И вот пришло время, когда великий искатель-предприниматель задернул цепочку входной двери квартиры Лоев, учителя рисования.

Перед Остапом предстал среднего роста мужчина лет сорока-сорока пяти, с гладко причесанными седеющими волосами, с несколько морщинистым лицом. Светлые его глаза внимательно смотрели на Бендера, и прозвучал негромко вопрос:

– Слушаю вас.

– Здравствуйте, хозяин, – улыбнулся ему в ответ Остап. – Вы, наверное, читали, – развернул перед Лоевым газету искатель.

– А-а, да, все улица уже об этом…

– Я председатель клуба археологов, уважаемый, – раскрыл картонки своего удостоверения Бендер, – Вот ищем, собираем нужное, интересное. Может и вы, предложите нам что-то… разрешите войти? – улыбнулся Остап.

– Собственно… у меня ничего такого для клуба… входите, пожалуйста, если уж так, – посторонился Лоев.

– Благодарю, – вошел Бендер. – Разрешите представиться – Остап Ибрагимович Бендер.

– Очень приятно, Лоев… Семен Михайлович. Лоев, – повторил он.

– Рад знакомству, уважаемый Семен Михайлович. Возможно, и найдете что-нибудь для нашего клуба…

– Нашел бы, – указал хозяин на стул у стола. – Если бы не ограбили…

– Как!? Вас ограбили? В милицию заявляли?

– Да, унесли самовар, из посуды кое-что, костюм мой выходной. Платья жены, мой сюртук гимназический…

– Гимназический? Интересно…

– Да, я преподавал в свое время в гимназии…

– Интересно, географию преподавали или…

– Нет, рисование. Две картины унесли… мои картины, маслом.

– О, я всегда уважал и уважаю художников, любезный Семен Михайлович.

– Да, отрез на пальто унесли для жены, собирались шить.

– Вот мерзавцы, а что-нибудь из предметов, могущих стать экспонатами для нашего музея?

– Да такого… вот думаю. И не нахожу что-то… Вот молочник…

– Ну, это посуда… Самовар, тарелки…

– Э-э, нет. Молочник, а к нему две чашечки, работа самого Фаберже.

– А кто это такой? Как вы сказали Фабе…

– Фаберже. Это знаменитый царский ювелир. Дорогая вещь. Ее и унесли. Воры, наверное, и не знают, сколько он стоит, если продать знающим.

– Интересно, а вы знаете, уважаемый Семен Михайлович?

– Сколько не знаю, но дорого.

– Вы знаете, уважаемый Семен Михайлович, у меня есть к вам предложение. Поскольку вы художник, не согласились бы вы, когда мы откроем музей, сделать надписи над каждым экспонатом и с кратким пояснением? Или вы заняты учительством в школе?

– Не занят. Я не работаю. Рисование не преподают в обычных школах сейчас. Да и места нет, если бы я предложил свои услуги по какому другому предмету.

– Вот и славно. Мы вас пригласим, когда музей откроем.

– Согласен, Остап Ибрагимович. Работать надо, чтобы карточки на хлеб получать.

– Да, оформим тогда… А что этот молочник, как вы сказали, Фаберже мог бы быть ценным экспонатом в нашем музее?

– Еще каким, но не знаю, решился бы я вам его продать?

– Да что говорить, если его нет, Семен Михайлович. А как он попал к вам, из археологических раскопок? Или купили по случаю на базаре?

– Ни то и не другое. Расскажу. Приехал свояк из села. Продавать колбасу и сало. Остановился у нас. Подкормил, значит. Пошел я с ним на базар, чтобы как-то охранить его от воровства. Время-то голодное, военное. Утром белые, вечером красные. Петлюровцы сегодня, банда какого-нибудь атамана завтра. Стоим, продаем его товар. А тут подходит человек и предлагает этот самый молочничек с чашечками, завернутыми в тряпки, в обмен на сало. Свояк ни в какую на обмен. А я как увидел этот молочничек, схватил без спроса куски сала и сунул их обменщику, схватив этот молочничек. Свояк в крик, а я ни за что уже не выпускал эту ценность. Вот как он ко мне попал этот молочничек, уважаемый Остап Ибрагимович. Обменщик беженцем из Москвы оказался. А сколько лет прошло, а мне все это помнится.

– А как вы определили, что молочник этого самого Фаберже?

– Так у нас в гимназии был альбом с рисунками этого ювелира. Я же о них и преподавал ученикам.

– А где этот альбом? Посмотреть можно?

– Нет, ограбили гимназию, пропал альбом, уважаемый.

– Жаль… – протянул Остап. Хотелось бы посмотреть.

– Конечно, но… – развел руки рисовальщик.

– Ну а когда вы выменяли, как убедились, что он Фаберже?

– На тыльной стороне донышка была буква «Ф» замысловато написана с завитушками. Надо полагать это эмблемы самого Фаберже.

– Эмблема, значит, буква фэ с завитушками… – произнес Бендер.

– Да. А вы знаете, я могу предложить вашему музею несколько своих акварелей и картину написанную маслом… Сейчас покажу.

Акварели и картины Остапа не заинтересовали, но он все же купил их по недорогой цене, получив от хозяина кучу «спасибо». И, уже уходя, спросил:

– Не могли бы вы, уважаемый Семен Михайлович, нарисовать для нашего музея этот молочник? Поскольку вы…

– С большой охотой, Остап Ибрагимович, нарисую, как он есть.

– Клуб заплатит вам за работу…

– Весьма благодарен, весьма…

Распрощавшись с хозяином, Бендер вышел к своим друзьям, ожидающим его в машине, передав Балаганову купленные картины у Лоева, сказал:

– Очень интересные сведения, камрады, будет у нас не фотография, а рисунок этого молочника…

– С двумя чашечками, – вставил рыжеволосый эксперт археологии.

– С двумя, – поддакнул ему Остап. – Все, купля-поиск закончены.

– Довольно прилично потрачено денег, командор, – крутнул головой эксперт, он же и финансовый распорядитель, и учетчик средств их конторы.

– Все окупится, разве не ясно, – завел мотор машины Адам. – Поехали.

– И не только окупится, товарищ эксперт, а мы еще раз завоюем доверие гэпэушников к нам. – Помолчав, Остап поправил свой вывод: Если не доверие, то расположение к нашей деятельности. Не мешать нам.

Доложив следователю Доменко о проведении им операции, Бендер не спешил сообщить ему, что Лоев нарисует вид этого молочника.

И вот настал тот момент, когда Остап, Балаганов и даже Козлевич склонились над рисунками заветного молочника с двумя чашечками, когда принес их Лоев. Рисунками? Да, не над одним, а над тремя даже. Рисовальщик представил их с некоторыми поправками в каждом, руководствуясь своей художественной зрительной памятью.

Что же представлял этот молочник, изготовленный, как утверждал Лоев, в ювелирной мастерской Фаберже? Это был по виду обыкновенный по формам молочник, размером большого заварного чайника и, стоящих по бокам его малыми чашечками. Цвет изделия светло-коричневый с золотыми прожилками и звездочками по округлым их формам и тонкими золотистыми линиями по носику, ручке молочника и ручкам чашечек. Крышечку самого молочника венчал золотой шарик.

– А узоры из чистого золота? – спросил эксперт конторы.

– Надо полагать, господа-товарищи. Ювелиры Фаберже работали только с чистым золотом, бриллиантами и драгоценными камнями: янтарем, изумрудами, жемчугом, кораллами и другими, как я читал, – пояснил Лоев.

– Послушайте, Семен Михайлович, за рисунки спасибо, теперь мы имеем ясное представление об этой ценности, расскажите нам и о других изделиях этого знаменитого царского ювелира Фаберже.

– То, что знаете, уважаемый художник? – попросил Балаганов.

– Да, интересно, конечно… – вставил и Адам Казимирович.

– Всего не знаю, а так… Например император заказал Фаберже изготовить подарочное пасхальное яйцо для царицы…

– Пасхальное яйцо!? – воскликнул Шура. – Изготовил?

– Разумеется, оно представляет собой несколько увеличенного размера, в золотых украшениях с бриллиантами, ценность его сказочная, господа-товарищи!

– Где же это изделие сейчас, Семен Михайлович? – спросил Остап.

– А Бог его знает, сведений не имею. Да, и еще, такое же пасхальное яйцо царь подарил своей фаворитке знаменитой балерине Кшесинской…

– Балерина Кшесинская… – произнес Бендер. – Читал, – рассмеялся Остап. – Знаменита еще тому, что с балкона ее дворца в Петербурге выступал Ленин.

– Возможно, – произнес Лоев, – Десятки, сотни изготовил этот Фаберже ювелирных изделий, ценности их, как я сказал сказочная. – Ну, так, рисунками довольны, – встал рисовальщик. – А когда мне оформлять надписи в вашем музее?

– Рисунками довольны, Семен Михайлович, – это вам, – выложил несколько десяток рублей Бендер на стол. – Возьмите уважаемый. – А насчет работы, когда откроем музей, Семен Михайлович, мы вас известим.

– Премного благодарен, благодарен… – взял деньги рисовальщик, – Буду ждать приглашения на работу. До свидания, – направился он к выходу.

– До свидания, уважаемый, – ответил Бендер, провожая его до двери.

– Вот так друзья-единомышленники, – заходил по комнате глава конторы. – Увидели, услышали, поняли?

– Да, Остап Ибрагимович, чего уж тут… такой маленький…

– С двумя крошечными чашечками к нему, Адам Казимирович, – сказал и Балаганов. – А стоит тысячи…

– Не рублей, детушки, а валюты! – ткнул пальцем в рисунок Бендер, подойдя к столу.

– Так или иначе, все равно не наш, если по справедливости…

– Наш, не наш, товарищ эксперт, а найти его не помешало бы.

– Это верно, Остап Ибрагимович, – прогладил свои усы Адам.

– Если бы нашли без ведома гэпэушников, то, как продать его на аукционе? – На международном аукционе? – уточнил Бендер.

– Командор, а что такое аукцион?

– Это способ продажи некоторых товаров, Шура. – Гарнитуров, стульев… – вдруг рассмеялся Бендер. – Стульев, камрады. Например, двенадцать стульев из гарнитура, по одному стулу из этого гарнитура, – продолжал смеяться Бендер, глядя на своих друзей, не понимающих причину его смеха. – Ладно, – успокоился Остап. – Как-нибудь расскажу о такой продаже на аукционе. – А сейчас…

– Нет, так вы покупали или продавали, что на аукционе, командор?

– Покупал, Шура, покупал, – усмехнулся Бендер.

– И все же, если по справедливости, покупали что? – допытывался рыжеволосый компаньон.

– Да, интересно, Остап Ибрагимович, покупали что? – задал вопрос и автомеханик их конторы. – Может такой же молочник? – взял он рисунок.

– Да. С двумя чашечками? – задал вопрос и Балаганов.

– Нет. Покупал стулья, – вновь рассмеялся Остап. – Двенадцать стульев из гарнитура, камрады-единомышленники, – перестал смеяться бывший покупатель стульев «из дворца».

– И что, купили, Остап Ибрагимович? – опередил вопрос Балаганова Адам Казимирович.

– Не купил. Денег не хватило. А компаньон мой прогулял нужные деньги.

– И все же, если по справедливости, зачем вам надо было покупать эти стулья, командор? – допытывался Балаганов.

– Скажу, если по справедливости, как вы говорите, камрад Шура.

– Да, пусть по справедливости, Остап Ибрагимович, – подал голос и Адам.

Бендер усмехнулся, достал папиросу, закурил с глубокой затяжкой и, глядя на своих друзей, с нетерпением ожидающих ответа, сказал:

– В одном из этих двенадцати стульев, в сидении, были спрятаны бриллианты.

– Бриллианты!? – в один голос воскликнули концессионеры.

– Да, на сумму не меньше, а может и больше, чем этот молочник, – двинул по столу рисунок Лоев, Остап.

– Да как же так, командор?

– Ну и ну, Остап Ибрагимович, – махнул рукой по усам Козлевич, – не хватило денег… И что же? Стулья продали другому?

– Нет, начали продавать по одному стулью, так как желающих купить все двенадцать не нашлось.

– Вот кому-то достался стул с бриллиантами, командор?

– Не кому-то, Шура, а государству. Стул с бриллиантами купили железнодорожники и на эти бриллианты построили клуб, как стало мне известно.

– Теперь и молочник может достаться государству, – сказал Адам.

– Если найдут его, друзья-единомышленники, – сказал Бендер. – Этот молочник.

– С двумя чашечками, – тихо произнес Балаганов.

– А может нам постараться найти его раньше гэпэушников, Остап Ибрагимович?

– Подскажите. Каким образом, Адам Казимирович? – встал против него Остап, ожидая ответа.

– Да, каким образом, Адам Казимирович? – задал вопрос и Балаганов.

– Еще не знаю, что сказать… – пожал плечами Адам. – Надо, наверное, связаться с уголовниками, я думаю… – неуверенно ответил он.

– А есть ли у вас знакомые эти самые уголовники, а по-простому, воры?

– Здесь нет. В Москве и Арбатове знавал таких. А здесь нет у меня знакомых из таких. В Черноморске нашел бы…

– Таких, нам не надо, нужны здешние, которые обворовали Лоева. Иногородние нам не нужны, друзья-товарищи.

– Конечно, не нужны, командор, – подтвердил Балаганов.

– И еще, думаете, органы: милиция, ОГПУ с этим Доменко не знают местных воров? – заходил по комнате Бендер. Разве у них нет стукача из уголовного мира?

– Конечно, есть, Остап Ибрагимович, – согласился автомеханик.

– И я знаю, что у легавых и этих гэпэушников всегда есть сексоты, командор.

– Вот именно, детушки-искатели. Думаете гэпэушники и тот же следователь Доменко не прошерстили своих осведомителей?

– Еще как, командор.

– Несомненно, Остап Ибрагимович, – согласился Адам.

– Ну, вот… Может какой-нибудь не профессиональный вор, а какой-то случайный, которому подвернулась добыча. Сосед или знакомый рисовальщик, его жены… Родители детей, которые дружат с детьми Лоева, знакомые жены на работе… – рассуждал Остап. – Видите, сколько может быть вариантов установления личности вора?

– А может следователь Доменко все эти версии уже проработал, Остап Ибрагимович?

– Да, командор, а мы будем стучать в уже отворенную дверь. – отметил Балаганов.

– Правильно, Адам Казимирович, и вы, Шура. Надо узнать, что известно по этим вопросам следователю. А уж потом прикинем наши варианты.

Как и предполагали компаньоны, Доменко уже достаточно опытный в сыскно-следовательской работе, в разговоре с Бендером сообщил, что он допросил жену Лоева, которая работала медсестрой в больнице, ее знакомых, соседей Лоева. Короче, из всех вариантов, перечисленных Остапом, не было не одного не проработанного гэпэушником.

– А кто знал о сказочной ценности этого молочника? – спросил Остап.

– Кроме Лоева никто, так утверждает обокраденный, – ответил Доменко. И даже его жена, как он говорит, не знала о ценности этого изделия. Он хранил его, как утверждает рисовальщик, для своего морального художественного удовлетворения.

Никаких других сведений Бендер от гэпэушника не получил.

Когда Лоев пришел в контору «Доларх», чтобы узнать, когда откроется музей археологии, Бендер его спросил:

– Ну что, милиция нашла украденное у вас?

Учитель тяжело вздохнул и ответил:

– Да где там. Ничего. Ни вещей, ни воров.

– Да… – с чувством произнес Остап. – А кто знал о вашем молочнике, о его ценности?

– Никто, никто, Остап Ибрагимович, – заверил рисовальщик. – Даже Екатерине не говорил. Екатерина, жена моя, – пояснил Лоев.

– А ваш свояк? Вы не пояснили, почему так поступили с его салом?

– Не-е, зачем ему знать это.

– Как же вы объяснили ему, что этот молочник дорог вам?

– Сказал, что нужен для моей работы в школе, чтобы дети рисовали натюрморты с ним, что мол, школа заплатит хорошо за него.

– А он поверил?

– А что ему оставалось делать, обмен уже состоялся. Да и сала у него еще с пуд, а то и больше. Кабана заколол, как он говорил. Сенокосилку хотел купить. Да мануфактуры для жены и дочери.

– Он из зажиточных селян?

– Жена говорила, что куркулем его называли, когда советы начали колхозы делать. Так, когда музей открывать будете, Остап Ибрагимович?

– Скоро, скоро, уважаемый. Помещение пробиваем для музея. Обещают выделить по-соседству с нашей конторой. Трудно сейчас с площадями, как известно.

– Понятно, – встал рисовальщик, чтобы уходить.

– Мы вам сразу же сообщим, товарищ Лоев, как только решим этот вопрос. И еще… Вы говорили, что вашего обменщика вы тогда видели на вокзале.

– Да, когда провожал свояка на поезд. А потом когда мне снова пришлось побывать на вокзале и что же, как вы думаете? Мой обменщик – беженец из Москвы, как он мне тогда сказал уже работал, носильщиком на вокзале.

– Это интересно! – воскликнул Остап. – Обрисовать его можете?

– Да как вам сказать… Это когда было…

– И все же набросаете портрет этого беженца из Москвы, как он вам сказал.

– Вот, вот вам бумага, карандаш, – подскочил к Лоеву Балаганов с карандашом и тетрадью, в которой он вел учет вступающих в члены общества археологов.

Лоев присел к столу, некоторое время молчал, полузакрыв глаза и держа карандаш в руке, потом проговорил:

– Нет, извините… Не могу вспомнить лицо его для рисунка… Одежда… фартук… бляха на груди… А вот лицо, не могу вспомнить, – встал рисовальщик. – Извините, товарищи.

– Понимаю, Семен Михайлович, сколько лет прошло… Значит, как музей откроем сразу же пригласим вас. Ждите. До свидания.

Когда Лоев вышел, Адам, который вошел раньше и слышал весь разговор Бендера с учителем рисования, сказал:

– Остап Ибрагимович, а почему бы вам не обратиться к этому самому Шаврову, с просьбой отобрать одну из комнат у магазина торгующего игрушками. Он рядом с нашей конторой. Вот вам и музей археологии.

– Ну, Адам! – воскликнул Остап. – Вы все больше и больше становитесь предпринимателем.

– Ой, командор, ваша правда – воскликнул и эксперт конторы Балаганов – Жизнь нас учит. Так, Адам Казимирович?

– И еще, Остап Ибрагимович, а почему бы нам не взять этого учителя и повезти его на вокзал? Пусть поищет своего обменщика. Вдруг тот и сейчас там носильщиком работает.

– Еще раз благодарю вас, Адам Казимирович за дельный совет. Это и я так подумывал, а вдруг, мои дорогие единомышленники. Следователь же не знает, что Лоев видел своего москвича на вокзале, а потом уже как носильщика.

– А может, знает, командор, – пригладил свои рыжие кудри Балаганов.

– Верно, Шура. Уточним у рисовальщика. Это мой промах, друзья.

Уточнив у Лоева, что тот ни единым словом не обмолвился со следователем, что видел обменщика на вокзале, а потом еще раз видел его работающим там носильщиком, Бендер пригласил его поехать с ним на вокзал и поискать этого таинственного москвича среди вокзальных носильщиков.

С этой целью ездили и раз, и два, и в третий раз поехали на вокзал, на московского обменщика не находили. Без имени и фамилии разыскиваемого, обратиться к железнодорожной администрации было бесполезно. А если бы они и знали, то администрация сказала бы: «да работал такой, мол, уволился или уволили». Из расспросов работающих носильщиков тоже ничего выяснить не удалось, так как обрисовать портрет обменщика Лоев, как известно, не мог. После третьей безрезультатной поездки на вокзал, Балаганов спросил:

– Командор, а зачем нам нужен этот обменщик?

– Да, Остап Ибрагимович, обменщик на сало этого молочника?

– С двумя чашечками? – не упустил возможность добавить бывший уполномоченный конторы «Рога и копыта», а сейчас эксперт конторы по археологии.

– Сказать вам ничего определенного не могу, друзья-товарищи. Только сверлит в моем мозгу мысль узнать, где он взял этот прибор?

– С двумя…

Жестом руки Бендер осадил Балаганова, привычно добавляющего фразу «с двумя чашечками» и повторил: – Где он взял этот молочник? И есть ли у него нечто подобное? Или не скажет ли он где можно приобрести такие же изделия как этот молочник?

– Так он вам и скажет, командор.

– И я так думаю, Остап Ибрагимович, – пригладил свои усы Козлевич.

– Не скажет или не знает, или побоится, что его развенчают, как вора. Но это уже второй этап выведать у него нужное. Первый же, это найти этого москвича – обменщика, детушки.

– Ищем и не находим, командор.

– Ничего, брат Шура, ищем и будем надеяться, что найдем, так Остап Ибрагимович?

– Надежда умирает последней. – закурил Остап. – Подумать надо мне, да и вам, соискатели неизвестного.

– Верно, Остап Ибрагимович.

– Да, если по справедливости, – согласился и Балаганов.

– Ну а теперь о насущной действительной нашей работы, камрады. Открыточное производство наше значительно свернуто, но продолжается, и нам не следует обходить его нашим вниманием ПРЕДЛАГАЮ. Эксперт Балаганов остается на хозяйстве в нашем «Долархе», я еду в Симферополь, Адам Казимирович – в Харьков. Уточняем, проверяем наше открыточное производство. Срок поездки мне и вам, Адам, два дня, не больше. Вам же, Шура, продолжать прием антиквариата, если такой будет, и продолжать оформление поступающих в наше археологическое общество.

– Остап Ибрагимович, в Харьков мне на автомобиле?

– Нет, Адам, пусть машина постоит в амбаре-гараже дворника Македона, я и вы – на поезде поедем. Вопросы есть?

Автомеханик и эксперт молчали. Затем Балаганов тихо произнес:

– Если по справедливости…

– Никакой вашей справедливости, камрад Шура! – оборвал его Остап. За дело, компаньоны-искатели мои. После моего и Адама возвращения продолжим работу над молочником.

– С двумя чашечками. А что мне говорить Лоеву, командор?

– Тоже самое, пробиваем помещение для музея.