егко, на цыпочках, Шаста пробежал по крыше. Она обжигала босые ступни. Ему понадобилось всего несколько секунд, чтобы вскарабкаться вверх по стене, а когда он добежал по ней до угла и заглянул вниз, то увидел узкую улочку, откуда на него пахнуло зловонием. Почти у самой стены лежала куча мусора — все так, как объяснял ему принц. Прежде чем спрыгнуть, он огляделся, чтобы отсюда, сверху, выбрать направление, куда бежать дальше.

Судя по всему, он сейчас находился чуть ли не на самой вершине города-острова Ташбаан. Куда бы он ни поворачивался, все было ниже по склону — плоские крыши над другими плоскими крышами. И так — до городской стены с башнями и до северных ворот города. Сразу за стеной сверкала река, а за рекой — невысокий откос, сплошь покрытый садами. За зеленой полосой садов начиналось нечто такое, что он никогда не видел, — ровная желтая поверхность, уходящая вдаль на много миль, слегка рябящая, как море. За нею, в подернутой дымкой дали, у самого края горизонта виднелась огромная голубоватая полоса, бугорчатая, с иззубренными, как у пилы, краями. На некоторых, более крупных зубцах, сверкали крохотные белые шапочки.

— Это пустыня, а за нею горы, — догадался Шаста.

Он спрыгнул на кучу мусора и побежал по узкому извилистому переулку, ведущему вниз по склону холма. Оттуда он попал на широкую улицу, где народу было побольше. Но никто не удостаивал своим вниманием маленького босого оборванца, который сломя голову бежал куда-то вниз. Тем не менее он чувствовал себя тревожно и неуверенно, пока, свернув за очередной угол, не оказался перед городскими воротами. Здесь он снова попал в давку, и ему пришлось немало потолкаться, потому что многие спешили поскорее выбраться из города. На мосту за воротами толпа превратилась в плотную, медленно продвигающуюся очередь. От воды с обеих сторон моста тянуло свежестью, которая показалась ему просто восхитительной после вони, жары и толкотни Ташбаана.

Когда Шаста добрался до конца моста, окружавшая его толпа начала стремительно таять. Люди быстро сворачивали либо влево, либо вправо и растекались по дорогам вдоль берега реки. Он продолжал идти прямо по дороге, ведущей на север между садами. Ею, судя по всему, пользовались не так уж часто.

Вскоре Шаста остался совсем один и, наконец, выбрался на вершину берегового откоса. И остановился, пораженный представшей перед ним картиной. Казалось, он разом переступил границу обитаемого мира — через несколько футов от него трава исчезала совершенно, и начинались пески — бесконечные пески. Песок был немного похож на морской, но крупнее и грубее, потому что его никогда не омывала и не сортировала вода. У самого горизонта смутно синели горы — только теперь они казались еще дальше, чем недавно, с вершины холма.

С великим облегчением Шаста увидел, что до Гробниц отсюда было не более пяти минут ходьбы. Их на самом деле оказалось трудно с чем-либо спутать. Они выглядели точно так, как их описывал Бри, — оплывшие громады обветренного камня, похожие на пчелиные ульи, — только огромные и чуть поуже. Солнце как раз садилось позади них, и на фоне заката они поражали угрюмостью и зловещей чернотой.

Мальчик повернул на запад и побежал к Гробницам, вглядываясь на бегу, нет ли там его друзей. Заходящее солнце светило ему прямо в лицо, и он почти ничего не видел. «К тому же, — говорил он себе, — они должны быть с дальнего края Гробниц, а не с этой стороны, где их всякий может увидеть из города».

Гробниц было с дюжину — сплошные груды камня с единственным входом, низким и сводчатым, за которым зияла кромешная тьма. Поставлены они были без всякого порядка, так что Шаста потратил много времени, чтобы обойти со всех сторон каждую — и убедиться, что никого здесь нет. Никого. И ни звука, потому что здесь, на краю пустыни, не было ничего живого. Наконец солнце село.

И вдруг откуда-то со стороны города донесся жуткий звук. Сердце Шасты заколотилось так, что чуть не выскочило из груди. Ему пришлось прикусить язык, чтобы не завопить от ужаса. Но уже в следующий миг он понял, что это такое. Это трубили трубачи на стенах Ташбаана, возвещая закрытие ворот.

«Не надо быть таким отъявленным трусом, — сказал себе Шаста. — Я уже слышал их сегодня утром».

Но одно дело слышать это утром, когда рядом друзья, и совсем другое — услышать этот звук теперь, перед наступлением ночи, когда остался совсем один на краю пустыни, за запертыми воротами. Ворота закрыты, и, значит, уже нечего рассчитывать на встречу сегодня вечером.

«Может, они остались в Ташбаане на ночь, — думал Шаста, — а может, уже ушли. Без меня. Аравис на это вполне способна… Но Бри не мог бы меня оставить. Нет, не мог. Тогда где же он?»

Надо сказать, что Шаста был несправедлив к Аравис. Конечно, она была надменна, а при случае и совершенно безжалостна, но в то же время надежна. Она никогда бы не бросила спутника, даже такого, кто был ей лично неприятен.

Когда Шаста понял, что ему придется провести ночь одному (а вокруг становилось все темнее и темнее), место это совершенно ему разонравилось. Молчаливые каменные громады вселяли в него какое-то странное и тревожное чувство. Шаста крепился и изо всех сил старался не думать о вурдалаках, но его хватило ненадолго.

— Ой-ой! Помогите! — завопил он, потому что ноги его коснулось что-то мягкое.

Не стоит винить его за этот крик. И вам стало бы не по себе, если бы в такое время да в таком месте кто-то или что-то, совершенно бесшумно подойдя сзади, коснулось вас. А ведь он был уже испуган и ожидал, что в любую минуту может произойти нечто ужасное… Шаста так перепугался, что даже не мог бежать. Он сейчас предпочел бы лучше встретиться с кем угодно, чем оказаться среди угрюмых громад, где покоились Древние Цари, чем метаться меж этих Гробниц и чувствовать, что из тьмы за тобою кто-то следит, чем прислушиваться, не гонится ли кто, даже не смея обернуться. И все-таки он сделал самое разумное в его положении: он обернулся. Сердце его снова бешено заколотилось, на этот раз от облегчения. Это была всего лишь кошка.

Стемнело уже так, что Шаста не мог ее как следует разглядеть — лишь заметил, что кошка очень большая, важная и даже величавая. Казалось, она прожила здесь много-много лет, совсем одна. Она смотрела так, будто знала какую-то великую тайну, но никому не собиралась открывать ее.

— Кисанька, — обратился к ней Шаста. — Ты, случайно, не говорящая?

Кошка поглядела на него еще серьезнее, чем прежде, потом пошла куда-то, и Шасте ничего не оставалось, как последовать за нею. Она повела его сквозь скопление Гробниц к дальнему их краю, обращенному к пустыне. Там она села, прямая как стрела, и обвила хвостом свои лапы. Она сидела, обратив глаза к пустыне и Нарнии, как будто следила за каким-то врагом. Шаста улегся с нею рядом так, что она оказалась у него за спиной, а лицом повернулся к Гробницам. Когда очень страшно, лучше всего глядеть в лицо грозящей опасности, имея за спиной нечто спокойное, теплое и надежное. Песок показался бы вам не очень удобным ложем, но Шаста не одну неделю спал на голой земле и не обращал внимания на такие пустяки. Вскоре он уснул, хотя даже во сне не переставал гадать, что могло приключиться с Бри, Хвин и Аравис.

Неожиданно он проснулся — от крика, какого никогда прежде ему не доводилось слышать.

— Наверно, приснилось, — успокаивал он себя. — Это же ужас что такое.

Он почувствовал, что кошки у него за спиной больше нет, и это ему не понравилось. Шаста продолжал лежать неподвижно, не открывая глаз — он чувствовал, что испугается еще сильнее, если откроет их и увидит Гробницы и всю эту местность: примерно так, как мы с вами, проснувшись среди ночи от чего-то непонятного, остались бы лежать под одеялом, крепко зажмурив глаза. И тут крик повторился — хриплый, визгливый вой, огласивший пустыню у него за спиной. Ему пришлось сесть и открыть глаза.

Ярко светила луна. Гробницы были намного больше и намного ближе, чем он ожидал. Под луною они казались мертвенно-серыми. В этом свете они пугающе напоминали сгорбленных, уродливых великанов, закутанных в бесформенные серые одеяния, скрывавшие их лица. Не так-то приятно было знать, что придется провести рядом с ними всю ночь, совсем одному. Но как ни страшен был этот вид, душераздирающий вой доносился с другой стороны, из пустыни. Шаста повернулся спиной к Гробницам (хотя заставил себя сделать это с большим трудом) и начал вглядываться — нет ли кого на песчаной равнине? Ужасный вопль прозвучал снова.

— Надеюсь, на этот раз не львы, — пробормотал Шаста.

Действительно, эти вопли были совсем не похожи на львиный рев, который Шаста слышал в ту ночь, когда они встретили Хвин и Аравис. На этот раз кричал шакал, но Шаста этого не знал, а если бы и знал, то встреча с шакалом его вряд ли бы обрадовала.

Вопли повторялись все чаще и раздавались все ближе.

— Кто бы там ни был, он не один, — послушав, решил Шаста. — И они приближаются.

Я думаю, если бы он был в состоянии рассуждать более или менее хладнокровно, то просто пошел бы через Гробницы ближе к реке — туда, где тянулись сады и были дома, и куда вряд ли осмелились бы подойти дикие звери пустыни. Но ведь там, в Гробницах, были, как он думал, вурдалаки! Идти через Гробницы означало пройти еще раз мимо тех черных отверстий. А из них мог выйти кто угодно…

Шаста и сам понимал, что этот страх, скорее всего, глупость, но чувствовал, что ему легче встретиться с дикими зверями, чем с теми. Но чем ближе раздавались вопли шакалов, тем страшнее ему становилось. И Гробницы казались уже не такими страшными. Он совсем собрался, пока не поздно, бежать к реке, но внезапно в поле его зрения стремительным прыжком ворвался какой-то зверь. Лунный свет падал на зверя сзади, поэтому виден был лишь его огромный силуэт. Шаста не мог понять, кто он — огромный, с лохматой головой, передвигающийся на четырех ногах. Похоже, на Шасту он совсем не обратил внимания, потому что неожиданно остановился, повернул голову к пустыне и заревел — да так, что ему ответило гулкое эхо Гробниц, а с ног Шасты сдуло песок. Вопли тварей сразу смолкли, и Шасте показалось, что он слышит дробный топоток убегающих ног. Потом громадный зверь обернулся и направился к Шасте.

— Это лев. На этот раз лев, — думал Шаста. — Мне конец. Хотел бы я знать, сильно он меня изранит? Или сразу насмерть? Интересно, что делается с людьми после смерти? Он уже здесь!

Мальчик закрыл глаза и стиснул зубы.

Но вместо ожидаемой от зубов и когтей боли он почувствовал лишь, как что-то теплое укладывается у его ног. Он открыл глаза и сказал:

— Ой, он совсем не такой большой, каким казался. Наполовину меньше… Да нет, вчетверо меньше… Гляди-ка! Это же всего-навсего кошка! Наверно, мне все приснилось: я же видел, что она ростом с лошадь.

Снилось ему все это или нет, но то, что теперь лежало у его ног и смотрело на него, смущая его душу, большими, зелеными, немигающими глазами, действительно было кошкой. Хотя, надо сказать, такой огромной кошки он еще никогда не видал.

— Ох, кисанька! — сказал Шаста дрожащим голосом. — Как хорошо, что это ты. Мне снился просто жуткий сон!

И он снова улегся так, чтобы за спиной была кошка, как в начале ночи. Ее живое тепло растекалось по его телу.

— Сколько бы я еще ни прожил, — сказал вслух Шаста, — никогда не сделаю ничего плохого ни одной кошке. А раньше делал. Тому старому бездомному коту, полумертвому от голода. Он был шелудивый, и я бросил в него камнем, чтобы отогнать… Ой! Что ты делаешь! Прекрати!

Он вскрикнул, потому что кошка извернулась и запустила когти ему в тело.

— Ну и ну! — сказал он. — Вряд ли ты поняла, что я тебе сказал.

Тут же он снова задремал.

Когда наутро проснулся, кошки уже не было. Солнце стояло высоко, и песок успел стать горячим. Шасту разбудила сильная жажда. Он сел и протер глаза. Пустыня стала ослепительно белой. Хотя сюда доносился слабый городской гул, но само место, где он сидел, было очень тихое. Он посмотрел влево на запад, чтобы солнце не било ему прямо в глаза. Горы по ту сторону пустыни обозначились так ясно и резко, словно до них можно было добросить камнем. Он обратил внимание на голубую гору, заканчивающуюся двумя пиками, и решил, что это и есть гора Пир.

— Если Ворон сказал правду, то нам надо двигаться в ту сторону, — сказал Шаста. — Значит, когда придут остальные, не надо будет терять время, определяя, куда идти.

Босой ногой он прочертил в песке прямую, глубокую, хорошо заметную борозду, которая указывала прямо на гору Пир.

Потом он задумался, как раздобыть что-нибудь поесть и попить. Он рысцой побежал сквозь скопление Гробниц обратно к реке. Днем, при солнечном свете, все они выглядели самыми обыкновенными заброшенными строениями, и он удивлялся — чего он так испугался ночью?

Шаста спустился вниз, к полосе возделанной земли на берегу реки. По дороге ему попалось всего несколько человек — совсем немного, потому что городские ворота были давно открыты, и народ, собравшийся перед ними с утра, уже был в городе. Поэтому ему не составило особого труда совершить небольшой «рейд» (как назвал бы это Бри) — то есть перелезть через садовую ограду и выбраться обратно с тремя апельсинами, дыней, горстью фиг и большим гранатом.

Покончив с трапезой, он спустился к реке, стараясь выбрать заводь, которую не видно с моста, и напился. Вода была приятна на вкус и такая прохладная, что он сбросил с себя грязную, пропотевшую одежду и спрыгнул с берега в воду. Разумеется, Шаста, прожив всю жизнь на морском берегу, выучился плавать едва ли не раньше, чем ходить. Выйдя из воды, он лег на траве и начал через реку разглядывать Ташбаан — такой великолепный, могучий, сверкающий, но, как он знал, и опасный.

Вдруг ему пришло в голову, что друзья подошли к Гробницам как раз в то время, пока он купался («и, наверно, уже ушли без меня, с них станется!»). Поэтому он вскочил, испуганный, поспешно натянул на себя одежонку и стремглав побежал назад. Добежав до Гробниц, он снова весь вспотел и захотел пить. Так что, можно считать, купание его оказалось совершенно бесполезным.

Как и всякий день, который мы проводим в одиночестве, дожидаясь кого-нибудь, — этот день, казалось, состоял из доброй сотни часов. Шасте оставалось сидеть в тени и думать. Думал он действительно много, но даже мысли в одиночестве текли медленно. Чаще всего он думал о Нарнии и Корине. Ему хотелось знать, что произошло, когда король и другие нарнианцы узнали, что мальчик, лежавший на диване и выслушивавший все их планы, не был настоящим Корином. Ему было неприятно думать, что эти славные люди могли принять его за шпиона и предателя.

Солнце медленно, очень медленно поднималось, а потом еще медленнее начало клониться к закату. Но никто не приходил и ничего не происходило. Шаста испытывал все большую тревогу. Он вдруг вспомнил, что, когда они условились дожидаться друг друга у Гробниц, никто не уточнил, а сколько же времени надо ждать. Не может же он дожидаться их здесь до конца своей жизни. А скоро снова стемнеет, и ему придется провести здесь еще одну ночь — такую же, как и прошлая.

Эта перспектива заставила его серьезно задуматься. В голову приходил один план за другим. Наконец он остановился на самом скверном из них. Шаста решил подождать, пока совсем стемнеет, потом снова вернуться к реке, набрать дынь, сколько сумеет унести, и затем одному направиться к горе Пир по линии, которую он утром прочертил на песке. Разумеется, это была никчемная идея, и если бы он прочитал про путешествия в пустыне столько книг, сколько мы с вами, она бы ему и в голову не пришла. Но за всю жизнь Шаста не прочел ни одной книжки.

А до захода солнца случилось еще кое-что. Шаста, уже ничего не ожидая, сидел в тени одной из Гробниц и, случайно повернув голову в сторону города, увидел, как оттуда идут к нему две лошади. Сердце его бешено заколотилось — он сразу узнал Бри и Хвин. Но тут же сердце его оборвалось — вела их не Аравис, а совсем чужой человек, в красивой одежде, с оружием — по виду доверенный раб какого-нибудь знатного семейства. Бри и Хвин больше не были выряжены под вьючных лошадей — они были в своих прежних нарядных седлах и уздечках. Что все это значило?

«Это ловушка, — думал Шаста. — Аравис попалась, ее, может быть, пытали, и она выдала остальных. Чего еще ждать от девчонки?.. Они думают, что я подбегу к ним, заговорю с Бри и Хвин. Тогда они схватят и меня!.. А если не подбегу, может быть, потеряю последний шанс увидеться с ними… Ох, если б знать, что там на самом деле случилось!»

Он спрятался за Гробницей, но через каждые несколько минут выглядывал и спрашивал себя, что в его положении хуже — подойти или не подойти?