся! Данилыч, майн брудер, без твоей помощи наши потери были бы ещё больше, и победа могла бы обернуться поражением. Славу Меншикова ты не только не уронил, а засверкала она ещё ярче. И, конечно же, ты тоже достоин большой награды. И она у тебя будет!