На следующий день все собрались на причале у приобретенного морским клубом катера.

Приглашенный художник старательно выводил на носу его надпись: «Алые паруса».

Исидор и Мурмураки тщательно драили не только все внутри катера, но и хорошо просмоленные борта его.

Козлевич, одетый в свой авторемонтный комбинезон, изучал двигатель.

Пришел и сын лоцмана Роман Ивакин. У него был выходной день и Остап пригласил его на смотрины. После осмотра им приобретенного плавсредства, он сказал:

— Чтобы назвать эту посудину настоящим катером, как я понимаю, то это было бы очень смелым. Если уж быть точным, так это простой моторный баркас, обычная наша азовская моторка.

— И мотор у нее автомобильный, капитан, французской фирмы «Пежо». Сорок лошадок в нем от силы, братцы. Износ приличный, поэтому не берусь утверждать его надежность для долгой безаварийной работы, Остап Ибрагимович, — заявил непревзойденный автомеханик Козлевич.

— Мачта есть, парус можно поставить? — спросил озабоченный полученной характеристикой Бендер.

— Конечно, друзья. Я с отцовским специалистом могу сделать это, — заверил осчастливленный водопроводом Ивакин. — Только парусину достать надо.

— Сколько времени потребуется на это, друг? — совсем уже без энтузиазма спросил Остап.

— Парусину достать, шитье, реи, ванты… — обдумывал срок работы Ивакин. — За неделю управиться можно.

— А там, смотришь, и лоцман сам домой вернется, капитан, — подсказал стоящий рядом Балаганов.

— Да… план мой плыть на этой моторке в Ейск к вашему папаше-лоцману, как я вижу, отпадает, — сдвинул на затылок мичманку Остап.

— Смотрите, Остап Ибрагимович, может, лучше пароходом, раз так быстро надо? — предложил Ивакин.

— И буря на море может подняться, капитан, — вставил свое опасение Балаганов.

Бендер взглянул на него, понимая слова друга, как совет: «рисковать не стоит, командор» и согласился:

— Да, наверное, Роман Семенович. — И приказал — Всем продолжать работу на катере. Стивидору Балаганову следовать за мной!

Пароход «Чайка» отходил в Ейск вечером из Рыбачьей гавани, которая находилась в устье Кальмиуса. В гавани швартовались в ряд моторки и просмоленные парусные баркасы. Тут же был и пассажирский морской вокзал. Сюда приходили пароходы Азово-Черноморской линии: из Одессы и Батуми; Керчи и Темрюка; из Ейска и Ростова-Азова. На пристани лежали горы соленой хамсы, распространяя запах засушливо-ржавой рыбы, от соседнего рыбоконсервного завода тянуло масляно-томатным ароматом рыбного паштета, а от места ремонта баркасов распространялся угар просмаливаемой пеньки, которой конопатили днища и борта деревянных судов.

Бендера провожали Козлевич и Балаганов. Помахав рукой на прощанье своим друзьям, Остап взошел по трапу на борт «Чайки» и стоял на палубе, пока пароход не отчалил от пристани и, дымя из трубы клубами гари, поплыл в открытое море.

Когда пароход отдалился от берега так, что его друзей уже было не видно, Остап пошел осматривать судно. Пробираясь между многими пассажирами на открытой палубе, он поднялся по лесенке выше и остановился в дверях штурманской рубки. С интересом смотрел, как человек среднего возраста в флотском кителе прокладывал на карге штурманской линейкой и транспортиром курс парохода к порту назначения. Увидев у рубки человека в мичманке, моряк спросил:

— Что, брат, интересно?

— Да, очень, — ответил Остап.

— Вот так и прокладывается курс, если вы понимаете?

— Вы, по всей вероятности, штурман?

— Да. И штурман, и старший помощник капитана. Судно наше небольшое, так что корабельный штат сжат до предела. Из моряков, как я вижу?

— Да так… около этого, — ответил Остап.

Понаблюдав за работой штурмана, Бендер долго стоял у борта, опершись руками на леерное устройство.

За кормой парохода уже еле-еле просматривались в вечерней дымке очертания города. Там остались его породненные друзья и служебный штат морского клуба «Два якоря» в лице Мурмураки и Кутейникова. Они по-прежнему жили в их доме. Охраняли и занимались уборкой и приготовлением обедов по корабельному расписанию, заведенному их капитаном.

Когда совсем стемнело, Остап остановился у откинутых в разные стороны застекленных створок над машинным трюмом. Внизу было светло от электроламп и Бендер увидел, как блестящие шатуны от поршней паровой машины крутят коленчатый вал для вращения винта парохода.

Насмотревшись на работу механизмов, двигающих судно, Бендер зашел в ресторан. Он хорошо освещался и почти полностью был заполнен пассажирами.

Остап отыскал свободное место и заказал легкий ужин, отказавшись от предлагаемого ему официантом вина и водки.

Погулял еще по ночной палубе, вдыхая свежий морской воздух и, уже после этого пошел в свою каюту. У него был билет первого класса. Второе место в каюте занимал какой-то, очевидно, нэпман, который, посвистывая носом, уже спал.

Остап разделся, улегся на свою койку и, не обращая внимания на звуки соседа, уснул крепким сном.

Солнечный луч через открытый иллюминатор пробудил великого кладоискателя. Он быстро встал, умылся, повесил через плечо свою небольшую сумку и вышел на палубу.

Море было спокойным, как будто гладко выглаженным огромным утюгом до самого синеющего горизонта. Над пароходом носились с криком чайки, вестники близкого берега. Сверкая белизной, птицы высматривали в море то, что мог бросить им съестное какой-нибудь добрый пассажир. Впереди по носу судна отчетливо был виден в свете раннего утра Ейск.

Пароход вошел в гавань, проплыл вдоль длинного мола и, наконец, пришвартовался к деревянному причалу у небольшого здания пассажирского морвокзала.

Бендер в плотной шеренге пассажиров сошел по сходням на пристань и, осматривая небольшой городок, двинулся отыскивать нужный ему адрес. Сын лоцмана не только написал ему его, но и подробно объяснил как пройти к дому своего дяди — Павла Ивакина.

Но несмотря на то, что было еще рано, в доме брата старого лоцмана никого уже не оказалось. Женщина с соседнего двора на вопрос Остапа сказала, что хозяйка, по всей вероятности, на базаре, а хозяин с мариупольским братом не иначе как уже на постройке. И указала, как туда пройти.

Старого лоцмана великий кладоискатель нашел на берегу Ейского лимана у деревянных высоких крепко сколоченных козлов. Семен Александрович стоял под ними, держа обеими руками ручку полосовой пилы и двигал ею вверх-вниз, вверх-вниз. На козлах, расставив ноги по обе стороны бревна, стоял его брат Павел Александрович. Он также двигал пилу в свою очередь вниз-вверх, вниз-вверх. А от двигающихся с пением и дзеньканьем острых зубьев пилы сыпались пахнущие свежей древесиной опилки. Шел продольный распил бревна.

— Здравствуйте, кораблестроители! — прокричал Остап, понаблюдав немного.

Увидев нежданного гостя, Ивакин-старший сказал:

— Повремени, брат, отдохни малость. Тут сам капитан мариупольского морклуба к нам пожаловал, — и вышел из-под козлов, сбивая с себя руками опилки.

Семен Александрович и Бендер пожали друг другу руки.

— Привет, привет, — спрыгнул с козлов брат лоцмана.

— Знакомьтесь, мой брат Павел, — представил его лоцман.

— Очень приятно, Остап, — ответил прибывший и пожал руку тому.

— Павел отслужил на флоте и привез чертежи моторного баркаса. Вот мы сейчас и строим его, значит, — пояснил Ивакин Семен.

— И с особым усердием, как я вижу, — улыбнулся Остап.

— Рыбачить же надо, — приветливо сказал Павел. — А какой же промысел без хорошего баркаса. И парус и мотор думаем поставить…

И сам того от себя не ожидая, Бендер вдруг сказал, как часто говаривал Балаганов:

— Помогай вам Бог.

— Так вы как, проездом или по делу к нам? — спросил лоцман.

— Узнал, что вы не скоро домой вернетесь, так я к вам, Семен Александрович.

— Вижу. Такая необходимость?

Они отошли в сторонку, уселись на бревна и все трое компанейски закурили.

— Роман адрес дал? — спросил старый моряк, сделав глубокую затяжку из своей трубки.

— Он, — засмеялся Остап. — Добыл я все же карту, Семен Александрович. Но разобраться в ней не могу, вот и приплыл.

— Что, рваная, или потертая сильно? — спросил лоцман. — Давай показывай, капитан.

— И потертая, и подклеенная, и отметины на ней никак мне не указывают на то, что нас интересует, — достал из сумки и развернул на бревнах карту Бендер.

Старый лоцман смотрел на нее и молчал. Затем воскликнул:

— Моя картушка, двадцатых годов, капитан Бендер. Потерлась, склеивали ее. Видать, побывала не в одних руках… — растроганным голосом поговаривал составитель ее, покачивая головой.

Бендер и Павел молчали, глядя на палец лоцмана, скользящий по синему пятну Азовского моря на карте.

— Так, так, так… Потертая, очень потертая… Ну, что ж… Вот здесь лежит самоходная баржа, вот я делаю пометку. От нее координаты привязаны от маяка и к порту. И там, где эти линии перекрещиваются, это и есть место ее затопления. А вот здесь лежит пароход «Ганновер», мина его подорвала. Он примерно в двух кабельтовых, если смотреть от этой баржи на тот же маяк. А дальше лежит на грунте канонерская лодка, но не белых, а наша… Хотела высадить десант, а ее врангелевцы и накрыли… Лазали водолазы в нее, смотрели… Трупов не нашли, кто спасся, кто в плен попал, а кто от взрыва погиб… А вот здесь, насколько помню…

Слушая старого лоцмана, у Остапа чесался от нетерпения язык, чтобы спросить: «Все это хорошо, друг мой лоцман, ты лучше поскорее укажи где лежит заветный катер «Святитель»? Но Ивакин продолжал, не чувствуя немого вопроса гостя.

— А вот здесь деникинский тральщик, сам тралил и подорвался, — провел он тонкую линию карандашом к месту пересечения с другой линией. — А здесь покоится пассажирский пароход, уходил из порта с бежавшими в девятнадцатом… Мы его и потопили. После хотели поднять, когда снова заняли Мариуполь. Но не до него было, снова бежали из города… Вот здесь он и остался лежать. Много тут еще разного… И мелкие… баркасы, моторки, суденышки, катера.

— Так вот я и интересуюсь катером «Святитель», врангелевским, Семен Александрович, а вы о нем и ни слова… — взглянул просительно на лоцмана Остап.

— И ни слова… — протянул в ответ тот. — Помню, вроде, отходил с белыми такой катер… — начал лоцман еще раз рассматривать внимательно свое творение. — Вот здесь пометка, у Кривой косы, кажется… линии здесь не видно, поистерлась, или я ее не проводил, капитан, поскольку катер из мелких…

— Кривая коса? — взглянул на старого лоцмана Бендер.

— Да, может быть, он и лежит неподалеку от нее… На отмели там три сваи торчат… А дальше дно в глубину уходит, капитан.

— Я смотрю, площадь большая и много затопленных… — провел ладонью по карте, как бы разглаживая ее, Остап.

— Хватает. Вот тебе, капитан, и надо пошарить, походить твоим водолазам по дну и тут и дальше от косы, — улыбнулся Ивакин.

— Легко сказать, «походить по дну», — усмехнулся Бендер, покачивая головой.

— Солнце уже высоко, брат. Может, перекусим? И гость у нас, а? — спросил Ивакин-младший.

— Дельное предложение, Павел. Давай, накрывай стол в кают-компании, — кивнул Семен Александрович.

И пока на грубо сколоченном из обрезков досок столе, стоящем в тени развесистых верб, Павел раскладывал еду, Бендер продолжал допытывать старого лоцмана:

— И все же, Семен Александрович, где же может лежать затопленный «Святитель»?

— Скажу откровенно. Не могу указать точно. На карте нет, значит, мелюзга. А по памяти, так не иначе, вот здесь, — очертил ногтем кружок на карте Ивакин. — Так и по рассказам тех, кто помогал эвакуации белых тогда, как я слышал, капитан.

— А как их найти, уважаемый Семен Александрович, фамилии вы знаете? Где проживают? — тихим вкрадчивым голосом спросил великий кладоискатель.

— Моряки среди нас говорили об этом, а кто, что и где такие люди есть, мне неведомо, капитан. Слух такой был и только… — задумался старый лоцман.

— У меня все приготовлено, капитаны! — объявил Павел. — Прошу за стол.

Стол был уставлен обильно. Помимо овощей, хлеба, жареной и отварной осетрины, в центре стоял большой кувшин вина собственного приготовления.

— За приезд гостя, — поднял стакан Семен Александрович.

— Благодарю, — ответил Бендер, — За ваше здоровье, и ваше, Павел.

— Рад был знакомству с вами, капитан, — ответил тот.

Завтрак затянулся. Пили, ели и старый лоцман пустился в воспоминания. Из рассказа его Бендер много узнал интересного, но не того, что касалось местонахождения катера «Святитель».

Остап узнал, как летом 1918 года Ивакин на парусных баркасах из Ейска прибыл в Мариуполь на помощь восставшим против австро-германских войск, хозяйничавших в городе. Как им удалось на Успенской площади захватить австрийскую батарею, а у банка — пулемет. А в двадцатом он на сторожевом катере «Данай» за Бердянском у села Кирилловка напал на десантные баржи, с которых высаживался десант генерала Слащева. Рассказал старый лоцман и о том, как он со своими моряками на канонерской лодке «Свобода» с плавбатареей «Мирабо» на буксире отогнал от Бердянска три врангелевских корабля, которые обстреливали город. Как участвовал в морском бою с казачьим десантом полковника Назарова на Кривой косе и тут Семен Александрович вдруг сказал:

— Ой, что-то мне помнится, что именно у Кривой косы и надо искать ваш катер «Святитель», капитан. Да, припоминается…

Бендер тут же зафиксировал это в своей памяти. И дослушав старого лоцмана за стаканами вина, как тот участвовал в бою в районе станицы Приморско-Ахтырской, куда был высажен восьмитысячный десант генерала Улагая, Остап перевел разговор на более близкую и нужную тему словами:

— А после войны, поднимал ЭПРОН затонувшие суда, Семен Александрович?

— Поднимали. Белогвардейцы успели увести все способные плавсредства. А те, которые не могли, потопили. Помню, подняли в порту буксирный катер «Кальчик», две шаланды и ледокол «Четверка». Потом его переименовали в «Знамя социализма» и он стал флагманом Азовской флотилии, капитан.

— Ну, а мелкие, из катеров, не поднимали? — спросил Остап, боясь услышать, что поднимали и среди них мог оказаться и заветный «Святитель», тогда все его поиски могут оказаться тщетными.

— Не слыхал, не знаю, капитан. А зачем их было тогда поднимать? В первую очередь нужда была в кораблях мало-мальски значимых, а мелюзгу…

— Но шаланды ведь подняли — настороженно спросил Остап.

— Так то нужные, грязеотвозные и лежали под рукой, как говорится, — поднял стакан с вином Ивакин-старший.

— Выпили и за работу, Павел, — обратился он к брату.

Пароход в Мариуполь шел вечером и Остапу не надо было спешить, но поняв эти слова лоцмана, что гостю пора и честь знать, он стал прощаться с братьями-кораблестроителями. На прощанье Семен Александрович сказал:

— Вернусь домой, может быть, поищем вместе «Святитель», капитан.

— Очень буду вам благодарен, Семен Александрович, очень, — потряс руку бывшему лоцману искатель подводного клада.

Было удушливо жарко. Особенно после выпитого вина Ивакиных. И Остап, попрощавшись с ними, пошел по берегу лимана. Выбрав укромное место в тени деревьев, он разделся и прыгнул в воду. Купался с удовольствием, нырял, плескался, а после загорал и снова купался, ныряя. И так прошел почти весь день. Вечером пошел в город, осматривая его одноэтажные домики, затем спустился к порту и, глядя на море, с удивлением остановился.

Если утром «Чайка» приплыла в Ейск по штилевому морю, то за молом гавани Остап увидел крупные накаты волн с белыми гребешками. Один из пассажиров сказал:

— Штормяка на море, пароход может и не прийти.

— А если придет, то в море не выйдет, — посетовал другой. — У меня уже было такое…

Ждали до ночи и Остап с другими пассажирами наблюдал, как белые мотыльки облепливали все фонари, кружась вокруг них. Казалось, что идет, сыплется и вихрится снег. Мотыльки густо покрывали все светящиеся лампочки, делая их матовыми, тучными роями кружа вокруг них.

Пассажиры нервничали и гадали: придет или не придет пароход, так как погода была сильно ветреная и, как говорится, с большой мрачностью.

Но пароход с названием «Азов» все же пришел, хотя и с некоторым опозданием. После высадки прибывших пассажиров, судно начало принимать на борт отплывающих.

Это был пароход дореволюционной постройки. И когда вышли из гавани, то великий предприниматель сразу же ощутил морскую качку. А после всю ночь ходил с побледневшим лицом по пароходу, хватаясь за двери и перегородки кают, пробираясь в гальюн, чтобы еще раз освободить желудок от тошнотворного состояния.

Что такое морская болезнь Бендер еще не знал. Добравшись до постели своей каюте, он распластывался на ней чуть живой, плохо соображая, где он и что с ним. Но лежать было еще хуже. Его все время тянуло вывернуть все внутренности наизнанку. Это была мученическая ночь для него. Но не только для него, но и для всех, кто не переносит качку и не переболел морской болезнью.

Он вышел на палубу, не зная, где найти себе успокоение. Остановился, как пьяный, над машинным трюмом и, как на «Чайке», взглянул на работу паровой машины. Но от запаха разогретого масла, поднимающегося из трюма, у Остапа помутилось в голове и ему показалось, что он вот-вот сорвется вниз на мелькающие перед его глазами механизмы.

Волны захлестывали «Азов» и он, ныряя носом в провал между ними, поднимал кверху корму, чуть было не обнажая винт. Кренился то на левый, то на правый бок и подхватывал воду бортами, которая белой пеной с шипением скатывалась снова в море. И так повторялось вновь и вновь.

Великий комбинатор, как лунатик ходил по пароходу, держась за поручни и перегородки и не находил себе места. Он искал способ подавить в себе тошноту, заставить себя уснуть, забыться сном до прихода судна в тихую мариупольскую гавань. Но это ему никак не удавалось. И если бы он посмотрел на себя в зеркало, то увидел бы свое лицо уже не белым, а зеленым. И тут он вспомнил слова Балаганова: «И буря на море может подняться, капитан», и сам себе вслух ответил:

— Нет-нет, в открытое море на нашем баркасе идти нельзя. Ни за что, ни за что… ни в коем случае, — и подумал, хорошо, что он поплыл в Ейск один. И никто из его друзей не видит, в каком он беспомощном состоянии.

Так мучаясь, он только к утру почувствовал облегчение, когда «Азов» вошел в спокойные воды устья Кальмиуса и причалил к пирсу морского вокзала Мариуполя.

Великий комбинатор, предприниматель, кладоискатель и большой мечтатель переболел морской болезнью так, что она давала себя знать: в ногах чувствовалась дрожь, отчего походка его была не совсем уверенной. И даже ступая уже по деревянному настилу пристани, ему все казалось, что у него по-прежнему под ногами палуба, норовившая все время выскользнуть из-под его ступней и вот-вот он соскользнет за борт в бурное море.

В порту Бендера никто не встречал, друзья не ведали, когда он вернется. Остап нанял извозчика и, сидя на мягкой рессорной пролетке, указал хозяину, куда его везти.

Под радостный лай, прыгающего вокруг главы дома Звонка, Остап встретился со своими друзьями и сразу же услышал Балаганова:

— Командор, вы нездоровы?

— Козлевич тоже без промедления предложил:

— Может, лекаря вызвать?

— Нет, уже проходит. Морская болезнь меня перекачала. Видите, что на море творится, — указал он в сторону порта. — Штормяга, что надо.

Савва и Исидор, поприветствовав своего капитана, стояли чуть в стороне и сочувствующе смотрели на осунувшееся, выжатое, как лимон, лицо своего начальника.

— Остап Ибрагимович, я тоже когда-то переболел морской болезнью, — покачал головой Мурмураки и добавил — А теперь хоть бы что. Так и у вас, все пройдет.

— Так, хорошо. Команда, марш в наш клуб. А я займусь другими делами, — сказал Бендер.

— Ну что ж, старый лоцман обещал когда вернется вместе с нами поискать предполагаемое место «Святителя». А пока задача такая: поскольку шторм, а в порту, как видите, стоят два иностранных парохода, то займемся некоторым сбытом крупного антиквариата.

— Может, позавтракаете, капитан? — участливо спросил Козлевич.

— Ой, ни слова о еде, Адам, — скривился Остап. — А вы знаете, для сбыта нашего товара, вам, Адам Казимирович, снова придется сыграть роль польского гражданина, а мне побыть вашим переводчиком. Посетим торгсин и предложим кое-что для продажи. Попутно можем подцепить иностранного моряка-охотника, что-нибудь продать ему за валюту.

— Можно, Остап Ибрагимович. Опыт у нас уже имеется, — расправил свои усы Козлевич. — Когда начнем?

— А вот передохну, приведу себя в норму и начнем.

И они начали. Торгсин, как его все называли в народе — торговля с иностранцами, находился в одноэтажном здании недалеко от дома кладоискателей на улице, идущей вдоль моря от вокзала к порту. И хотя магазин покупающий и продающий за валюту был совсем рядом, компаньоны подъехали к нему на своем сверкающем лаком и никелем «майбахе». За рулем сидел уже испытанный в вождении автомобиля Балаганов, а на заднем сидении с представителем консульства — Козлевичем сидел великий комбинатор Остап Бендер. С собой они привезли не мешок, а чемодан с антиквариатом. Здесь были различные старинные сосуды, кувшины, киверы, нагрудные украшения размером от плеча до плеча, два пистолета кремневых, ружье с инкрустированным прикладом, чехол для кинжала, сабля в ножнах и еще много другого.

Когда автомобиль подъехал к торгсину, сильно шумя мотором, как было указано великим театралом шоферу-стивидору, то Бендер заметил, как в окнах магазина возникли лица продавцов-дельцов, с интересом смотревших на прибывших.

Остап выскочил из машины и торопливо открыл дверцу для важного господина, выходящего из автомобиля, — Козлевича. Адам проследовал в магазин, а Остап услужливо потащил за ним тяжелый чемодан.

В магазине их радушно встретили продавец и сам заведующий торгсина. Козлевич заговорил по-польски длинно и Остап тут же пояснил, что представитель польского консульства приветствует советскую торговлю и желает кое-что продать и купить.

Начался осмотр принесенного товара, оценка его, а затем и предложение предметов старины, имеющихся в магазине. Козлевич тараторил на польском, а Остап едва успевал переводить, а вернее, говорить нужные им слова для совершения сделки. Все шло так же как и в водопроводной конторе, только с другой целью. Продавались громоздкие, крупные предметы, а покупались миниатюрные: образки, золотые и серебряные монеты, нательные крестики, цепочки и даже кольца. Расчет шел на вырученные деньги от продажи с добавлением денег наличных, имеющихся у компаньонов. Когда торг был закончен и компаньоны в сопровождении заведующего вышли к машине, то увидели, что шофер «майбаха» что-то читает.

Распрощавшись с провожающим их дельцом торгсина, компаньоны отъехали и Балаганов протянул листок, который он читал со словами:

— Прочтите, командор, и вы, Адам Казимирович. Какой-то мужчина бросил мне эту листовку.

Бендер с явным удивлением прочел вслух:

— Торгсин — это торговля с иностранцами, но расшифровывается так: «Товарищ, остановись! Россия гибнет, Сталин измучивает народ. Не сдавай, не продавай за бесценок предметы старины — культурное достояние народа!» Вот это да! — воскликнул Бендер и протянул листовку Козлевичу. — Читайте, Адам.

— Я знаете что думаю, командор? — сказал Балаганов, вполне профессионально ведя по улице автомобиль. — Если возле торгсина ведется подпольная агитация…

— Вы меня радуете, Шура, что выучились думать, — с улыбкой смотрел на своего рыжеволосого друга Остап. — Ну-ну, продолжайте, шофер и стивидор, — затем сказал Бендер, когда Балаганов объехал, едущие по улице, две телеги.

— Что там, у торгсина, как я заметил, шатаются агенты легавых, этих самых энкавэдистов, командор.

— Верно, братцы, верно, нам туда не следует больше соваться, — подтвердил Козлевич. — Раз есть ядие, то найдется там и противоядие. Хорошо, что так все обошлось.

— Резонно, камрады, резонно. Но мы удачно избавились от громоздкости, и удачно приобрели ценную мелкоту. Нет, это… — хотел было произнести свою любимую фразу Бендер, но за него досказал Балаганов:

— Не Рио-де-Жанейро, друзья!.. — и рассмеялся.

Когда приехали домой, Бендер сказал:

— Как только утихнет шторм, Балаганову и Козлевичу усиленно заняться изучением морского дела. Адаму Казимировичу ходовым испытанием наших «Алых парусов», а вы, Шура, будете учиться гребле. Я же, детушки мои, займусь изучением теории водолазного дела, до возвращения из санатория Приходы.

— Принимается к исполнению, капитан, — кивнул Козлевич.

Все трое начали внимательно рассматривать то, что они накупили в торгеине и после этого Остап вдруг сказал:

— А не покушать ли нам, камрады?

— Конечно, конечно, капитан! — засуетился Козлевич, весело взглянув на пришедшего в норму их предводителя.