ни увидели, что Лев расхаживает взад и вперед по пустой земле, и услышали совсем иную песню. Она была тише и ритмичнее по сравнению с той, которой он вызвал к жизни звезды и солнце. В ней чувствовалась нежная, журчащая, слегка пульсирующая мелодия. Там, где он расхаживал и пел, долина начала понемногу зеленеть от пробивающейся травы. Трава растекалась во все стороны от Льва, как зеленое половодье, заполняя все низины. Потом поползла вверх по склонам невысоких холмов, затем начала быстро подниматься по склонам гор, делая этот юный мир с каждой минутой все более ласковым и приветливым. Вскоре можно было уже слышать, как ветерок тихонько шелестит в траве. Склоны гор вверху потемнели от вереска. В долине обозначились пятна какой-то более грубой и ершистой зелени. Дигори не мог понять, что это такое, пока такие пятна не появились совсем рядом с ними. Это были маленькие колючие растеньица, которые сразу же выбрасывали из своих стебельков десятки побегов. Эти побеги тут же покрывались листочками, их становилось все больше и больше. Они стремительно росли — не менее двух дюймов в секунду. Вокруг наших путешественников кустилось уже не менее десятка таких созданий. И когда они по высоте сравнялись с Дигори, он наконец понял, что это такое.

— Деревья! — крикнул он.

Но, как рассказывала потом Полли, к величайшей досаде, им не дали возможности спокойно наблюдать и любоваться всеми этими чудесами. Не успел Дигори крикнуть: «Деревья!», как ему пришлось тотчас же отскочить в сторону, потому что дядя Эндрю ухитрился незаметно, бочком, пододвинуться к нему. Еще немного — и его рука оказалась бы в кармане Дигори. Но если бы дядя Эндрю и добился успеха, вряд ли он потом обрадовался бы своей удаче. Он нацеливался на правый карман, потому что до сих пор считал, что зеленое кольцо обязательно вернет его домой. Разумеется, Дигори не хотел расставаться хотя бы с одним из своих колец.

— Стой! — крикнула Колдунья. — Отойди назад! Нет, еще дальше!.. Кто подойдет к мальчишке ближе, чем на десять шагов, — вышибу все мозги!

Она по-прежнему сжимала в руке железную перекладину, которую оторвала от фонарного столба, готовая швырнуть ее в кого угодно. И никто почему-то не усомнился в ее меткости.

— Так! — сказала она, когда дядя Эндрю выполнил ее приказ. — Значит, ты вздумал сбежать с мальчишкой в свой мир, а меня бросить здесь!

От страха характер дяди Эндрю изменился в лучшую сторону.

— Да, сударыня! — заявил он. — Именно это я и намерен сделать, не отрицаю. И вправе поступить таким образом. Ибо вы обращаетесь со мною самым позорным, самым отвратительным образом. Я был с вами очень любезен и доброжелателен, старался сделать для вас все, что было в моих силах. А какова награда? Вы ограбили — и я сознательно употребляю это слово и повторю его сколько угодно раз — вы ограбили в высшей степени почтенного и уважаемого ювелира, к которому я вас привел. Вы назойливо требовали, чтобы я ублажил вас чрезвычайно дорогим — если не сказать бессмысленно, вызывающе хвастливым, — ленчем. И не отступались от своей причуды, хотя мне пришлось заложить в ломбарде карманные часы. Позвольте сказать вам, сударыня, что в нашей семье ни у кого не было привычки посещать ломбарды, кроме моего кузена Эдварда, да и то в период его службы в добровольной конной полиции. А во время этой неудобоваримой трапезы, последствия которой я начинаю чувствовать как раз в этот момент, ваше поведение и речи привлекали нежелательное внимание всех присутствующих. Вы меня публично обесчестили. Я теперь не посмею и близко подойти к тому ресторану. Затем вы совершили нападение на полицию. Вы похитили…

— Да замолчите вы, ради бога, начальник! — оборвал его речь кэбмен. — Дались вам все эти глупости! Вы лучше поглядите и послушайте, что творится, вместо того, чтобы болтать всякую ерунду!

И действительно, вокруг совершалось много такого, что стоило и посмотреть, и послушать. Деревья, которые первыми привлекли внимание Дигори, успели стать взрослыми буками. Их ветви тихонько покачивались. Прохладная зеленая трава искрилась маргаритками и лютиками. Немного поодаль, по берегу реки, густо разрослись ивы. С другой стороны на них вплотную надвигались заросли цветущего шиповника, сирени, диких роз и рододендронов. Лошадь с увлечением щипала восхитительную молодую траву.

А пение Льва и его величавое мерное движение все еще продолжались, что немного встревожило наших путешественников — с каждым поворотом он оказывался к ним все ближе и ближе. Полли все больше и больше интересовалась его пением, ей казалось, что она уловила некую связь между его напевом и тем, что происходило вокруг них. Когда на вершине холмистой гряды, примерно в сотне ярдов от них, возникла линия темных елок, она была уже уверена, что это как-то связано с длинной музыкальной фразой, состоящей из низких и глубоких, как бы подземных нот, которую лев пропел минутой раньше. Когда же он пропел фразу из более легких и светлых тонов, то она уже не удивилась, увидев, как со всех сторон траву усыпали бледно-желтые первоцветы.

С невыразимым трепетом Полли подумала, что все эти вещи «рождаются в львиной голове» (как выразилась она впоследствии). Получалось, что слушая его песни, она тем самым слышала, как он все это изобретал. А потом, поглядев вокруг, можно было увидеть, что это за изобретения. Это так волновало и было так захватывающе интересно, что у нее не оставалось времени, чтобы как следует испугаться. Но и Дигори, и кэбмен испытывали все большую тревогу по мере приближения Льва. Что касается дяди Эндрю, то от испуга зубы у него стучали друг о друга, а колени стали ватными, так что у него не было сил даже убежать.

Но Ядис неожиданно дерзко шагнула навстречу Льву. Тот продолжал свое величавое шествие, не прерывая ни на миг пения, и был уже ярдах в двадцати от них. Она подняла руку и метнула железную перекладину ему в голову.

Никто — и даже сама Ядис — не смог бы теперь помешать ее полету. Перекладина ударила Льва точно промеж глаз, тут же отскочила и с глухим стуком упала в траву. Лев продолжал свое шествие. Его поступь не стала ни на миг ни медленнее, ни быстрее. Нельзя было даже понять, почувствовал ли он этот удар. Теперь, хотя шаги его были совершенно бесшумны, они чувствовали, как земля прогибается под его тяжестью.

Колдунья вскрикнула, бросилась бежать и через несколько секунд пропала среди деревьев. Дядя Эндрю повернулся, намереваясь последовать за нею, но его нога зацепилась за корень, и он упал, растянувшись во весь рост, а лицом угодил в маленький ручеек, который сбегал вниз к реке. Дети застыли на месте, даже не пытаясь бежать. Они не были уверены, что им так уж этого хочется. Лев не обратил на них никакого внимания, хотя его огромная пасть была широко раскрыта, но он по-прежнему пел, а не грозил и не рычал. Он прошел мимо них так близко, что стоило протянуть руку — и можно было бы дотронуться до его гривы. Конечно, детям было страшно, что Лев повернет голову и посмотрит на них. И в то же время, вопреки всякому здравому смыслу, почему-то очень хотелось, чтоб он это сделал. Миновав их, будто они были невидимками и вдобавок лишены какого-либо запаха, Лев прошел еще несколько ярдов и повернул. Снова прошел мимо и, не останавливаясь, прошествовал дальше к востоку.

Дядя Эндрю, кашляя и отплевываясь, кое-как поднялся на ноги.

— Ну, Дигори, — сказал он, — медлить нельзя. Мы избавились на время от этой кошмарной женщины, а чудовищный Лев ушел. Дай мне руку и быстрее надевай кольцо.

— Эй, вы! Держитесь от меня подальше! — крикнул Дигори, пятясь от него. — Не спускай с него глаз, Полли. Лучше иди ко мне. Предупреждаю вас, дядя Эндрю, — ни шагу к нам, а то мы тут же исчезнем.

— Извольте сию минуту сделать то, что вам сказано, сэр! — тоненьким голоском крикнул дядя Эндрю. — Вы скверный, непослушный, дурно воспитанный мальчишка!

— Вот уж нет! — ответил ему Дигори. — Просто мне хочется остаться и посмотреть, что будет дальше. Это же страшно интересно. Раньше мне казалось, что вам очень хочется узнать побольше про другой мир. Что же вам здесь так не нравится, когда вы сюда попали?

— Нравится?! — в негодовании воскликнул дядя Эндрю. — Да вы только гляньте, в каком я состоянии. И это мои лучшие пиджак и жилет — не забывайте об этом!

Вид у него теперь действительно был жалкий и неприглядный. Ибо чем лучше человек оденется вначале, тем хуже будет выглядеть после того, как выберется из обломков вдрызг разбитого кэба, а потом, впридачу, плюхнется в грязный ручей.

— Я уже не говорю о том, — продолжал дядя Эндрю, — что место это нисколько не интересное. Конечно, будь я помоложе… да и то сначала следовало бы послать сюда пару крепких и шустрых парней. Из этих самых охотников за крупной дичью. Конечно, кое-что из этой страны можно сделать. Воздух тут чудесный. Никогда в жизни не доводилось мне дышать таким воздухом. Полагаю, что от него мне станет лучше, если… если окружающая обстановка станет… эээ… благоприятнее. Если бы только я догадался взять с собою ружье… а лучше дальнобойный карабин…

— Только и думаете, как бы вам пострелять из ружья! — сказал кэбмен. — Пойду-ка я лучше поищу, чем вычистить Ягодку. Я уже не раз говорил, что ума у этой коняги побольше, чем у некоторых людей.

И он отошел назад, к Ягодке. Почти сразу оттуда послышался характерный свистящий звук — он начал чистить лошадь.

— Вы что, и в самом деле думаете, что этого Льва можно застрелить из ружья? — спросил Дигори. — Вы же видели — не очень-то он испугался той железной штуковины!

— Да, — вздохнул дядя Эндрю, — при всех ее провинностях она очень решительная женщина! И очень отважная, мой мальчик! Это был очень смелый, прямо-таки героический поступок!

И он принялся потирать ладони и похрустывать костяшками пальцев, словно успел забыть, как запугала его Колдунья, и что она скорее всего где-то неподалеку от них.

— Она поступила просто подло, — сказала Полли. — Что он ей сделал плохого?

— Хэлло! — воскликнул Дигори. — Это что такое?

Он стрелой метнулся вперед и нагнулся, рассматривая что-то в нескольких ярдах от того места, где они стояли.

— Эй, Полли! — крикнул он, обернувшись. — Иди сюда, погляди!

Дядя Эндрю подошел к нему вслед за Полли. Не потому, что ему так уж хотелось посмотреть, но для того, чтобы держаться поближе к детям и, улучив момент, украсть у них кольца. Но когда он увидел то, на что глядел Дигори, у него впервые проснулся настоящий интерес к происходящему. Это была совершенно точная маленькая копия фонарного столба, примерно трех футов в высоту. Прямо на глазах у них столбик удлинялся и утолщался. Он действительно рос, словно был деревом.

— Он ожил, — сказал Дигори. — Загорелся.

При ярком солнце крохотный огонек фонаря был едва различим, но в его свете дети и дядя Эндрю отбрасывали легкие прозрачные тени.

— Замечательно, крайне замечательно! — бормотал дядя Эндрю. — Мне даже не снилось, что может существовать такая могущественная Магия! Да, мы в таком мире, где все оживает и растет — даже фонарный столб! Интересно, из какого семени он вырос?

— Неужели не понимаете? — спросил Дигори. — Это то самое место, куда упала перекладина. А перекладину Ядис открутила от фонарного столба у нас под окном! Она воткнулась в землю, и теперь из нее растет новый фонарный столб.

Пока Дигори говорил, столб вытянулся выше него.

— Это изумительно! И поразительно важно! — сказал дядя Эндрю, потирая свои ладони сильнее, чем обычно. — Хо-хо-хо! Они смеялись над моей магией! Эта дура, моя сестра, считала меня сумасшедшим! Хотел бы я послушать, что они скажут теперь! Я открыл мир, который буквально распирает от жизни и роста! Колумб!.. Впрочем, из-за чего, собственно, они так носятся с Колумбом? Что такое вся его Америка по сравнению с этим! Коммерческие возможности этого края поистине безграничны! Стоит только принести сюда несколько кусков старого железа со свалки и закопать их в землю, и они выйдут наружу новехоньким паровозом, военным кораблем — всем, чем угодно! Мне они ничего не будут стоить, но в Англии я смогу получить за них полную цену! Я стану миллионером! Но главное — какой тут климат! Я уже чувствую, что сбросил добрых двадцать лет. Я могу постоянно убегать сюда, как на дачу. А если выстроить здесь приличный санаторий, то можно будет брать с человека за год, проведенный здесь, этак тысяч двадцать. Правда, тогда мне придется кого-то посвятить в тайну… и не одного… Но сначала надо будет застрелить этого зверя.

— Вы точно такой же, как и ваша Колдунья, — сказала Полли. — Только и думаете, как бы кого-нибудь убить.

— И я наконец-то буду вознагражден за все, — не слушая ее, продолжал дядя Эндрю. Он полностью ушел в свои счастливые грезы. — Еще неизвестно, сколько я проживу, если поселюсь здесь. Шестьдесят лет — разве это возраст для мужчины? Не удивлюсь, если в этой стране я не состарюсь ни на один день, сколько б ни прожил. У меня просто голова кружится! Ведь это же настоящая Страна Юности!

— Ох! — вскричал Дигори. — Страна Юности! Вы и в самом деле думаете, что это она?

Потому что при этих словах он сразу же вспомнил, что сказала тетя Летти той леди, которая принесла виноград, и сладость надежды закружила и его голову.

— Дядя Эндрю! — спросил он. — Вы думаете, тут можно найти то, что вылечит мою маму?

— Что ты болтаешь? — отмахнулся дядя Эндрю. — Тут тебе не аптека. Я говорю о том…

— Вам на нее наплевать! —закричал Дигори. — Вы и двух пенсов не отдадите за то, чтоб ей стало лучше! — Он совершенно разъярился. — А вам стоило бы хоть немного подумать о ней! Она же не только моя мама — она и ваша родная сестра!.. Ну, ладно, вижу, что с вами говорить об этом бесполезно! Лучше уж пойду и спрошу самого Льва, не может ли он мне помочь!

И отвернувшись от них, он быстро зашагал прочь. Полли помедлила с минуту, а потом пошла за ним.

— Эй, вы! Стойте! Вернитесь назад! Этот мальчишка просто рехнулся! — закричал им вслед дядя Эндрю.

Но ему пришлось последовать за детьми, держась на расстоянии и боязливо оглядываясь по сторонам: ему равно не хотелось оказаться ни слишком далеко от зеленых колец, ни слишком близко ко Льву.

В несколько минут Дигори дошел до опушки леса и там остановился. Лев все еще пел, но теперь его пение снова изменилось. В нем было гораздо больше того, что мы называем мелодией, но главное, в его песне появилось нечто страстное, неистовое, буйное. От ее звуков в душе рождалось неодолимое желание бегать, прыгать, карабкаться вверх по деревьям. Мелодия вселяла желание бросаться на другие существа — то ли для того, чтобы крепко сжимать их в объятиях, то ли затем, чтобы вступить с ними в бой, то ли растерзать… От этих обрушившихся на него чувств лицо Дигори вспотело и раскраснелось. Даже на дядю Эндрю песня Льва произвела некоторое действие. Дигори слышал, как дядя Эндрю сказал:

— Да, сэр, она очень смелая и энергичная женщина. Какая жалость, что у нее такой несносный характер. Но она чертовски красивая женщина, сэр, что бы там ни было. Чертовски красивая женщина!

Но действие песни на этих двух людей не шло ни в какое сравнение с тем, что она сделала с местностью.

Можете ли вы себе представить, как обширная, поросшая травой равнина вдруг забулькала, словно кипящая вода в котле? Мне кажется, что это будет самым точным описанием того, что последовало.

По всей равнине начали вспухать бугорки самых разных размеров: от маленьких — величиной с кротовую кучку, до средних — величиной с тачку, и самых больших — с деревенский коттедж. Бугры эти ходили ходуном и раздувались до тех пор, пока не лопались. Тогда из каждого бугра выбиралось на свет какое-нибудь животное, отряхиваясь от облепившей его земли. Кроты, выбиравшиеся из маленьких бугорков, были точь-в-точь как те кроты, которых можно увидеть в Англии. Из других бугров высунулись головы собак и сразу же залаяли, а потом начали с трудом протискиваться наружу, как будто старались пролезть сквозь узкую дыру в живой изгороди.

Самое удивительное зрелище представляло появление оленей. Потому что, как вы понимаете, сначала на поверхности появлялись их ветвистые рога, и, пока не вышло все остальное, Дигори думал, что тут пробиваются какие-то новые странные деревья. Лягушки, вылезшие из земли неподалеку от реки, сразу же запрыгали к ней, с плеском плюхнулись в воду и громко, радостно заквакали. Пантеры, леопарды и прочие похожие на них звери, сразу же уселись на задние лапы и принялись счищать с себя налипшую землю и приглаживать свои красивые яркие шубы. Покончив с этим делом, они направились к деревьям, встали перед ними на задние лапы и принялись точить когти передних лап о стволы.

Птицы тучами взмывали вверх и оттуда ливнем обрушивались на ветви деревьев. Пчелы, не желая терять ни минуты, принялись деловито обследовать цветы. Но самым великолепным был тот момент, когда с гулом треснули самые большие бугры — как при небольшом землетрясении — из них вышли покатые спины, большие мудрые головы и толстые ноги, будто одетые в мешковатые брюки. Это были слоны. Теперь уже нельзя было расслышать песню Льва, потому что со всех сторон каркали, ворковали, кукарекали, кричали, ржали,лаяли, кашляли, чирикали, блеяли, мычали и трубили.

Дигори не мог больше слышать Льва, но он мог его видеть. Лев был такой большой и яркий, что от него невозможно было оторвать глаз. Другие звери, казалось, совсем его не боялись. Позади Дигори послышался дробный перестук копыт, а мгновение спустя мимо него протрусила старая кляча кэбмена и присоединилась к другим зверям. Общая атмосфера подействовала на нее так же, как и на дядю Эндрю. Она уже не была жалкой, изможденной клячей, как в Лондоне. Теперь она высоко поднимала ноги и очень прямо держала голову.

Похоже, Лев и в самом деле замолчал — в первый раз за все это время. Он по-прежнему расхаживал взад и вперед среди животных, как бы обнюхивая их, время от времени касаясь носом то одного, то другого зверя. Дети обратили внимание, что таким образом он отметил только по паре представителей одного и того же вида животных. Так, из всех бобров он коснулся носом только двоих, из всех леопардов — тоже только двоих, из всех оленей — только одного рогатого самца и одной лани, оставив непомеченными всех остальных. Из некоторых видов животных он не отметил никого.

Те пары, которых он касался, сразу же оставляли своих сородичей и шли за ним следом. Наконец он остановился. Все отмеченные существа встали вокруг него, образовав широкий круг. Остальные же, которых он не выделил своим прикосновением, сразу разбрелись во все стороны. Избранные животные, не обращая внимания на своих сородичей, остались в полной тишине. Они застыли на месте, устремив неподвижные и напряженно внимательные взгляды на Льва. В первый раз за весь день в этом мире воцарилось абсолютное молчание, нарушаемое только говором бегущего ручья. Сердце Дигори неистово колотилось. Он чувствовал, что перед ним сейчас свершается нечто в высшей степени торжественное. Он не забыл про свою маму, но чувствовал, что даже ради нее нельзя прервать происходящее.

Лев, чьи глаза, казалось, совсем не мигали, смотрел на зверей так пристально и неподвижно, как будто хотел испепелить их взглядом. И вот звери начали понемногу меняться. Самые маленькие из них — кроты, кролики и тому подобные — вдруг начали расти на глазах. Самые большие — особенно заметна была эта перемена у слонов — чуточку уменьшились. Все они склонили головы набок, точно изо всех сил вслушивались в какие-то слова, поглотившие все их внимание. Лев открыл свою пасть, но из нее не вылетело ни звука. Он только сделал выдох — долгий и теплый выдох — и Дигори показалось, что все звери закачались под ним, как деревья раскачиваются под ветром. Где-то очень высоко у них над головами зазвучала далекая, чистая, спокойная и суровая музыка — это за голубой вуалью небес снова запели звезды. Потом откуда-то — то ли с неба, то ли от Льва вылетела стремительная молния, которая ослепила всех, но никого не сожгла. И тут глубокий, мощный голос изрек:

— Нарния! Нарния! Нарния! Проснись! Люби, Думай, Говори! И да населят тебя разумные деревья! И да будут в тебе говорящие животные! И пусть в водах поселятся боги!