Когда Бендер и Козлевич вернулись из своих командировок, то с удовлетворением увидели, как полуподвальная комната, бывший склад игрушечного магазина, преобразовалась до неузнаваемости, после ремонта. Вдоль стен стояли столы, над ними Лоев сделал надписи. Их было немного, так как компаньоны еще не решили, что экспонировать. Да и предметов для этого было у них немного, после распродажи. Бендер, осмотрел то, что Балаганов с Лоевым выставили и сказал:

– Главного здесь нет, товарищи, рисунков молочника, нарисованного по памяти вами, Семен Михайлович.

– Да… но…

– Я ждал вас, командор, вашего указания, – пояснил Балаганов.

– Указание, Шура, даю, немедленно выставляй!.. Будем приглашать Клюева на открытие нашего музея… И надо увеличить освещение, товарищ эксперт.

– Будет сделано, командор. Электрик рядом тут. А как ваши открыточные дела?

– Все хорошо, Шура, идут, как и положено, Балаганов, я давал вам задание проконтролировать сбыт наших открыток здесь, в Киеве, что скажете о сбыте их не только в киосках, но и в магазинах торгующих книгами? Проработали, уполномоченный эксперт?

– Тоже скажу, командор, что все хорошо, продажа не быстрая, как известно, но с божьей помощью…

– Ладно, по банковским счетам будет видно, что и как.

– Да, командор, приходил переводчик, тот, который к нам с немцами приходил, помните?

– Еще бы! – засмеялся Бендер. – Так славно тогда торганули…

– Переводчик интересовался по просьбе своих немцев, что у нас есть нового, немцы обещают скоро приехать…

– Вот это хорошая новость, камрад Шура. – Вы слышали, Адам Казимирович? Эти немцы покупали антиквариат до вашего приезда в Киев.

– Да, да, Остап Ибрагимович, дельные люди?

– Еще какие! – поднял большой палец Балаганов.

– Да, Адам, открыточное производство наше, хотя и обкорнали гэпэушники, но все же, а вот антиквариат, это антиквариат, концессионеры. Музей им покажем, если приедут.

– И других иностранцев не помешало бы, командор.

– Где же их возьмешь, друзья-товарищи. Не будем же давать объявление в газетах, что требуются иностранцы для покупки антиквариата.

– Ни в коем случае! Гэпэушники сразу к нам нагрянут, командор.

– Да, Остап Ибрагимович, может, поговорить с переводчиком? Пообещать ему плату.

– А где его мы найдем, камрады? Адрес его мы не знаем.

– И как фамилия, зовут как? – добавил Балаганов.

– Нет, для нас возможен только такой же случай, как с немцами. Наши объявления в газетах вывеска нашего «Доларха».

– Да, был бы у нас этот молочник, командор, – мечтательно произнес Балаганов.

– Если бы был, товарищ эксперт, то ОГПУ разве упустили бы его из лап своих? Разве позволили нам устроить продажу его на том же аукциона?

– Ни за что, Остап Ибрагимович, сразу бы статью нам, – крутнул головой Адам.

– Не иначе. Все, пошли в наш музей, посмотрим, что там понадписывал Лоев над нашими экспонатами.

И вот настал день открытия музея. Пригласили Доменко и Клюева. И если следователь не обратил должного внимания на рисунки молочника, сделанные Лоевым, то Бендер и его компаньоны с понятным интересом увидели, как нэпман оторопело уставился на рисунки.

– Правда, исключительное творение искусства? – спросил его Остап.

– Да… – несмело ответил Клюев. – Откуда они у вас?

– Наш художник изобразил.

– Да, я. – подошел Лоев. – Я перерисовал его с натюрморта своего, так рисунок мой куда-то девался.

– Пришлось рисовать ему по памяти своей художественной, – пояснил Бендер.

– По памяти? – подошел ближе следователь Доменко. – Так это и есть тот молочник?

– С двумя чашечками, – вставил Балаганов.

– Молочник? – обескуражено прошептал Клюев.

– Да, Юрий Власович, – смотрел на него Бендер, – Тот, который украли.

– У меня, товарищи, – грустно пояснил Лоев.

– Ну, теперь мы хоть вид его знаем, товарищи, – сказал Доменко. – Легче будет искать вора.

Клюев все это время молчал, затем прошептал: – Вора…

– Да, Юрий Власович, ведь это ценнейшее изделие искусства, – продолжая смотреть на него, проговорил Бендер.

– Ничего, найдем, товарищи, – твердо заявил Доменко. – Все, мне надо идти, продолжайте свою работу, Остап Ибрагимович, – бросил он, выходя из музея.

– Мне тоже, товарищи археологи, – двинулся к двери и нэпман. – До свидания…

– До свидания, Юрий Власович, кивнул ему Бендер. И когда нэпман вышел, хлопнув в ладоши и констатировал: – Все, детушки, Клюев клюнул! Он на крючке!

– Он! Я понял сразу, когда он смотрел на него, – притопнул ногой Балаганов. – И этот велосипед Славика…

– Он, Остап Ибрагимович, разве не видно, как он затушевался, когда увидел рисунки нашего рисовальщика.

Когда компаньоны остались одни и перешли из музея в контору, Бендер сказал:

– Теперь, Адам Казимирович, ваша работа. Подъезжаете к школе, где учится Слава, встречаете его и предлагаете ему покататься, с обещанием научить его автовождению. Он, конечно, тут же попросит покатать и свою симпатию Лену и других друзей его. Вы, разумеется, не отказываете, и некоторое время ездите с ними по городу. Затем сообщаете им об открытии нашего музея и привозите их на смотрины. Мы с экспертом встречаем не только Славу и Лену, но и всех друзей.

Группку из пяти школьников встретили Остап и Балаганов и перед тем, как провести школьников через свою контору в музей, Бендер не скупился своим красноречием, поясняя школьникам о большом значении археологической науки.

– Думаю, – в заключение сказал он, – что вы, ребята, после окончания школы заинтересуетесь поисками разгадок, как жили наши предки, какая была у них культура, быт. А теперь прошу вас в наш скромный музей, который только-только организован.

Когда группа школьников пошла вдоль столов с экспонатами, компаньоны услышали:

– И у тебя я такой рисунок видела, Лена, – указала школьница на творение «по памяти» рисовальщика Лоева.

Слава отвел глаза в сторону.

А Лена сказала:

– Мне подарил на день моего рождения Слава. Этот натюрморт нарисовал его папа.

– Так, Слава? – всматривался в лицо юноши Бендер.

– Да, подарил… – виновато и тихо проговорил молодой Лоев.

– И, конечно, без спроса у отца, – констатировал Балаганов.

– Почему… – замялся школьник.

– А потому, – строго сказал Бендер. – Так, ребята, все. Пройдите к машине, вас развезут по домам. А ты, Слава, останься…

– Зачем? – насторожено спросил даритель натюрморта отца своей симпатии.

– Мне надо поговорить с тобой.

Когда группа школьников вышла к машине, Бендер строго глядя на Славу, спросил:

– Подарил Лене натюрморт без разрешения папы?

Мальчик помолчал и тихо ответил:

– Да…

– А папа твой искал, искал его и до кражи вашей квартиры и после кражи, и вынужден был нарисовать по нашей просьбе натюрморт, благодаря своей художественной памяти. Твой папа талантлив, а его сын… – «вор» хотел сказать Остап, но воздержался.

Слава всхлипнул и промямлил:

– Не говорите папе, что я…

– Не говорить? Как же не говорить, куда исчез его натюрморт?

– Я сознаюсь… скажу ему, что я… – лепетал школьник.

Балаганов хотел что-то сказать, но Бендер остановил его жестом руки.

– Все это можно допустить, Слава, – прошелся по комнате Остап. Потом подошел вплотную к Славе и, глядя ему в глаза, спросил:

– А как быть с молочником?

– С двумя чашечками? – не удержался Балаганов.

– Да, молочник с чашечками, Слава?

– Вы знаете?! – вскричал мальчик, отступая к двери.

– Знаем, знаем, – преградил путь к выходу школьника Балаганов.

– Унес это ценнейшее ювелирное изделие, которое так ценил твой папа из родительской квартиры! – громко произнес Бендер.

– В обмен на велосипед! – также громко сказал Балаганов.

– Я не хотел, не хотел, простите, простите! Отпустите меня… – с плачем опустился на стул Слава. – Это папа Лены уговорил меня на обмен, когда он увидел натюрморт, простите… – уже громко плакал школьник и его плач переходил уже в рыдание. – Умоляю, не говорите папе… не говорите… – рыдал мальчик.

Бендер и Балаганов молчали, слушая раскаяние Славы, затем Остап сказал:

– Хорошо, успокойся, Слава, не скажем твоему отцу, перестань плакать. Обещаем, что не скажем, так, Шура?

– Да, да, Слава, не скажем, – подошел к мальчику Балаганов и положил руку на плече его.

– Но для этого, – помедлили Остап, – для этого, – повторил он. – Садись за стол. Вот тебе бумага, ручка с чернильницей и, напиши все, как было с натюрмортом, а как потом и обменял молочник…

– С двумя чашечками, – вставил Балаганов.

– Обменялся с отцом Лены Клюевой на велосипед. Пиши, умник, иначе это станет известно не только твоему папе, но и всей школе, – предупредил мальчика Остап.

Слава, все еще всхлипывая, подсел к столу и дрожащей рукой, макнул ручку в чернильницу и собрался писать. – Я не знаю что писать, с чего начать? – тихо спросил Слава.

– Начни с того, что ты без разрешения папы унес из дома натюрморт с молочником, который нарисовал мой папа… Вот так и начни.

Школьник быстро стал писать слова, которые произнес Остап.

Бендер стоял за его спиной и когда тот написал, обернулся к Остапу с вопросом:

– Что еще писать?

И Бендер продиктовал все по порядку то, что совершил Слава. И закончил обменом велосипеда на молочник.

– А теперь подпиши, – указал Остап. – Ученик седьмого класса Слава Лоев. И число, как положено.

Вошел Козлевич и, видя школьника за письмом, ничего не сказал, поняв, что его слова будут ник месту, опустился на стул.

– Вот так, Слава, – взял лист с написанным Бендер. – Как и обещал, мы никому ни слова, Слава. Надеемся, что ты полностью раскаялся и будешь отныне честным человеком.

– Обещаю, клянусь… товарищи, – горячо заверил школьник.

– Ну что же, поверим ему?

– Поверим, если по справедливости, – произнес Балаганов.

– Если так, поверим, Остап Ибрагимович. Отвезти Славу домой?

– Да, конечно, а учить Славу вождению автомобилем будете в свободное от работы время.

– Спасибо, – воспрянул духом школьник. – Спасибо, – пошел он к выходу за Козлевичем.

– Ну, командор, имея такую бумагу, мы этого Клюева! – хлопнул в ладоши Балаганов.

– Да, Шура, теперь он у нас на крючке, прочно посажен за свое беззаконие, а точнее, подведен под статью уголовного кодекса РСФСР, – дорогой мой рыжик единомышленник, – засмеялся Бендер.

Встретился Бендер с Клюевым у него дома, после уточнения его адреса у того же Славы.

– Я знал, что вы придете, Остап Ибрагимович, – голосом виноватого проговорил нэпман, когда Остап вошел к нему.

– Иначе и не могло быть, Юрий Власович, – без приглашения уселся на стул у стола Бендер.

– Чаю? Или коньяка, водки?

– Нет. О деле, товарищ нэпман, будем говорить о деле-е, – произнес Остап слово «о деле» подчеркнуто и твердо.

– Да, да, конечно… – опустился на стул Клюев.

– Один знакомый мне пройдоха говорил: – «Утром деньги-вечером стулья, вечером деньги, утром стулья», – но сейчас вместо стульев – молочник. Молочник, который дал вам в обмен на велосипед Слава Лоев, семиклассник школы, где учится ваша дочь Лена. Дал вам этот молочник без ведома родителей, своего отца, а попросту украл у своего отца. Итак, молочник сейчас и деньги вам сразу без вечера… без утра и вечера, как речь шла о стульях. Вношу поправку: молочник сейчас с двумя чашечками, как любит добавлять мой эксперт и никаких денег, ни утром, ни вечером, Юрий Власович.

– Да… – вдруг встал нэпман, – А откуда вам известно, что Слава принес мне этот молочник без ведома родителей?

– Не будьте наивным, Юрий Власович, вы же серьезный коммерсант, в наше время, время новой экономической политики! Отец Славы подтвердит, что его сын унес из дома этот молочник без спроса, а попросту украл! Это раз, а вот и показания самого Славы, – извлек из кармана лист написанный школьником.

– Да… да… понимаю… – опустился на стул Клюев с видом человека убитого фактами о содеянном им преступлении.

– Может прочесть вам писанину школьника Славы?

– Нет, не надо… – тихо проговорил нэпман. – Виноват, чего уж тут.

– Виноват, не оправдание. И счастье ваше, что этим делом еще не занялось ОГПУ. Как вам известно, это по их указанию отвергли от вашего магазина полуподвальную комнату моему учреждению для музея.

– Да, это мне известно, – прошептал Клюев.

– Тем более. Перейдем к делу? Вместо предлагаемых вами чая, водки и коньяка, прошу на стол молочник и чашечки к нему! – хлопнул ладонью по столу великий предприниматель, коммерсант, комбинатор, искатель миллионов.

Нэпман молчал, опустив голову. Бендер подождал какое-то время и пояснил:

– За покупку краденного у советского школьника, статья 136 Уголовного кодекса РСФСР, часть первая до десяти лет строгого режима с конфискацией всего имущества, не говоря уже о ваших нэпманских магазинов.

Клюев вскочил и вскричал:

– О, Боже! Да как же это я так?! – закачался он, стоя перед Бендером. – Не губите, Остап Ибрагимович, у меня семья, дочь, сын… Что надо сделать, чтобы искупить свою вину?

– Для начала, как я уже сказал, Юрий Власович, молочник на стол! Об остальном потом.

– Да, но… – замялся нэпман.

Что но? – возлился на него Остап.

– У меня нет его! – вскричал Клюев.

– Как это нет?! – вскочил Бендер.

– Я его подарил фининспектору… – заплакал нэпман.

– Как это подарили? Кому?! – криком спросил Остап.

– На день рождения его жене, он выпросил, когда увидел этот молочник, – продолжать всхлипывать Клюев.

– Фамилия, имя, отчество, где живет?

– Сейчас, сейчас, я напишу даже… – заторопился нэпман.

– Напишите и мы сейчас же едем к нему.

– Не сейчас, не сейчас, Остап Ибрагимович, сейчас он на службе, – писал адрес и фамилию фининспектора Клюева.

– Жена? Жена его дома? Этого достаточно, чтобы вернуть ваш подарок. Поехали!

Остап и Клюев сели в машину, в которой терпеливо ждали своего командора Балаганов и Козлевич и вскоре подъехали к дому фининспектора. На звонок нэпмана дверь квартиры отворила женщина лет пятидесяти и со следами былой красоты удивленно уставилась на пришедших.

– Здравствуйте, Варвара Николаевна, извините, за вторжение, но это необходимо, – вошел мимо нее в квартиру Клюев.

– Здравствуйте, – последовал за ним и Бендер.

– Здравствуйте, – последовала за ними хозяйка.

– Дело срочное, очень срочное, Варвара Николаевна, – быстро заговорил Клюев.

– Да, уважаемая, для ведения следствия, – вынул демонстративно красную книжечку Бендер.

– Да, так чем я могу? – отступила в глубь комнаты хозяйка.

– Извините, дорогая Варвара Николаевна, где мой подарок? Молочник? Так сложились обстоятельства.

– Как где? – удивилась женщина. – В серванте, проходите в гостиную, – пошла хозяйка в другую комнату.

Клюев и Бендер быстро, можно сказать, рванули за ней.

– Вот ваш подарок, Юрий Власович, – указала хозяйка на сервант.

За стеклом серванта стоял заветный молочник с двумя однородными малыми чашечками по его бокам. И свет из окна гостиной играл яркими золотистыми отблесками на его утонченных узорах.

Если нэпман смотрел на молочник, как на уже знакомую вещь, а теперь спасительную для него, то Бендер, расширенными глазами смотрел впервые на чудодейственное творение царского ювелира, стоимость которого определялась сотнями тысяч валюты. Об этом ни фининспектор, ни его жена, ни нэпман Клюев не знали.

– Да… – оторвал взгляд от искусного творения рук человека Бендер. – Варвара Николаевна, – обратился он к хозяйке, – принесите, пожалуйста. Салфетки, полотенце, чтобы упаковать изделия.

– Как?! – воскликнула хозяйка, – Вы увозите свой подарок, Юрий Власович?

– Да, вынужденно, – пролепетал Клюев.

– Да, необходимо для ведения следствия, хозяйка. – раздвинул стекла на серванте Остап. – И поторопитесь, уважаемая, нас ждут.

Хозяйка открыла комод, достала полотенце, салфетки и Бендер, проявив чуткую осторожность, упаковал изделия в салфетки, молочник отдельно. Чашечки порознь тоже отдельно, затем все обернул в мохнатое полотенце, взял обеими руками и сказал:

– До свидания, Варвара Николаевна, о результатах следствия вам сообщат, – пошел из комнаты «представитель органов».

Клюев заспешил за ним. Успев так же попрощаться с хозяйкой, которая, не проронив ни слова, закрыла за ними дверь.

Компаньоны завезли Клюева домой. Расставаясь с ним, Бендер строго сказал:

– Надеюсь, Юрий Власович, в ваших интересах не распространяться об истории этого молочника.

– Да, да, Остап Ибрагимович, разумеется, разумеется, как я могу… против себя…

– А что будем делать со всеми этими, касающим вас, – решим после. – Вы меня понимаете?

– Да, да, Остап Ибрагимович, готов, готов. Скажите сколько и я готов.

– Сейчас речь не об этом, товарищ нэпман. Успокойтесь, поговорим на эту тему после.

– Да, да, как скажете, приму любые ваши условия, дорогой мой. Остап Ибрагимович.

– На этом пока и расстанемся, товарищ Клюев. – твердо ответил Остап, выходящему из машины нэпману. – До свидания.

– До свидания, до свидания, – затараторил, слегка кланяясь уже отъезжающей машине.

– Ну, детушки! – воскликнул Остап, держа завернутый сверток в мохнатое полотенце.

– Надо быть все-таки, командор, назначить ему сумму выплаты за сокрытие его преступления.

– Мне нравится, Шура, когда вы думаете, и не нравится, когда вы все переводите на деньги.

– Да я, командор… по справедливости, конечно, вы правы как всегда.

– Как всегда, – ведя автомобиль, подтвердил Козлевич.

Компаньоны подъехали к своей конторе и были удивлены, увидев у дверей ее, прохаживающегоЛоева.

– Я к вам с просьбой, Остап Ибрагимович, – встал он перед Бендером, когда тот вышел из машины, не выпуская из рук ценнейший сверток в мохнатом полотенце.

– Слушаю вас, Семен Михайлович?

– Хочу отпроситься на два-три дня. Нам надо с Клавой. Это моя жена, съездить в Мотовиловку к ее родственникам. У ее сестры ребенка крестить будут. Заодно и продуктов прихватим оттуда.

– Хорошо, хорошо, не возражаю, поезжайте, поезжайте. Сейчас особо работы в нашем музее нет.

– Спасибо, благодарен вам, – сказал рисовальщик уходя.

– Это кстати, камрады, – сказал Остап, входя в контору, дверь которой уже открыл, расторопный Балаганов.

– Ну, камрады! Закройте на замок дверь, Шура, чтобы нам никто не помешал. И вывесите табличку, что все археологи на раскопках. И задерните занавески на наших двух полуподвальных окнах, – давал указания Остап, разворачивая бережно полотенце свертка на своем председательском столе.

Тройка концессионеров сгрудилась у стола и шесть их глаз уставились на сказочный молочник и на стоящие рядом с ним чашечки, размерами соответствующие ему.

– Чудо, а? – не мог оторвать от него глаз Бендер.

– А две чашечки, командор? – прошептал Балаганов.

– Неспроста эта тройка так дорого стоит, Остап Ибрагимович, – погладил усы Козлевич.

– И вот смотрите, – взял молочник Остап, – показывая его донышко. – Буква «Фэ», как замысловато написано. И так на всех чашечках, – показывал он донышко чашечек: – Фэ, Фэ, Фэ… Что скажете, камрады?

– Фаберже!

– Надо полагать, братец Шура, – тронул осторожно рукой чашечку Адам Казимирович.

– Так как же нам на аукцион их, командор?

– Еще не знаю, не знаю, детушки мои, теперь уже удачники. Браво!

– Браво! – повторили немного не одновременно единомышленники Остапа.

– А хранить его, где будем, командор?

– Да, это тоже… – качнул головой Козлевич.

– В камере хранения на вокзале? – засмеялся Бендер. – Как Корейко?

– Нет, командор, нельзя доверять вокзалу. А вдруг…

– Я тоже так, Остап Ибрагимович.

– Наверное, в нашем подпольном сейфе, в квартире ВУАКа, а? Камрады-единомышленники?

– Да, не прятать же их в нашей конторе или в музее, командор.

– Да, Остап Ибрагимович, мало ли что здесь может произойти.

– Гэпэушники не нашли же наш склад в квартире ВУАКа?

– Не нашли, – прошелся по комнате Остап. – Не нашли, – повторил он. – В заграничных банках, я читал, есть арендуемые сейфы… есть ли они у нас, в нашем сообществе? Надо выяснить, друзья-концессионеры.

– А пока в подполье наше, Остап Ибрагимович.

– Да, пока так, командор.

– Придется… – начал осторожно упаковывать трехпредметную ценность Остап. – Определим его, как решили, тогда и поужинать можно.

– По такому случаю можно и в ресторан, командор, – тряхнул рыжими кудрями Балаганов.

– Да, Остап Ибрагимович, празднично отметим наше приобретение.

Концессионеры заняли столик в ресторане «Чайка» на берегу Днепра. Посетителей было много, несмотря на то, что цены в этом ресторане были завышены. И Бендер, сунув купюру одному из официантов, сделав знак своим друзьям, уселся за стол, откуда хорошо просматривался Днепр в вечернем свете.

Заказали все лучшее, что нашлось в этом летнем ресторане. А когда подвыпили, тихо разговаривая между собой, Козлевич встал и попытался заказать свой любимый полонез Огинского. Но, к сожалению, скудный оркестр из четырех музыкантов, заказываемый Адамом полонез не играли, как это ни странно было для Козлевича. И он, садясь за стол сказал:

– Тоже мне музыканты…

– Не расстраивайтесь, Адам Казимирович, в другой раз и в другом ресторане, восполним это пробел и закажем играть вашу любимую мелодию трижды.

– Благодарю, Остап Ибрагимович, – наполнил три стопки Адам и, подняв свою, сказал, уже хмельным голосом:

– За удачу, друзья мои, братья…

Выпивали, закусывали. Балаганов жуя кусок шашлыка, сказал:

– Вот бы найти нам еще что-нибудь от этого Фаберже.

– Еще бы, Шура, но это вряд ли чтобы нам подвернулся такой случай. Впрочем, камрады, завтра я отправляюсь в библиотеку ВУАКа и полистаю страницы найденного при раскопках, возможно, найдется что-нибудь.